5. Пять с половиной часов

      Сознание скоро пробудилось в теле, не успевшем обгореть или привариться к раскалённой раме, и сквозь веки прорезался ослепительный белый свет будто от хирургической лампы. Лотар заставил себя отвернуться и спасти глаза от рези — и вскочил от въедливого клёкота, прилепившегося к чёрному браслету на щиколотке. Между кадыком и ключицами сидел ошейник без стыков, отверстий и выступов, достаточно свободный, чтобы не мешать дышать. Пустая комната без часов и окна сияла белизной и пугала отсутствием мебели, кроме медицинской койки, где сидел Лотар, и двух направленных камер под потолком; Лотар отчего-то не сомневался, что это не муляж.       Дожидаясь кого-нибудь, он обобрал с одежды семена и сгнившие в том году осиновые листья, расстегнул и аккуратно сбросил на пол сандалии, вытянул ногу в другую сторону от входа и помотал. Истязав уши визгом, убедился, что охранный браслет привязан к области койке, ни сантиметра за её периметром. Наблюдатель да увидит через камеры, что Лотар не стремится к побегу, а лишь балуется, привлекает внимание сотрудников или надзирателей, требует объяснений, где он и зачем.       Пластиковая дверь открылась, и Лотар принял самый невинный и скромный вид, весь сложился на липкой койке без покрывала. Человек с неестественно маленькой и круглой головой и скошенным подбородком, с облепившими череп жидкими чёрными волосками пролетел к нему и выпрямился напротив. Из нагрудного кармана его белого халата выглядывала крышка плоской фляги.       — Лютер, — бросил он до резкой остановки. Он не робел и тем более не остерегался господина доктора канцлера, упивался ролью главного над главнейшим. Тот поднял палец и хотел поправить, но сотрудник продолжил бить его словами без акцента и речевых дефектов: — Меня зовут Михаэль Радецки, я воспитанник фрайтальского филиала Института Генных Технологий, прапрапрапраправнук Фридриха Мейендорфа и ведущий эксперимента.       — Я Лотар.       — Пусть забудет.       — Что за эксп...?       — Наша задача — подтвердить гипотезу об успешной функциональной трансформации живорожденного новосаксонца в ведомого пост-человека при определённых условиях содержания.       — Подождите!       — Заявленное несанкционированное бессмертие даёт нам увеличить срок эксперимента до необходимого результата.       "До падения Новосаксонии, то есть". Лотар в беспорядке выбирал из сотни вопросов наиболее актуальные. Он приберёг уточнение о Фрице, о разрешении на имитацию пост-человека даже в Институте и о том, почему Лотара без рода и племени так радушно приняли как новосаксонца.       — И в чём специф...?       — Он выпьет воды? — Михаэль протянул ему флягу. Лотар замотал головой. — Это всего лишь вода. Впереди напряжённый день экскурсий и инструктажей.       — День?       — Трудовой день. Ему следует восполнить недостаток влаги, это важно.       — Потерплю.       — Хорошо, — Михаэль убрал флягу в карман, руки — за спину. — Агенты сообщали о его бунтарстве.       — Агенты?       — Да, именно они. — Конкретики Лотар не добился. — Время приступать к быстрой экскурсии по отсеку.       — Браслет.       — Конечно.       Михаэль склонился над его пыльной босой ногой и брезгливо, кончиками тонких и длинных, как он сам, пальцев поколдовал над литым браслетом, за долю секунды уколол и впрыснул что-то под грязную кожу. Лотар отполз с недовольным "Эй!".       — Он как учредитель Института должен знать, что сотрудники вправе проводить любые манипуляции без согласия пациента и опекуна. — Добавил, глядя в нахмуренное лицо: — Напоминаю, что мы не преследуем цели его убить, если он сам не начнёт испытывать влечение к смерти. Идём.       — Как к тебе обращаться? — крикнул Лотар ему вслед, обуваясь, и Михаэль не ответил; он посчитал выкрики в спину невежливыми и, значит, не стоящими ответа.       "Кто здесь вырос, здесь и остаётся", — услышал однажды Лотар о детях местных яслей, детских садов и интернатов. Такие, как Михаэль, чаще всего не покидали Институт и замещали своих наставников, лаборантов и медиков после их кончины, отравляли статистику и разоблачали пропагандистские речи — не приспосабливались к открытому миру и принуждали испытуемых забыть о нём тоже. Лотара особенно ранило, что его кровь до того выродилась, что носитель её гомеопатической доли вырос в отстойнике.       