4.2.

      "В бордель мы, дескать, заглядываем для конспирации и без охоты".       "Пусть спросят у работниц, сколько в нас охоты", — задорно отпирался Лотар, вспоминал четыре года Союза Барышень и их непотребных сплетен.       Никогда Лотар и Юлиус не вызывали девушек в резиденцию; тем отправляли координаты номеров в гостиницах и отелях. Никогда они не разглашали имена и должности при звонке; услугу оплачивали через "доверенных лиц", а себя обычно описывали "опытными и энергичными уроженцами столицы". Никогда они не приглашали определённых дам, список их любимиц не был известен ни сутенёру, ни самим дамам; полагались на выбор борделя и на случайность. В первые годы Лотар поспешил с выводами насчёт проституток и людей, склонных к этой профессии, и смягчил приговор, именем закона помиловал их право на потомство, приказал снять с учёта граждан, уличённых в половой неумеренности.       Располагались к ночи — к часу после полуночи, "ночи" по меркам сумеречной Новосаксонии — на одном этаже и не встречались, не переписывались больше, пока каждый не насытится женским обществом. Они сами удивлялись гостьям не меньше, чем гостьи ими; становились постоянными клиентами у одних, вводили других в оторопь разоблачением инкогнито.       Лотар не услышал, как денщик принял секс-работницу, будто двери распахнулись синхронно и оба как по команде забыли друг о друге. Невзрачная блондинка с хвостиком, земное обличье Кротости в открытом и всюду укороченном наряде, остолбенела на пороге. Она принадлежала ко второму типу. Лотар мягко подманил её к постели.       — Тут по звонку в любое время суток приносят бутылку вина, она входит в стоимость номера.       — Я не пью на работе, — прошелестела девица и прошмыгнула к нему, упала на край кровати, будто её колени подломились.       — Да, у меня отдых, у вас работа... Твои коллеги часто пренебрегают этим правилом.       — Да... — О раскрепощении не говорила ни одна жилка её лица и тела. — С чего вы хотите начать? Господин доктор Мейендорф.       — Просто "господин". Я требую и отдаю приказы дни напролёт, так что сегодня, пожалуйста, требуйте вы от меня.       — Я не... — Она искала, как лучше выразить отказ. — Я не могу знать ваши предпочтения и табу, господин.       — Они у нас не отличаются. Всё, что запрещено законом и не показывают даже в ночном эфире.       — Меня не готовили к этому... Я обучена только подчиняться.       — Так отпусти же фантазию в полёт, теперь ты правишь бал! Примени всё, что принесло удовольствие лично тебе. Как к тебе подойти, что сделать? Я могу ублажить тебя, если попросишь, и мне будет приятно.       — Я не знаю. Я не могу.       — Ты в порядке? — Он приготовился смахивать слёзы с её чистого персикового лица. Она затряслась в его нежных, терпеливых объятиях, но не заплакала. Её голос дрожал, а губы прерывисто хватали воздух. — Ты меня боишься?       — Да!       — Оставить тебя одну ненадолго?       — Делайте что хотите! Я... Я попрошу, ч...чтобы в-в-вам вернули деньг-ги.       — Не надо. Тогда дай мне просто пообниматься. Целомудренно, никуда не спеша. Этого я тоже хочу. Если это тебя успокоит.       Она не ответила, не оглушила. Отдышалась, перевела дыхание и попыталась сказать:       — Д-делайте ч-што надо. Что все мужчины дел-лают. Я н-н-не м...могу прик-казыв-в-вать.       — Как скажешь, как скажешь... — Он отстранился, встал на колени в раздумье, с чего начать — и возможно ли начало при таком душевном состоянии его подруги на одну ночь.       — В-вы пожалуетесь в борд-дель на меня?       — Нет-нет, ни в коем разе. Всякое бывает. Это первый твой заказ?       — Да.       — Ты девственница?       — Н-нет.       — Ты не по своей воле устроилась?       Она помолчала, ни разу не поднесла салфетку или край одеяла к глазам.       — Ты учишься?       — Н-нет, — ответ дался ей непросто.       — Это единственный твой заработок?       — Да.       Из плавной располагающей беседы он почерпнул мало, особенно о родителях барышни. Чтобы не терять оплаченного времени, они раскопали настольные игры в комодах и в ящиках гардеробов.       Лотар быстро обнаружил в современных головоломках в сути те же правила и стратегии, что и в популярных играх трёх последних веков. Юная Урсула словно знала эти игры с пелёнок, Лотар распалился азартом в попытках уделать её прыткий талант, захватить её очки или засыпать своими карточками. Проститутка немного расслабилась, видя диктатора в хорошем расположении духа, и разделась на случай, если Лотар, первый из бесчисленных, пожелает возбудиться от вида её тонкого, почти пубертатного тела.       Юлиус постучал в разгар битвы умов, Урсула сжалась в комок спиной ко входу. "Мы заняты, я доплачу со своего. Уезжай один", — крикнул ему Лотар.       — Он не хочет присоединиться? — зажурчала она, но заместитель молча зашагал к лифту. Партнёр аккуратно заговорил:       — Гениальность передаётся по материнской линии. Ты думала о том, чтобы стать матерью?       — Нет.       — Иные приоритеты? — и тем временем пощипывал и выбрасывал карточки с цифрами из закрытой стойки.       — Я ещё хочу поступить в университет.       По вопросу, на какое направление, добавила так же смутно: "Филологический". Назвала его как будто нарочно, чтобы зажечь господина доктора канцлера. От него последовали рассказы о службе в Дрезденском университете, ныне ведущем в государстве.       — И я ещё... психологически не готова быть матерью.       — Бич последних трёх поколений, — без обид пробубнил Лотар. — Однако это расцвет репродуктивных возможностей... Тебе двадцать с чем-то?       — Двадцать... четыре.       — Созреешь за два года, до конца его ясельных лет. Помнится, с поддержкой студенческих семей в Новосаксонии всё на коне.       — Да...       — У тебя есть молодой человек? Я не прошу назвать имя.       — Нет.       — Приладится... Ты бесценный ресурс, таких, как ты, сейчас единицы! — Опыт сожительства с Ванессой, как и уважение к её бездетности и аскезе в пользу науки, не давали ему агитировать Урсулу до посинения.       — Да, спасибо... Почему же вы не имеете детей?       — Потому что не имею жены.       "Хотите ей стать?" — мелькнуло в потоке мыслей Лотара. Урсула сидела обнажённая на кровати напротив него, подобрав ноги. С двумя спадающими на округлые щёки густыми рассыпчатыми прядями, не упитанная подобно Одри или Астрид, телосложением напоминающая, скорее, автора, — но такая привлекательная в умении превзойти Лотара в игре, до конца раунда ввести в фатальное заблуждение.       — Господин, вы помогли бы возрождению белой расы.       — Что-что?       — Я имею в виду, популяции... — Она не успела подобрать иного слова, Лотар подхватил:       — Не думаю. В моей крови течёт долголетие, умноженное на старческий маразм, и я не готов применить генные технологии на себе. — Нашёлся, чтобы не заводить заевшую пропагандистскую шарманку о жене Новосаксонии, пренебрегая истиной о нынешнем происхождении от дядюшки, не испорченном на склоне лет ни одним, ни другим.       — Не позавидуешь, — и замолчала. Она впервые проиграла, когда Лотар к пятому разу достаточно освоился, и тасуя и раздавая карточки на правах проигравшей стороны, таинственно прибавила: — И я ещё рассматривала философский факультет...       Господин доктор канцлер вернулся в резиденцию под утро, совершенно счастливый, то есть достигший именно того уровня благожелательности к миру, душевной лёгкости и энергии, какого и добивался Юлиус. Заместитель встретил господина в коридоре жилой части, возвращаясь из уборной; сон отнюдь не обволакивал его существо и не влёк под одеяло, пока оно не остыло.       — …Она сказала, что хочет поступать на философию, а потом мы несколько часов говорили о Шопенгауэре. Кажется, я влюбился.       — Ой, всё. Нашей дружбе конец?       — Мы ж не в отношениях, в конце концов! Почему ты ревнуешь?       Денщик проводил очарованного канцлера в его спальню, устроился рядом на его кровати, жертвуя ночным экранным временем. Кирше приподняла голову с лап и положила обратно; она дремала на подушке в книжном углу, когда там не сидел Лотар в послеобеденный час.       — Вот почему, дружище: сейчас я научу тебя разнице между живорожденным человеком и его пост-версией.       Лотар возмутился.       — Как он здесь оказался! — но Юлиус придержал его кулак, занесённый над матрасом.       — Либо здесь собрали, либо ввезли из-за рубежа с паспортом как обыкновенную персону. Их несколько видов тайно импортируют.       — Почему ты молчал?       — Потому что ввозить их готовыми и обученными дешевле, чем тут собирать. Не перебивай меня! Я хочу рассказать. — Он заполнял отсутствие человеческой речи, пока Лотар разбирал вещи и собирал новые на завтрашний не столь загруженный день.       — Говори.       — Если ты пообещаешь, что не станешь арестовывать их и поставщиков.       — Что за микроскопический бунт? Обойдёшься.       — Амнистируешь их в обход законодательства, вашбродь, как только узнаешь, чем они полезны и по каким статьям расходов они обходятся выгоднее.       — Что-нибудь изменилось с тех пор, как я их изгнал?       — Почти всё!       — А я чуть было не разочаровался в мировом прогрессе.       Лотар уселся нос к носу с Юлиусом, тот не поборолся за личное пространство, не повёл плечом, согнулся над натянутой грубой простынёй вместо жаркого одеяла.       — Ты боишься, что в свете новейших открытий твои кодексы развалятся! Ты недооцениваешь человеческую массу.       — И у меня есть причины для этого. Что из инноваций создано людьми, живорожденными, из плоти и крови и с грешными мозгами? Я не о том говорю, что искусственный интеллект никто никогда не должен задействовать. Если его обуздать, он великолепен в компиляции всего нужного... — Юлиус кивал ему как преподаватель, намеренный влепить "удовлетворительно" только из-за неприязни к расе ботаника. — Но чтобы он сверху курировал всю эволюцию мысли сапиенсов...       — Тут ты и застрял. Не все пост-люди сегодня на цифровой прошивке.       — Но некоторые?       Юлиус покривился.       — Остальным безобидным созданиям-то ты дашь второй шанс?       — Чем они заняты в Новосаксонии? — Лотар притворился, что рад открыто выслушать его апологию.       — Есть пост-люди функции, их собирают для конкретных задач, ни шага вправо-влево. Эмоции им прививают... смотря по роду деятельности.       — В своей проститутке ты тоже подозреваешь пост-человека? — Лотар предварил его заочную насмешку над Урсулой.       — Ничего не утверждаю. Если пост-человеку нужно касаться людей, то его уподобляют живому во всём. В шахтах ему кровь и дыхание, понимаешь, как собаке пятая нога.       — "Ни шага вправо-влево..."       — Могут, конечно, подгрузить базы данных, чтобы на болванки не были похожи, — особенно если сам канцлер первобытного Новосакса со дня на день вызовет кого-то наугад!       — Мне, пожалуй, повезло с интеллектуалкой.       — Или её переоборудовали из ведущей или учёной в проститутки, заткнули дефицит кадров. Скорее всего, так.       "М-да, механизм плача специфичен для шлюх, — подумал Лотар. — Встраивать дорого и бессмысленно, нечастотный фетиш".       — Она сильно тебя испугалась? — улыбнулся вдруг Юлиус.       — До истерики.       — И как же вы разговорились?       — Наверное, она экстренно запросила в базах данных информацию обо мне, чтобы поддержать диалог...       — Что-то личное о тебе брякнула?       — М-м, да, обратилась к тому, что меня уже не увлекает.       — Хе-хе, никому ничего в наш век не утаить.       — И её неподкованность в плотских утехах, которыми она прикрылась, тоже фикция?       — А к чему ты её склонял, м?       — К тому, с чем обычная женщина бы справилась — недевственница, более того.       — Ха-ха, если б ей чисто декоративно приделали этот кусочек плоти, её по завышенному ценнику в первый раз никто б не снял. И тебе бы на растерзание не послали, извращенец.       — До неё дойдёт доля денег, которую я за неё заплатил?       — Ну, здесь пост-люди не участники правоотношений, в теории не могут работать и, собственно, зарплату получать. Либо её бордель всем обеспечивает, который и прячет от полиции, либо не знаю, как ещё выкручиваются.       — Ужасно.       — К чему я и веду: ослабь ты политику. Отправь их на рудники! На АЭС! На любые другие опасные предприятия, куда бы распоследнего задохлика или самого крепкого громилу в Саксонии пожалел отправить!       — Ты ещё больший шовинист, чем я.       — Лучше такое убогое существование, чем его запрет!       — Лучше не жить вообще, чем жить так!       — В моём случае возможна амнистия или помилование!       — А на самом деле им светит только запрет всего этого человеческого суррогата, до последней мыслящей сущности. — Господин доктор канцлер выбивал пыль кулаком из матраса. — Не забывай, что я не считаю пост-людей людьми.       — Даже те их подвиды, которые максимально приближены к нам снаружи и внутри?       — Зачем им эмоции при такой судьбе? Бутафория для клиентов, чтобы не шарахались от "зловещей долины", и полно.       — И для таких же пост-людей личностей, которым не чужда эмпатия.       — К какому году жизни они ей научатся? — вспыхнул Лотар. — Их создают сразу взрослыми?       — Мне-то что за дело?.. Да, обычно так. Нецелесообрано кормить их безработные и неприкосновенные десять лет.       — И когда они наверстают эмоциональное развитие, если уж им дана гибкая психика?       — Справляются же как-то...       Лотару что-то подсказывало: Юлиус держался и не называл имени, знакомого им двоим.       — Нет, — сказал он, — лучше с эмоциями справляются подконтрольные пост-люди, а личности... тут я пас.       — А это как? Иностранные шпионы в основном?       — Или безропотные служанки. Или в тех отраслях, где личное отношение к делу, сочувствие и тэ дэ идут лесом и мешают работать. В медицине, я думаю.       — Тогда я напомню, что продвигал пятьдесят лет назад, обращусь к этической стороне вопроса.       — Типо... Допустимо ли производить мыслящих существ и не давать им право выбора?       — Именно. Я за профориентацию, за то, чтобы дети находили дело по душе и по врождённым способностям, а тут расход донорских органов на то, что люди могут создать естественным путём и чем потешить родительские инстинкты, — Лотар оглядывался на широкое окно, на шторы, в щёлках между которыми просыпалось зыбкое небо. — Сшивать роботов с самосознанием и обликом человека, держать их с людьми, но лишать их человеческих прав и свобод — это жестоко. Это атавизм колониального времени. То, за что меня же прокатили на вилах незадолго до тебя.       — Поручишь пропаганде внушить, что эти рабы — не люди? Они, гляди, покопаются и лучше тебя высосут из пальца аргументы, почему пост-люди — не мы, а мы — не они.       — И нельзя сталкивать пост-людей с живорождённой расой господ, чтобы у пост-людей не было повода сопоставить их с собой и не отыскать внятных биологических отличий.       — А если умышленно не развивать их самосознание? Не то что ограничивать их знания за рамками их профессии, хотя и это тоже...       Немой сарказм Лотара креп от того, как долго к Юлиусу не приходило понимание; потребовалась скорая логическая помощь.       — Ты садист. Этим затравленным... скажем условно, людям от моей амнистии не будет ни горячо ни холодно.       — Но зато не устроят революцию! Займись этим после сто третьего года, чтобы ничего душу не дёргало.       — Тогда мне заодно с рупорами революции надо и все лидерские инициативы во всей Саксонии подавить. Любая идея в ком-то не откликается, и это нормально.       — А пост-людей же принято усиливать и совершенствовать...       — Чем я и заставляю заниматься в И.Г.Т.. Посмотрим на битву киборгов с мутантами, —Лотар откинулся на подушку как был, в брюках и рубашке, и вздохнул. — Ты спать пойдёшь?       — Ночь — лучшее время для уборки, знаешь ли, — посмешил его Юлиус. — Буду очень признателен, если ты после обеда ничего не запланируешь.       — Я тоже отосплюсь, — он не открыл глаза. — Сейчас мне не до здорового двухчасового сна, подумаю об Урсуле.       — Долго ты не протянешь. Получается, у пост-людей нет никаких шансов? — говорил он ленивому и глухому телу господина. — Так и передать всем нелегалам, которых знаю и кого встречу на днях? Знать-то я знаю, где они живут и кто их покрывает, но меня не подкупали, чтобы я продолжал хранить молчание! Так что с меня взятки гладки. Если я виноват уже потому, что знаю, кто из моих знакомых пост-человек, то и ты теперь тоже, потому что я рассказал об Урсуле. Успей отыскать её до депортации, если нужно, я могу помочь... Лотар? Ты спишь? — он приложил пальцы к шее господина доктора канцлера, улыбнулся. — Э-э, вражина! Разбужу через восемьдесят минут, — и ушёл, и несколько раз протопал мимо его спальни с мусорными пакетами. Он разбудил Лотара на пять минут позже обещанного, назвал это местью за ущемленных пост-людей и до сиесты насмехался над диктатором, через силу унимавшим озноб на брифингах.       "Настолько ты их ненавидишь? Они так много денег у Саксонии отнимают? Я боюсь теперь в отпуск уйти или состариться, мало ли... Ну ты и маньяк", — Юлиус листал блог господина при нём же, и Лотар отчего-то стеснялся своих древних заключений насчёт пост-людей, умственно отсталых, вегетативных пациентов, душевнобольных и так далее. "Хватит. Ошибки молодости", — он отшучивался, но не унижался. "Чем дольше молодость, тем больше ошибок. Мда-а-а. Вот и подумаешь, надо оно, бессмертие, или нет", — и отложил наконец-то телефон, но его отношения с Лотаром не помутились от этих откровений. Юлиус спохватывался и уточнял у господина иногда, наболтал ли он на статью, а то и на пять; "Никогда, слышишь меня? никогда я не ограничу свободу слова! Пока не прозвучит клевета и ложь, закон разрешает честить меня любыми метафорами".       