Они столкнулись вновь в коротком пролёте с тремя дверями помимо двери в палату и сквозными выходами на лестницы на его концах. Им повстречался второй сотрудник, видимо, подчинённый Михаэля, и не дал пройти в соседнюю комнату. "Проверили?" — обратился он к старшему, тот достал маленький пульт из кармана брюк. Лотар не влез под руку с расспросами, о чём речь, — его без вины наказали электрическим разрядом в шею. Лотар заскрипел больше от боли, чем от неожиданности. "Я думал, это маячок!" Ошейник вполне мог совмещать оба этих назначения.       Подручный Михаэля перехватил Лотара и ввёл в кабинет напротив спальни, напоминавший канцелярию, и посадили за стол, указали на стопку двусторонних документов и приказали проставить штамп на каждом — одним из трёх штампов на краю заваленного стола. Беспричинная, стихийная жажда действий уже на пороге сковала руки Лотара, сжала его челюсти; чтобы занять ненасытные мышцы и высвободить недюжинную силу, он ухватился за монотонную работу, которую в разы быстрее повторил бы робот или специальный принтер, забыл спросить об оплате или обеденном перерыве. Проводник так и удалился, не намеренный посвящать его в тонкости ремесла. Лотар к десятому листу довёл рутину до автоматизма и, рефлекторно ляпая эмблему И.Г.Т. на чернильную подушечку, а затем под таблицами и подписями, слева от себя возводил копию башни из стройматериала её прототипа. Заглохли на задворках мышления переживания о составе инъекции в ногу и её последствиях, о глубинном смысле его возни, о процедурах, которым его подвергнут по окончании труда.       Что-то ему подсказало без часов, таймера и сигналов из-за двери, что он выполнил работу намного раньше срока, но и тогда его не озаботил интерьер кабинета, отсутствие окна за спиной, на  единственном подходящем месте, не заставленном шкафами. Шкафы, два встроенных в потолок плафона, линолеум "под дерево" — нечего изучать. Лотару не запрещали читать документы; он настучался нервно ногтями о ногти и стянул верхний лист с башни — в запертый кабинет тотчас вошли как в недоумении от вдруг оборвавшегося стука штампа о бумагу и стол, и кивком головы набок выманили с рабочего места и из помещения.       Закрыли за ним дверь на ключ, поставили ждать в коридоре среди таких же недоступных входов, удалились к лестнице, закрыли дверь и за собой тоже. Концепт часов не был никому здесь знаком. Лотар приходил к мнению, что пролёт суммарно с семью дверями — это и есть его отсек и его границ Лотару не покинуть до конца эксперимента. Он приседал, шагал вприпрыжку туда-сюда, приподнимал блэкаут шторы на двух окнах и не видел ничего за кирпичной кладкой, не мог придумать, как ему исчерпать энергию, бьющую ключом без спроса. Его и тогда не тяготили мысли об условиях его содержания, но халатность в организации его распорядка дня постепенно выводила из себя. Лотар измерил пол шагами различной длины, попытался вычислить в количестве этих шагов его площадь и периметр, расстояния между дверями и двумя случайными плитками, но никто не приходил избавить его от невыносимой скуки или отпотчевать антидотом к стимулятору. Ни эйфории с манией величия, ни сердечных болей, ни тени парадоксальной сонливости, ни агрессии и вообще эмоционального буйства — только жадный и бескорыстный трудоголизм.       Его усталость прочитали через скрытые камеры, не иначе, по склонности пребывать в покое, уткнувшись лицом в колени. Тогда только образовался третий сотрудник, открыл дверь, откуда Лотара выгнали не так давно, и дал поручение: двумя оставшимися штампами отделать заново всю башню документов, слева направо и, как ожидалось, в те же сокращённые сроки. Подпитки Лотару не дали, и в нём зародился гнев — именно то, чего от него добивались хранители отсека.       — Когда обед? — крикнул он в спину, не получил ответа, но сдаваться не поспешил. — Позвольте! Я не знаю вашей фамилии, — он тарахтел в страхе, что человек в белом халате исчезнет и не дослушает, — но перерыв на обед будет, когда я закончу?!       Вспышка раздражения, беспокойства, неудовлетворённости, умноженная на вялость, — то, к чему сотрудники его подводили и в чём собирались его мариновать.       — Через пятнадцать минут, — и вышел. Часами Лотара вновь обделили, и он положился на интуицию, биоритмы. Левая рука едва поднималась к вершине башни, а правая хватала не те штампы; Лотар перепугался, когда во второй раз пометил документ той же эмблемой, и покрутился по сторонам в ожидании сиюминутной кары. Проверенный маячок не ударил его, в кабинет не вторгся сотрудник, следовательно, наказание его настигнет позже... если Михаэль назначил дополнительную меру после запоздавшего стежка по шее. Лотара било током, когда он несколько секунд отдыхал сложа руки, когда невидяще вчитывался в фамилии и ничего не значащую для него врачебную статистику и терминологию, когда ворошил и перекладывал бумаги не так проворно, как в предыдущий раз.       Его не позвали на обед, и Лотар самовольно отлучился от стола, постучал, и ему мигом открыли двое новых сотрудников, уставились на него в полном равнодушии.       — Сколько ещё?       — Он начал восемнадцать минут назад, — один из них задрал белый рукав и взглянул на часы. — Опоздал. Теперь до следующего раза.       Лотар не отыскал подходящих слов — истощённый мозг не взял на себя лишнюю трату истекавших сил — и хлопнул за собой дверью. Именно то, чего от него добивались.       Вещество полностью иссякло в нервах, Лотар отштамповал в бессознательной дрёме все отчёты и не заострил внимание на дате внизу каждого листа — две тысячи семьдесят четвёртый. Моторика едва ему подчинялась, будто он торопился во сне и оттого увязал ещё больше. По местной абсурдной логике, Лотара не выпустят из кабинета, пока он не выспится за этим столом, в то время как его руки перебирают ненавистные бумаги, и не будет снова готов действовать на заявленном уровне.       Его вызволили из кабинета, однако не на обед, укололи в руку тончайшим и мелким шприцом, как тогда в голень, и отправили спать. За кадром они великодушно погасили свет в комнате, которую Лотар наконец догадался обозвать про себя каютой.       Браслет на ноге снова не давал спуститься и забродить от стены до стены в биохимическом угаре, неосторожное движение ступни в попытках улечься поудобнее призывало сотрудников, не говоривших ничего оптимистичного — всякий раз новых и без именных бейджиков. Лотар мог стонать во весь голос от стеснённости на узкой койке без подушки, простыни и одеяла, напевать что-то, и это возбуждало не персонал, а нетерпеливый электрошок. Бормотание под нос и даже с сомкнутыми губами, любая вертикальная стойка, неестественные для здорового сна позы, резкие повороты, взмахи конечностями — тоже.       Вступивший в кровь препарат не вымывался неимоверно долго, и Лотар изнывал от вакуума пространства и времени. Две минуты лежания он вымучил, или час, или полноценные восемь часов, неведомо.       Незнакомец в халате завершил экскурсию, и гипотеза подтвердилась: весь отсек замыкался в пролёте. Каюта, туалет, два архива, два входа с лестницы — на этом всё. Вместо столовой или её скромного заменителя Лотару предоставили второй рабочий кабинет, идентичный уже знакомому за одним исключением: на полу крючилось существо, которое в Новосаксе по устоявшейся традиции не удостаивали звания человека — первое тут без медицинского халата, не считая Лотара. Помятая и облезшая, ассиметричная особь в теле восьмилетнего ребёнка с неясной половой принадлежностью, синюшной кожей и недоразвитыми конечностями издавало звуки, не похожие ни на один общепризнанный язык, заваливалось на жирный бок и дышало через широко раскрытый рот как голодный птенец.       "Morituri te salutant" — всплыло в памяти, и Лотар неуместно улыбнулся. Он застал времена, когда международным языком была латынь, и шутил с заместителями, что при удачном стечении обстоятельств немецкий язык славяно-саксонского наречия вытеснит английский во всей Европе.       — Продукт испытания противосудорожного препарата на беременной женщине. За рубежом не практикуются наши превентивные меры, поэтому экспортные товары и технологии мы тестируем на людях без медицинского вмешательства. Акселерация с момента зачатия приравнивает пациентов к лабораторным крысам по плодовитости и скорости взросления, и у нас отпадает необходимость жестоко обращаться с животными. — Испытуемому ответили, и он мигом привязался к сотруднику, чёрствому, как все его коллеги.       — Вы его не абортировали...       — Проверка его жизнеспособности вне утробы входило в задачи. Он живёт в мире меньше, чем ты в отсеке.       Лотару молча предложили на выбор наполненный шприц и полицейскую дубинку вроде той, что можно за дополнительную плату выбрать в комнате ярости. Он выбрал безболезненную смертную казнь — не захотел расходовать силы в безвременье перед обедом и не смутился, что сотрудники посчитают его трусом.       Он не дрогнул, приближаясь к объекту, несущему праздное существование в тюрьме зачаточного внутреннего мира; под сандалией хлюпнула лужа. Лотар не увидел и проблеска самосознания, любопытства, страха, восприятия в закатанных зрачках внутри уплывших влево и вниз глазниц. В лженауке Новосакса, если нет реакций на раздражители, нет сознания, и человека в обмороке юридически отделяли от его трупа лишь непрестанные электрические разряды между нейронами.       Лотару чужда эмпатия к человекоподобным особям, он оценивает их как ветеринар, уполномоченный усыпить и отправить на убой. Ему не в тягость собственноручно вершить по-своему справедливый суд, не делегируя казни Институту, — в прессе не ошиблись на этот счет. "Проверьте меня человеком, умеющим разжалобить, который будет висеть на мне и рыдать, которому из-за меня не стали выправлять инвалидность, — тогда-то я, может, и усомнюсь. Внимательнее, Михаэль".       — Я дольше вас и Новосаксонии живу её законами, я ими пропитан. Не на того напали, не вытравите, — говорил он как со стеной, пока ему отпирал дверь в рабочий кабинет по соседству. — Вы, сердобольные, через силу выполняете приказ, идущий из моего жестокого сердца. — Его заткнули разрядом в ошейник.       Неизвестно на какой день эксперимента испытуемый смирился с тем, что он Лютер. Служба напоминала исправительный срок в тюрьме с неопределённым сроком принудительной вахты. Он жил от укола до укола, не противился касаниям и ждал мгновенной инъекции, к своему изумлению не испытывая никакой эйфории и ломки. Много-много раз он повторил мысленно и вслух вопрос об оплате и смысле его занятий, и однажды к нему спонтанно заглянули со словами: "Он занимается этим бесплатно. Он не заберёт деньги в крематорий". "Перед смертью от досады и желчи поработай на предприятии, которое организовал. Мы покажем, что и какой ценой строит твое вожделенное будущее", — хотели они сказать. От него отсекли имя, фамилию и титул, он мелкий служащий в собственной корпорации, его посвящают в закулисье его научных прорывов.       Когда его ненароком уводили спать в миг полной расположенности ко сну, разряд пронизывал шею через строго отмеренные интервалы, так что Лютер не мог отключиться и поджидал стежка заранее, чтобы смягчить моральный вред сосредоточенностью и вызовом "Ну, давай!". Он пытался согнуть, расколоть браслеты кулаком и каркасом койки под матрасом, но не добился ничего кроме пухнущих гематом и немого глума надзирателей.       Его график не подчинялся закономерностям. За короткий промежуток времени — примерно за двадцать минут, но и в этом Лютер не был уверен — испытуемого могли шесть раз уложить и поднять за стол, немилосердно отрывая от так называемого "знакомства с документацией", а потом карая в темноте, судя по всему, за сгоревшие сроки работы.       