Новый заместитель на правах современника своей эпохи возомнил себя серым кардиналом, законодателем в тени Первого Лица. Он старательно убеждал Лотара, что любому человеку, а особенно с заявкой на вечную жизнь, не чуждо менять взгляды на вещи даже ценой поправок в Основной закон. Он бросил господину, как бы невзначай проходя мимо его рабочего кресла: "Самоубиваются только сапиенсы, и то только те, кто в себе много сомневается от большого ума. Больше талантов, больше самокритики, горе от гениального ума. Это знак высокого интеллекта, высоких стандартов и требований к себе, не? Такие люди тебе же и нужны в государстве? А ты их в Институтах губишь!" — и возмутил мировоззрение Лотара на пару месяцев, а с ним и коллегии психиатров.       — Тогда хотя бы учитывай, почему человек так сделал и ради чего, плюс его личное прижизненное отношение, без флёра благородного подвига или бегства от пыток. А?       — Ага. Альтруистическое и эгоистическое самоубийство, — буркнул Лотар.       — Не меняют мнение к вещам только идиоты, не бойся.       — Если это не ядро программы, с которой мы взошёл на трон, то конечно.       — Из ныне живущих уже никто вживую не помнит ни как ты пришёл, ни ради чего.       — "Вживую"! Помнят историки и все, кому надо, Интернет всё хранит.       — В Ветхий Интернет никто не лезет без чрезвычайной нужды, а в Новом... Ты же ещё в Ветхом ранние посты в блоге публиковал?       — Что? — Лотар клюнул на приманку для перемены неудобной темы, дал на это согласие.       Сколько у них оставалось времени, Юлиус объяснял, почему люди покинули Ветхий Интернет и переизобрели его, очищенный от ныне запрещённой чумы — чересчур усложнённые нейросети, боты, фейковые и мёртвые аккаунты без биометрии, мошеннические схемы, перенасыщение рекламой и прочее. "То же и с пост-людьми, а вы не понимаете", —Лотар всюду находил оправдание своим опасениям.       — Когда, напомни, люди перешли в Новый Интернет?       — Сам не помню точно... Вторая половина двадцатых или первая тридцатых.       — Но я после этих лет скролил ленту, профиль старого знакомого, и до пятнадцатого года долистал.       — И тот и этот Интернет на одной платформе лежат. Это условные названия, то есть Интернет до и после рубежа. Люди всемирными усилиями перетащили ценности из Ветхого времени и прикрепили к Новому, так что лента внезапно не обрубается, всё слитно, просто очищено от хлама.       Время от времени, когда Юлиусу сопутствовала удача или доброе настроение Лотара, его инициативы принимались в расчёт. В открытых пространствах Саксонии убавилось негодных сорняков, и господин доктор канцлер сделал кое-какие послабления: "Первичны не врождённые данные, а то, что человек сотворил из себя в течение жизни, государство охотно поможет его дарованию. Продолжительность и качество жизни будет зависеть от его самого. Генная инженерия делает всё, что в её силах. Лечение есть, предоставлено, теперь дело за личной волей и мотивацией — за профилактикой". Министерства в самом деле хлопотали о развитии и воспитании талантов с ранних лет — пожинали плоды того, что набросали в благодатную почву их предшественники.       "История знает случаи, когда на гениях ставили крест. Вспомнить того же Бетховена: как ему повезло!" Лотар возражал столь же категорично: "Чёрт с ним, с Бетховеном, мы стремимся к калокагатии. Общими усилиями всю жизнь корректировать пороки, с первых секунд и до старости, в ущерб росту достойных — именно то, от чего я предостерегаю моралистов. Превосходное телесное, умственное и духовное состояние всех до последнего саксонца — недостижимый идеал, но попытаемся приблизиться к нему".       Новосаксония не нуждалась в рукотворных людях, совершенных во всём, экономивших бюджет на пропущенных детских и юношеских годах, ведь модернизировала детей из естественного прироста. Человечность уроженца или мигранта определялась сроком созревания из младенца во взрослую особь. Как острил Юлиус, сама собой напрашивалась мода на хотя бы видимую рассудительность и сдержанность; истерика выдала бы скороспелого пост-человека, но с другой стороны, подтвердила бы, что перед живорожденным саксонцем кричит и рыдает не бессердечный пост-человек функция.       "Ты просто боишься, что они с усиленными и более кустистыми нейронами быстрее живорожденных сообразят тебя свергнуть! Боишься признать своё ничтожество, если их наклепают слишком много и они обоснуются на госслужбе! Ты твердолобый реакционер, ты износился уже к началу века!" Господин доктор канцлер с трудом согласился, что для нынешнего социума он устарел по всем параметрам, ему не так легко органично в него встроиться, поймать современную волну и услышать молодёжь, даже подумать о завтрашнем технологическом скачке за грань данной ему реальности. Он обозвал хиппарями тех, кто принёс в своей душе движение вселюбви из западных стран, культ пансексуальной панромантичности, проповедь христианской доброжелательности; "Забота о тех, кого я выбраковываю и запираю в И.Г.Т, недопустима, остальных любить можно... А иначе никак. Я обозначаю, кому здесь идеологически неверно сочувствовать, а дальше сами решайте, сможете ли вы так". В числе немногих он продолжал хранить и передавать опыт традиционного рождения, умеренного по темпам, с лотереей наследственности.       — А "мозги в пробирке" — это не твой гнобимый пост-человек? — озарило Юлиуса однажды, стоило ему покрепче задуматься с косяком на балконе резиденции. — И то и то не от половых клеток, считает себя личностью наравне с нами, может страдать оттого, что не признаётся человеком...       — Наши лабораторные мозги — от живорожденного, но умершего саксонца. Его личность, заключённую в мозге, питают в банке, пока из органов не составят новое тело.       — А это ты называешь экономным? и оправданным? — вскричал Юлиус.       — Успели они дожить до этого проекта или нет, не моя зона ответственности. — Лотар поёжился от досады; Ванесса, Войцех, Лила не успели. — Достоин ли человек перерождения, решает не он в завещании.       — Одному он смертельно важен был, а остальные от него вешались. А? Тогда что?       — У нас системоцентризм. Единичное мнение ничего не решает, — и, в зародыше обрывая оживлённую речь Юлиуса, перебил: — А ты смотри, как бы не пал жертвой собственной кампании по борьбе с наркотиками!       Вдвоём они набросали идею контролируемого выхода за пределы человеческого сознания и способностей при помощи наркотиков и до того, как журналисты и внештатные эксперты вторгнутся в их кухню законотворчества, направили её в И.Г.Т. как секретное распоряжение. Чем распределять полномочия между тремя и более советниками, господин доктор канцлер и его первый заместитель утвердили себя взаимодополняющими соавторами и руководителями. Таким образом, магистральная кампания Юлиуса найдёт применение и развитие в Институте: в пациентах, испытавших бэд-трип, "вгрызётся дремлющий или неузнанный порок".       История "мозгов в банках" в Новосаксонии насчитывала минимум пятнадцать лет — с момента, когда господин доктор канцлер, восхищённый своей новаторской жилкой, заливался соловьём перед заместителем, не поднимаясь из-за письменного стола:       "Было бы славно снизить затраты на тяжелейших инвалидов с ясным умом. Что, если постоянно питать их мозг соотносительно с его ёмкостью и продуктивностью, подгружать воодушевляющие раздражители ради продуктов интерпретации реальности именно этим уникальным мозгом с именно этим набором извилин..."       "Это пока невозможно", — имел тогда неосторожность высказаться денщик, которого Лотар на фоне остальных денщиков смутно запомнил. Он — то ли Альбрехт, то ли Бертольд — провёл на посту до добровольной отставки пару месяцев, за которые не проявил никаких отличительных черт, заметных и умилительных изъянов, тщательно соблюдал правила и выполнял поручения в абсолютном согласии с трудовым договором, не больше и не меньше.       "Чтобы я больше этого не слышал! — Лотар несильно хватил по столу кулаком, скорее для эффекта, чем для выражения эмоций. — Не невозможно, а "так точно, господин доктор канцлер, вложим все свободные средства!""       "Это ведь цензура".       "То, что я запрещаю тебе отвечать одно и принуждаю к другому? Брось, я несерьёзно".       "Нет, я о мозгах, о которых вы говорите. Сотрудники центра будут подгружать то, что выгодно людям от данного мозга, и ограничат его в несущественной информации?"       "Для мыслящей личности всё существенно, всё сказывается на его картине и преломлении мира..." Он задумался, как организовать поставку информации в мозг по его запросу, какой компьютер и с какими трансляторами обеспечит ему доступ.       "Этот запертый человек соскучится без тактильных ощущений..."       "Всё восполнит стимуляция зон мозга или типо того. Жила же его мясная оболочка раньше безвылазно в больнице".       "Но какова будет воля человека в том, что на него воздействует? Мы ещё нескоро расшифруем импульсы, чтобы правильно на них отзываться..."       Денщик озвучивал всё, что думает, и Лотар уже бросил горевать, что не схватился за блокнот с ручкой или диктофон в начале дискуссии, не прерывал его речь, но и, теряя нить рассуждения, зарывался глубже в себя и море вопросов. Работы на этом поприще действительно непочатый край.       "...И если мозгу понадобится снова связаться с тем, что использовал до изъятия, как ему это сделать?" Денщик часто возвращался к социальной природе мозга, которая не утратится хотя бы из-за светлых воспоминаний и насильственного обновления клеток, а значит, нетленности памяти, заложенных функций и потребностей.       "Тут можно подумать, что проблем больше, чем пользы, и лучше совсем в это не встревать, но говорю тебе, у саксонских специалистов всё впереди". Пустые звуки, более прозрачные и дешёвые, чем у гиганта мысли в бульоне комнатной температуры, обвитого проводами с датчиками, — но какой грандиозной организации они положили начало, какие ободрили фантастические мероприятия! Вера в силу и необъятность разума, индивидуальная киборгизация ещё при жизни — борьба с приобретённой слепотой, глухотой, параличом и т.д., верховенство интеллектуальной сохранности и могущества над бренной телесностью.       Лотар со времён господина Ингольфа не склонен был доверять человеку выбор, заслуживает ли он увековечиться через регулярное возвращение в питательный раствор на две-три недели. "А вы, кажется, сами назначили себя достойным?" — спрашивали его с микрофоном, и Лотар автоматически выдавал "Не мне это определять" прежде, чем хихикнуть от бойкого "я избранный, я ещё набью оскомину вам и внукам вашим".       Экспериментальной формы жизни, питаемой кислородом и нутриентами неограниченное число лет, удостаивались лучшие граждане, немощные, но бывшие в государства ценнейшим ресурсом. Более того, до сборки мускулистого экзоскелета на генетическом фундаменте трупа следовало убедиться, что мозг этот не даст организму, рукам и ногам нарочно покалечить и отравить себя, особенно если на горизонте поблескивает шанс пересадки в третье, четвёртое тело.       "Мы не богадельня мира, неразборчивого отстойника!" — Достижения нейронаук применялись лишь на людях Новосакса, следовательно, лишь на славяно-немецких монопатридах; мигрантам и приезжим любых сортов Институт не был ничем обязан, не льстился на щедрые подношения — господин доктор канцлер возместит им размер отклонённой взятки как благодарность за спасённую честь.       "В наших Институтах содержится самая страшная и спонтанная чума! Утечка истребит все улучшения людей Новосаксонии!"       "Мы не бактерии новые синтезируем и оживляем и не биооружие создаём. Если это практикуют отдельные индивидуумы на доступном им оборудовании в нерабочее время или без лицензии, это на их совести, и этот мизантропический энтузиазм мы пресекаем".       Утрачивался интеллект невозвратно и до невменяемости из-за старости или душевной болезни, социальным госслужбам никакого дела. Иждивенец, потреблявший без отдачи, без шансов на эффективное будущее, с разумом ребёнка выпадал из жизни государства.       — Вы пользуетесь тем, что они не могут отстоять права!       — У них разве есть права?       Молчание и господина доктора канцлера, и его оппонентов.       — Вы полагаете, что в данном состоянии у них сохраняются права? Здесь, в Новосаксонии? У тех, кто физически не в силах защитить их даже через третье лицо? Что тогда вообще может человек?..       