В часы бесноватого увлечения его уводили в тёмную каюту, и чуть Лютер выхватывал внутри себя позыв задремать, загорался свет и его вытаскивали в коридор "греть уши", как Лютер обозвал эти моменты. На лестницах справа либо слева всегда общались двое, и разговор не звучал постановочно. Каждый раз новая тема для обсуждения, и Лютер мог при желании подсчитать свой тюремный срок, как будто заточение в отсеке не считается за его отбывание. Достоверность сплетен о портрете Рейнхарда Гейдриха, укрытом в старой квартире господина доктора канцлера; содержимое изъятого в Швейцарии телефона господина доктора канцлера; степень близости господина доктора канцлера к лидеру молодёжной неонацистской группировки; и так далее. Лютер слушал их как ночную телепередачу на заднем фоне, и вдруг опомнился, что сотрудники намеренно пичкают его ложной информацией. Отличить поддельные и реальные слухи в изоляции не представлялось возможным, но вероятность того, что в его похищенные устройства на самом деле подселяют вирусы и на резиденцию в самом деле готовится вооружённая атака, в его воображении иногда стремилась к единице.       В один из тех бессмысленных отрезков времени перед Лютером, на пол, впервые поставили тарелку с наспех порубленными в суп разваренными овощами, Лютер удивился детскому размеру порции, её унесли и возвратили через семь перемен пространства, для этого пришлось выжечь ему глаза залпом на потолке каюты. Лютер смягчился и поинтересовался перед последними ложками бульона:       — По пути в ваш бюджет кто-то распиливает мои отчисления по карманам? Мне не докладывали о положении дел здесь, — он не представлял, что значит "здесь". — Я накажу тех, кто умалчивает о проблемах, и выделю средства, поправлю ваши дела, если нужно!       Сотрудник, унося тарелку, без оглядки ответил: "Лютеру в отставке нечего волноваться о финансировании Институтов". Позже Лютеру пришла на ум вторая и настоящая причина смехотворно скудного рациона: обречённым объектам и такой пищи предостаточно.       В обитый матрас не впиться зубами в тоске. В комнату повесили электронные часы, но их бледно-зелёные палочки застыли на 5:14 — или 17:14 в зависимости от формата. Две последние цифры перекладывались, рассыпались и слипались в новое число будто за двойную оплату в выходные и за четырёх тунеядцев слева, имитировали активную вовлечённость и трудолюбие коллектива. Из-за неё создавалось впечатление, что часы были ещё на ходу и не думали глохнуть окончательно, а Лютер, бредивший от усталости, преждевременно в них разочаровался. Порождался нужный эффект: время в каюте, как и в Новосаксе после заката его очеловеченного светила, стояло и неслось одновременно, очаровывало и вгоняло в трудноизлечимый ступор. Замершие часы дважды в день показывали правильное время, и кто знает, сбылось ли пророчество в отдельно взятый миг. Бег клятых секунд тут же разрушал иллюзии, на поводу зыбкой веры то ли обгонял заветную минуту, забывая её позади, то ли догонял чтобы отбросить так же варварски.       Сна нет и не будет, Лютера вот-вот разбудят. Он отвёл глаза и прянул от высокой чёрной фигуры. Топор в её руках взлетел к потолку над изголовьем не чтобы смять ошейник остриём и так обезвредить. Организм распаковал и выплеснул резервную силу, Лютер с криком сел на краю и уставился на то, как топор ударился о матрас, не помяв и не надрезав, и рассеялся с палачом. В награду за расторопность, неугасимое влечение к жизни и попытку отпугнуть саботажника воплем ему зарядили ошейник. Лютер приноровился к постоянной частоте ударов после отбоя, и сотрудники принялись играть с их мощностью; ток зацепил горло до першения, заморозил пальцы, отодвигавшие ошейник от кожи. Он начал всерьёз опасаться опухоли или воспаления на месте щипков.       Он перебирал листы как варёный, промахивался штампами по столу или ножницами по ногтям, когда по иному приказу разделывал тех же листы на полоски зигзагами, волнами и гребешками. Ошейник раздирал его тонкую кожу, но Лютер мог и дальше за работой сонно таращиться на рабочую поверхность. Интенсивность разряда повышали, били без передышек, пока испытуемый не взревёт и, опрокинувшись на спинку железного стула, не обожжёт руки тем же электричеством. Положил он голову на стопку макулатуры или на стол, забыл о моргании, раззевался, увлёкся растиранием глаз, замурлыкал что-то, изогнулся, спасаясь от поясничных болей и не переставая трудиться, — разряд.       