Тогда как первоклассных гениев доставали из дряхлевших тканей и оберегали от праха, духовно погибших доводили до полноценной, биологической смерти, если они отказывались физическим трудом компенсировать расходы государства на их бездеятельное сознание. Всеми способами демонстрировали, какому роду людей не уготована синекура в иллюзорном, неясно обрисованном будущем, ведь самому Лотару оно каждое утро казалось вступившим в апогей.       Открытой встречи с Лотаром требовали единицы из десятков христианских проповедников, истинно святым чудом не выродившихся на старых и новых землях Новосаксонии. "Разрушенное тело не войдёт в Царствие Небесное!" — и Лотар отвечал строго и невозмутимо, как отвечал их предшественникам: "Подвинется ваша религия. Новый век на дворе!" Противостояние его с оплотом пережитков Средневековья завершилось повсеместным и подзуживаемым сверху порицанием всех религий, чей божественный замысел перечил новосаксонской науке и программе. "Значит, ваша редакция господних предсказаний — фальшивка, если она не предусматривает и хотя бы иносказательно не включает наши технологии".       Лотар пересилил предубеждения насчёт плодов управляемой мутации, которые, стоит им покинуть жилые отсеки лаборатории, смешаются с натуральным ходом эволюции и взаимно уничтожатся либо медленно поработят ущербную свободную популяцию, заверил консерваторов как он сам, что генная инженерия — это однозначное благо и под контролем специалистов не выйдет обществу боком.       — Я не представляю, как ты собираешься вводить в открытый мир подопытных из Института, — признавался Юлиус. — С чего они приравняют себя к нам?       — Мы их улучшили.       — И якобы они по гроб жизни нам за это обязаны? — наседал заместитель, опираясь на стол Лотара. — Вдруг они не простят нас за то, что мы делали с ними против воли?       — Ну что им ещё не понравится? — воскликнул Лотар, откатился на офисном кресле.       — Мало ли, они хотели быть обычными, без сверхспособностей...       — Страдать от хронических болезней, не выбираться из тюрем и психбольниц, да-да. — Постучал карандашом по "черновому листку" с каракулями и зачёркнутыми номерами телефонов. — И кто сказал, что всё закончится на неполноценных жителях, а статисты будут не при делах?.. Меня пугали двухуровневым и кастовым строем со дня, когда я вот-вот заявил о себе, и я сразу поставил условие: либо всем желающим, либо никому. Отщепенцы — первые из всех как лабораторные крысы, потому что добровольно не каждый рискнул бы на тот момент одноразовой жизнью и состоянием, и только.       — То-то они и почувствуют свои привилегии.       — Да почему, если по итогу их преимущества станут и нашими тоже?       — Ну, у них первее...       — Ничего подобного. Их малость подломили в неволе, они не приучены высоко голову поднимать, а уж тем более травить мучителей и их неповинных сородичей. Главное самим перед ними не унижаться, не создавать повода к унижениям. Понял?       — А вот ты сказал не "либо всем, либо никому", а "всем желающим". Потом жди борьбу между желающими и нежелающими?       — Никуда от этого не деться! Традиционалисты возвысят себя от того, что подписали отказ от новомодных коррекций генома, а по факту кто маргинальный слой, у кого понизится социальный ранг из-за отставания от мутантов?..       — Заранее бы об этом задумался, во власть бы не полез, — Юлиус присел на край стола.       — По-любому бы полез. И, наверное, будь я пожёстче, склонил бы к генной инженерии в конце концов всех жителей — если не борцов, то их детей и родственников.       "М-да, и будут как пост-люди, но не в рабстве..." — буркнул денщик про себя.       — Вашбродь, а можно ещё кое-кого обсудить? Недолго. Я понял, как ты относишься к этому, но всё-таки есть ещё что сказать.       — Ну?       — О пост-людях.       — Новые аргументы придумал, пока мылся, или знакомые пост-люди подсказали? — Он развалился в кресле. — Валяй. Попробуй ещё раз.       — Нет, я твоего Ницше сам полистал и...       Лотар ободрил его резко вспыхнувшим искренним интересом.       — Что, если в них, как твоей генной инженерией, вскрывают частицы сверхчеловека в усреднённых особях? Обнаруживают, вытаскивают наружу и закрепляют? Улучшают, если возможно?       — Пусть этим в Институтах и занимаются.       — Кого проще довести до высшего состояния: мутанта, которого надо ждать лет до двенадцати, пока гениальное слово не выдаст, или довести до совершенства каждый отдельный орган и из них собрать взрослого и всесторонне развитого сверхчеловека?       Лотар молча выслушивал его с тем же взглядом, каким Юлиус удостаивал его речь об искусственном интеллекте.       — Состряпать бы хоть памятник твоего идеального сверхчеловека целиком из заготовок органов или механизмов, чтобы восхищал движениями! Ницшеански верный образец, на которого равняться!       — Это про внутренние черты, а не портретные в прямом смысле.       — Или так. — Лотар насмехался дальше:       — Тогда мы его могучую волю никакими силами в его вольере не удержим. Мы ниже на ступень эволюции. Обезьяна — человек — сверхчеловек.       — Охранять поставим таких же точёных пост-людей, но чуть недоразвитых, середнячков между нами и ним...       — Слишком много вложений ради демонстрации. Брось. Зоопарки давно из моды вышли, в том числе с существами, которых не считают за людей.       — А это будет больше как музей, — он юлил до последнего.       — Через мой труп, если переживёшь меня!       — Да за тобой и Новосакс рассыплется. А если пост-люди помогут исследовать что-нибудь, что человеку пока неподвластно?       — Кто разовьёт им мозги, каким образом? Ещё до заселения в пустую черепушку обучат — по мосту, как "мозги в пробирке"?..       — Ну, да. — Юлиус не поверил, что смог достучаться до консерватора всех консерваторов Саксонии.       — Мозг мертвеца знает, ну, скажем, помнит языки, на которые можно перевести информацию извне. А зародышу мозга как ты объяснишь явление, если он ни глазами, ни слухом никогда ничего не воспринимал?       — Стимуляцией нужных зон...       — Ну, а интерпретирует он как? Как преподать ему язык логики?       — Ну, по тому, где электричество возникает, мы поймём, что он слышит...       — А как поймём, что он понял? И усвоил ли правильно?.. Ещё лет двадцать подождём, пока научимся разбирать язык твоего электричества. А там я, трухлявый пень, уже человека от пост-человека не отличу.       — Ну даже если...!       — Сударь, моё последнее китайское предупреждение.       — Это и всё, и я замолкаю!       — Ну? — Выдохнул как нетерпеливый отец.       — Вырастили мы мозг, посадили в голову со всеми органами чувств, — "Ну?" — По ускоренной методике его обучили всему, что надо, и нейронные связи развили. — "Ну?" — Гну, а он поможет космос изучать, технику модернизировать, так что ей можно будет довериться. Ну? Как будут его мозги на пять порядков более продвинутые, чем наши.       — И как созреет до того, чтобы объявить себя единственным богом над человечеством и не захочет с нами, плебеями, общаться.       — А мы не позволим!       — Не сможем ничего ему противопоставить. Если он окажется умнее всего человечества вместе взятого, наши доводы будут для него таким ничтожеством, — возразил Лотар и по домофону разрешил войти испанскому дипломату. Юлиус плюнул и удалился в жилую часть.       Денщик не уставал воевать и за пост-людей, и за доступ к гиперреальности — мироздания внутри мощнейшего сервера, копии вселенной для тех, кому недостаёт материального места или кто желает начать новую игру, забросив старое прохождение с возможностью его возобновить. Лотар отказывался выделить подопытных на эту пилотную разработку: переживал за невредимость их интеллекта и затруднялся определить их юридический статус после ухода в цифровую реальность.       — Взять даже тех, кого воспитали или перевоспитали в Институте, безупречных телесно и исправленных умственно. Я втройне разочаруюсь в проекте, если их сознание сотрётся или разрушится из-за бага в системе, хакерской атаки, сбоя в электроснабжении, какой угодно мелочи! Что, если они навсегда утратят контакт с мясной оболочкой?       — На то они и подопытные, — гнул своё заместитель. — Утилизируем эти контуженные мешки и сделаем выводы.       — А господин доктор Мейендорф опять будет в жёлтой прессе из них колбасу крутить на мясокомбинатах.       — Я думал, тебя через столько лет это перестанет напрягать.       — Каждый раз как первый, — отшутился Лотар.       — Ну так как? — Юлиус зажимал его в угол кровати, отворачивал от себя морду ворчащей Кирше. — Кто отключится, освободит шикарный домен, а кто останется, будет им кичиться.       — Вот тебе и две страшные касты, — проворчал Лотар тем же тоном. — И скучно, наверное, будет пионерам в цифровом пространстве...       — Если поссорятся, будет не скучно!       — И те, кто разберёт домены из остатков и присоединится, будет втянут в разборки. Его заставят войти в клан, и члены противоположного клана захотят его убить, потому что он в составе своего клана якобы выступает против остальных группировок и тоже готовит теракты, когда на самом деле он трижды нейтрален к конфликту... Ах, всё как в настоящей жизни.       — Должны же администраторы пресекать это!       — Да, лишь так, — кивнул Лотар, выдержав долгую паузу. — И не начинать же первопроходцам с абсолютного нуля. Кто обустроит им мир?       — Программисты.       — И экономическую систему пропишут, и всё, что, допустим, нас встретило на Земле, когда мы родились? Кто им сэкономит тысячи лет развития цивилизации и обеспечит дары прогресса здесь и сейчас?       "Пустим туда мигрантов, и они возведут что надо", — только и сказал Юлиус напоследок. Последний аргумент в пользу следования за общемировыми трендами, подумал он, это пересечение с тем, что Лотар безусловно поощрил волею счастливого случая.       Юлиус связался с властителями "мозгов в пробирке", подвёл их к идее моста, общего с живцами информационного поля, в котором "куколки" не тяготились бы месяцем заточения в своих "куколках", и перенаправил их к Лотару. Как результат, господин доктор канцлер отдал соответствующий приказ с неформальным пояснением в блоге:       "Передислокации сознания на питаемый внешний носитель подлежат те в первую очередь, чьё ментальное или физическое здоровье не даёт в полной мере раскрыться интеллектуальному или эта гремучая смесь порождает нечто такое уникальное и применимое на всеобщее благо, что отречься от него я посчитал бы преступлением против национальной науки или культуры".       Подходящей симуляцией гиперреальности Юлиус считал последнее поколение видеоигр, втягивал Лотара в постижение её новейших механик. Рекомендовали не надевать на сеанс обтягивающую одежду, но в тёплый сезон, с марта по декабрь, это само по себе считалось самоубийством. Через шлем господин доктор канцер и его заместитель и в шерстяных носках почувствовали бы ручей, ласкающие холодными волнами их босые ноги. Царапины от сучковатых палок и брёвен долго саднили, и ниже их стекали такие натуральные по ощущениям капельки крови, что Лотар выходил из роли лесного туриста, хватался за целую штанину и всерьёз хотел послать за пластырем.       Какой симулятор выживания бы Юлиус ни выбрал на три-пять часов сеанса, в каждом он преуспевал и в каждом Лотар работал в его шалаше за еду и воду, грустно посмеиваясь. Любое дело спорилось в шустрых пальцах друга, от постройки плота до сервировки оленьей туши на ужин. Лотар утешался, что на практике его денщик ничто без контроллеров и кнопок, не свяжет шест с наконечником, не снимет шкуру и не совладает с водной стихией.       Пока Юлиус работал у костра, в обязанности Лотара входило сторожить их жилище от оборотней, упырей, медведей, бешеных ежей и лис, прочих тварей. Ещё в полдень они расставили по периметру силки и остро заточенные деревянные капканы, так что караульному оставалось лишь отгонять мошек от покровителя, не топтаться зря на "сигнальном" хрустящем сене, дышать симуляцией свежего, ароматного лесного воздуха, задирать нос к звёздам.       — А ведь тут ни спутников, ни самолётов... Ни одна точка не движется. Кометам, кажется, тут не время летать, надо подольше прожить... Я соскучился по этому небу, а, Юли?.. Помираю от жареного мяса тут на вертеле! До чего дошли игры: ешь не понарошку и насыщаешься, но это пока на тебе шлем... Юли? Огонь трещит, ты меня не слышишь?!       "YuSch. покинул игру". Надпись в углу экрана, снос четвёртой стены. Исчез темнокожий парень в красно-жёлтых шортах и с голым торсом, в кого Юлиус нарядился в начале игры.       Лотар сорвал шлем и очки с головы; шея согнулась, вспомнив о тяжести оборудования; развеялись запахи оленины, сумеречной прохлады, дыма и зелени. Юлиус лежал на полу в самой неудобной позе, в которую может сложиться неожиданно обмякший человек.       Семикратно прогремели его имя и дружеские прозвища в пустой тёмной комнате, а сколько раз Лотар позвал медиков, он не заметил. Юлиус не отзывался на его вопли, не морщился, не бормотал осуждающе по поводу его пустячного беспокойства. Пульс не прощупывался — или Лотар забыл, в какой ямке на шее его следует искать. Когда дверь наконец открылась, господин доктор канцлер доставал из его глотки несуществующий предмет.       — Внезапная остановка сердца, такое случается.       — Угу. — Руки не отваливались после толчков в грудину, спасибо спортзалу; они тряслись по другой причине. В карете скорой помощи за него старался аппарат, похожий на насос с респираторной маской, но безуспешно. Он раздавливал грудь бледному телу, которое не сегодня завтра засунут в печь крематория, если его мозг не проснётся. Юлиус этого не понимал и не делал самостоятельных вдохов; не желал трудиться, когда аппарат дышал за него.       — Я могу помочь? — Голос затухал после первых же звуков, и наблюдающий медик прищуривался и наклонялся.       — Обычно мы возвращаем этих пациентов к жизни, не о чем так сильно волноваться. У него были вредные привычки?       — Выпить любил... но не злоупотреблял. — Незаслуженно защитил его честь.       — Повсеместная картина, но мы спасали и более тяжёлых. Чем позже начало реанимации, тем больше шанс необратимых повреждений мозга, но вы...       Дальше Лотар не слушал, заваливался вбок на поворотах машины, не сводил глаз с Юлиуса.       Человека, с которым он был близок как ни с кем в последние двадцать лет, который имел право врываться к Лотару хоть в ванную с гулким "Вашбродь!" и резко посетившей его идеей ("У меня нет секретов от моего народа, но — прикрой дверь за собой, скотина!") и который сам вздрагивал от громкого "Сударь!" посреди неприятного разговора. Его глупые анекдоты на ухо, пьяный и провокационный ночлег в кровати господина, попытки играть в интеллигента не хуже Лотара, но до первой кружки пива.       Шкодливые домогательства и укушенная в ответ рука, сплюнутый на пол домашний квас Лотара, пышные комплименты новому пиджаку в примерочной... Юлиус научил его проказничать, без спроса расписывать ручку в чужих блокнотах, красть палочку картофеля фри со столов и оставлять взамен бумажку с рукописным пожеланием, раздавать по полевому цветку из букетика и прочее. С ним Лотар веселился вне резиденции в каждый свободный час, резвился с саксонцами в их среде обитания, с ним услышал много неизведанных оттенков собственного смеха.       В начале сто первого года Тим погиб в автокатастрофе, душевное здоровье Лотара поправилось, но и тогда Юлиус не покинул друга, отвлёк его от секретной вылазки на похороны внука и тем спас от кривотолков.       "Ты не достоин смерти не от смеха". — Лотара покоробило. Ирония умерла вместе с Юлиусом.       Он услышал слово "трансплантация" и вдруг нарушил невольный обет молчания:       — Простите, ещё раз.       — Я говорю, что из-за ишемии или гипоксии могут пострадать другие органы, и тогда понадобится их пересадка. Мы запросим по его имени донорские или выращенные органы в Центре транспл...       — Простите, мой запрос не для посторонних ушей, — Лотар шепнул женщине с короткой бордовой стрижкой: — Берите мои.       — Что? Вы шутите?       — Нет. Он говорил, у нас отличная совместимость, вы увидите это в базе.       — Господин доктор...       — Пусть операцию проводят в строгой секретности, а тело передайте доверенным людям, они им распорядятся по моему прижизненному усмотрению.       — Конечно, конечно, всё, что прикажете, но боюсь, это не входит в мои обязанности.       — А если я вам поручу проследить за этим? За дополнительную оплату, конечно.       — К-конечно...       — Я дождусь свои запчасти, и это, правда, юрисдикция не вашего отдела, но туда ни в коем случае заранее ничего не сообщайте. Никто не должен узнать, кроме доверенных лиц... — Он повернулся к Юлиусу, над которым до сих пор старался аппарат. На веснушчатом загорелом лице ни потрясения, ни удивления словам его господина.       Его поддерживали нетленным несмотря на то, что сердце не зажигалось, ждали Лотара, и Лотар обгонял все катализаторы на плантациях органов, бегал из кабинета в кабинет на диагностики, шептался в очередях с приставленным психологом, напрочь позабыв о противопоказанной, но столь желанной еде и воде. От упования в поддержку автора исходило больше уверенности, чем от психолога с размеренным, убаюкивающим голосом — которому Лотар запретил допытываться о последствиях своей жертвы для Новосаксонии.       С регенерацией и иммунитетом он, в сущности, пост-человек, первый и единственный на этой земле.       "Доверенным лицам" поручено было довезти его тело, укутанное в простыню, до загородного дома и бросить там в инфотумане — и не задавать вопросов, и не строить прогнозов, и не выбирать между собой нового канцлера. Для их утешения Лотар сочинил неназванных доверенных лиц второго порядка.       Он сидел с бритой грудью как испуганный совёнок или заяц, ждал, когда подействует седативный препарат, и когда операционная была изучена вместе с анестезиологом, хирургом-оператором, громоздким чудищем под потолком с когтями-иглами и до последней шуршащей тряпки, взгляд его замер на Юлиусе. "Автор, чертовка, если ты любишь меня, люби и его".