Однажды он обнаружил в себе мечту не проснуться. Он тешился фантазиями, как его будут стегать электричеством, выкрутят мощность до упора и сожгут кожу к чертям, поджарят всего испытуемого до чёрной корочки, а он не отзовётся, продолжит валяться и остывать. Он ловил себя на мысли, распаленный разрядами в кабинете: "Что предпримет на моём месте другой человек, желающий покончить с этим?" Злодейские планы, поиск уязвимостей в отсеке и сотрудниках, сцены их кровавого уничтожения перед глазами — единственное, что подкрепляло его выдержку, насыщало лучше местной кухни и инъекций.       В день, когда проводник застыл для неотложной беседы с коллегами ни о чём приложенном к рутине испытуемого, он наплевал на ежесекундную слежку по камерам, датчикам и маячкам, на отпечатки и следы ДНК, кинулся к двери на лестницу, прикрытой, но не запертой на ключ. Заноза под ошейником. Лютер, сгорбившись накануне следующего удара, помчался дальше. Он преодолел небывалое расстояние при свидетелях, так что почувствовал ласки ветра свободы на ушах, расправил руки, чтобы сомкнуть их на дверной ручке и скатиться кубарем по ступеням, увидеть нижний этаж до того, как его поймают... Нечто ужалило его в спину в нескольких местах, и боли уже нельзя было противостоять, Лютер упал с криком. Боль перестала как по щелчку, и Лютер вздрагивал от одних её жутких воспоминаний, его поволокли за ноги, обутые в прежние сандалии и облепленные прежним сором с полей. "Я встаю! Встаю!" — напрасно он упирался и хотел удержаться на руках, его дотащили до рабочего стола и заставили штамповать бумаги в правом верхнем углу.       Сарказм, пренебрежение, агрессия — всё отклики на действия и само нахождение Лютера в отсеке, и работники давили хладнокровием, упрямым молчанием, ответами невпопад и за пределами слышимости. Они выбрали путь быстрого умножения психики на ноль и будут ободряться его гневом и обидами, будут изобретать и внедрять абсурд за абсурдом, пока Герман не состарится и не заменит себя преемником, что запретит деятельность Институтов.       Он размахивал ногой над полом, страдал от верещания браслета, но усердно призывал сотрудников, которые, уникальные, никак не переводились в филиале. "Дайте мне поесть нормально! Я не могу спать! Так вы меня и угробите!" Гости постояли в гнетущей тишине после его заявления и ушли, Лютер верно поступил, что не взрастил в себе надежду.       Испытуемый не вполне соображал, на что его толкало засыпающее сознание, он заблудился в пяти комнатах и в собственной голове. Ему приснились минувшие годы, снится текущий без гарантии пробуждения, а будущий исключался из-за нереальности настоящего. Если всё сущее вокруг Лютера фикция, то какое оно может иметь натуральное развитие, которому Лютер поверил бы как факту присутствия себя где бы то ни было? Вскоре, достаточно глубоко уйдя в размышления и успев подвести итог до живительного удара, он усомнился и в том, что он есть. Его мышление и сомнения ещё ничего не значили в его отсеке, в дне сурка, полном непредсказуемых решений, действий, маршрутов от комнаты до комнаты.       Обед расстраивали переводом в каюту, работу — ожиданием, бесплодное, но заряженное лежание — вторым обедом за полчаса. Курс перестраивался, и Лютера забирал в другую комнату следующий пастух. Они сменялись и не возникали в поле зрения повторно, все до единого хранившие безмолвие; исчез и кукловод Михаэль. Лютера не сводили и не знакомили с соседскими испытуемыми, и скрасить его одиночество среди тихих и суровых надзирателей дозволялось разве что галлюцинациям. Их Лютер приравнивал к сновидениям, и если вначале он разграничивал их и бред наяву, впоследствии обе категории слились с бытием, куда сам Лютер возвращался всё реже. Сотрудники потворствовали им, не били током до условленной минуты, но Лютер не пользовался льготой. Сразу после инъекций он по острой нужде приподнимался на локтях или, сохраняя горизонтальное положение и цепляясь ногами за койку, тянулся через каюту пригрозить кулаком у носа; в неудачное же время для встречи ничто не могло раскрыть его губы и веки, сообщить силу его мускулам. Видения подзывали его, распахивали дверь без ключа и предлагали выйти, Лютер кричал на них, однако не сомневался в их телесности, не списывал их частые визиты на тайную замену стимуляторов на психотропы. Он верещал, гнал взашей — приоткрывал рот и едва напрягал глотку, но в его представлении он вопил достаточно громко, чтобы надзиратели по ту сторону делали выводы.       К нему являлась делегация с новым, незнакомым Лютеру денщиком, насквозь вымышленные повстанцы из расхищенной резиденции, гости из дремучего и секретного прошлого. "Выйдите, вы ненастоящие! — Его ломало на койке как капризного ребёнка. — Вы мне кажетесь!" Делегации внушали ему, что это не так, набором звуков на языке не людей, а нейронов, и подкорка Лютера толковала их как надо. "Ко мне уже так приходили! и мы вышли, и на улице было море под самыми окнами!" "Пойдём с нами!" Лютер поколебался, и их прогнал урочный разряд. То ли прибой, то ли гром Рагнарёка, то ли собственный надрывный плач слышал он за разными стенами.       "Ни разу! Ни один человек до вас! Не додумался назвать! Меня Лотом! Как вам это в голову пришло!" Дежурный, наблюдавший через камеру за беседой испытуемого с пустым углом, сделал пометку в протоколе.       Корнель не навещал его ни разу, Лютер вымучивал его образ в минуты скуки и бессонницы, но это был очевидно не такой Корнель, к какому привык его брат.       "Я и мои коллеги представляем организацию "Мы ищем Гитлера", члены которой разыскивают следы пребывания фюрера и его ближайших сподвижников в Аргентине, Бразилии и других странах, лояльных иммиграции нацистов в конце и после Второй мировой войны". Лютер не возражал их появлению, речам и намерениям, но едва их слушал, ради минимального уважения рассматривал через щёлки глаз их безличные тени, планшеты и танцующие руки. "Наше объединение существует с пятьдесят второго года, и мы считаем, что у преступлений того режима нет и не может быть срока давности. Можно сказать, нам как никому другому на свете пригодилась бы машина времени". Лютер скрипнул зубами. "Сейчас члены организации почти не выезжают на полевые расследования в Южную Америку, ведь, как о нас отозвался берлинский онлайн-ресурс, "какой местный дурак устроил бы мемориал фюрера, дом-музей в последнем пристанище его и Евы, если б даже знал и понимал настоящую роль Гитлера в мировой и германской истории". Наши люди работают с документацией, с архивами стран-победительниц и стран-убежищ для побеждённых, несмотря на скептическое отношение прессы и общественности к нашему делу". У Лютера недостало желания и сил вслед за берлинским онлайн-ресурсом окрестить их миссию чепухой, как и распознать в себе сопереживание как человек, в своё время не дождавшийся отставки или повышения Маляра.       После штатного щипка за шею члены организации растаяли во тьме, Лютер поспешил успокоить разум и ужаленное тело, окунуться в сюжетный сон — сновидение в полном смысле слова. Он в цехе посмертной реанимации, без Освальда, но с паспортом Ганса Хорна. Ему поступает нумер, измождённый мясистый старик, и под остатками вымываемого наркоза он пробормотал что-то голосом Маляра. Ганс всегда узнает его! В типичной внешности безымянного нумера сложно было категорично опознать объект расследования недавних гостей Лютера — но голос! Тот, каким Маляр утомлённо общался с секретарями, с караульными, с Барышнями и всюду не за трибунами. Ни капли крови и её временного заменителя не брызнуло и не потекло по синеватому телу, не хрипнула и не свистнула вспоротая грудь фюрера. Волосы Ганса растрепались, он перерубил подручным лезвием в щепки несколько рёбер, проткнул обе глазницы, чуть не отделил нижнюю челюсть от черепа. Патологоанатома не волновало, как он будет оправдываться и доказывать невиновность — каждый житель Земли без исключений и вне исторических периодов тут имеет право за убежище и анонимность.       Во снах Лютер ездил в Россию, в немецкую диаспору, гордился корявыми изъяснениями по-русски до посадки в пригородный автобус, восхищался пейзажами, метался от невыразимого счастья, когда по косвенным признакам узнавал в аборигене потомка. Он договаривался с внучкой о встрече в его загородном доме, трепетал и делился этим трепетом с "доверенными лицами", умилялся скромной и во всём прелестной девице, а потом не знал, куда деться от её грешных рассуждений об инбридинге при их любовной связи. Он воссоединялся с родственниками и отстаивал их честь на бытовом уровне, присоединял Аляску к Новосаксонии, а случайный прохожий благодарил его за то, что с ним сделал Лотар первой редакции. Во снах Юлиус накануне международного форума угощал господина выпечкой с каннабисом, выдавая зелень за шпинат, увозил на две недели то в Марокко, то в Австрию послушать игру Астрид на скрипке. Юлиус докладывал, что незнакомцы с закрытыми лицами просили у него выведать кое-какую личную информацию Лотара за должность в новой Новосаксонии, и Лотар не забеспокоился: "Ага, я сам передам. Это будет последним, что они узнают перед смертной казнью!"       Сотрудники торопились оборвать его заново проживаемые жизни и разве что не вторгались в его мысли с помощью импортных орудий тоталитаризма. Трогательное ликование Лютера разбивалось от вспышки света на потолке, и лишь его дрожащая, подслеповатая вялость на грани двух миров уберегала сотрудников от членовредительства.       Служащие отсека, опережая минимально установленный темп, вычёркивали скрытые задачи эксперимента одну за другой. Они стремились, в самом деле, не уморить испытуемого депривацией сна и недоеданием, а расшевелить ветхого Адама, пробудить чудовище позапрошлого века, нажиться на кричащих заголовках: "Таков канцлер, стоящий над вами столько лет! Он латентный монстр! К чему он может привести Новосаксонию, если он сам не соответствует идеалу?"       Любая собака в Новосаксонии знала: Лютер не терпит принуждений, никто не вправе перечить ему и приказывать, держать его взаперти, истязать и дразнить, кроме как в Институт. "Любого из саксонцев можно довести до состояния прямоходящего овоща, безвольного робота", — утверждали они. Они уничтожали волю господина доктора канцлера к жизни если не в частностях, то к жизни в общем, убеждали на его собственном примере, что суицидальные мысли не обусловлены генетикой, и если вдруг так, то ломали его веру в собственную святость и непогрешимость, чистопородность, если угодно, — убедить вообще в гибельной косности, порочности, опасности и легкомыслия его метода.       Подавление воли, как верно предсказывали в И.Г.Т, шло через влечение к танатосу, в том числе обращённом на себя как на ближайшее и притом неимоверно тупое и самому себе противное создание. Сотрудники будто одновременно с Лютером вспомнили о неотъемлемом праве человека на смерть, и в его каюте появился полностью заряженный пистолет. "Это если я промахнусь?" — фыркнул Лютер в миг ясного сознания, с сухим смехом переложил его под койку и добавил его в схему чьего-то самоубийства.       Он развлекался сочинением и подготовкой в уме ужасных пыток для автора и для её посредников, запасал для возможного наследника его отсека способы попрощаться с унижениями. Приятные, но навязчивые мысли о насилии, цинизм и вспыльчивость, покушения с остро наточенным карандашом на мясо под белым синтетическим халатом — то, о чём Михаэль предупредил сообщников за кадром. Сотрудники сами приговорены к убийству канцлером — и сами не станут взывать к его милосердию и состраданию.       Они подбивали Лютера не то что утвердить неминуемый финал, а просто-напросто прекратить абсурд, вырваться из кафкианского кошмара вечной неопределённости, желательно на виду у бесстрастных машин, — но это пустой шаг, ход слабой души. Опыт предыдущего бытия нашёптывал: равнодушие к своей защищённости, разрешение и мольбы всеми невербальными знаками добить себя — это тоже самоубийство. Лютер не успевал очнуться и вынуть удушающий крючок из горла, как ему всаживали следующий если не за ошибки, то для профилактики. Он ободрялся воспоминаниями о том, что все невзгоды посылаются ему автором для укрепления духа, — пока не истощилось терпение. Его строго по плану отбивали и от веры в неведомого призрака, определявшего его личность, судьбу и место в Саксонии. Лютеру мерещились происки автора во всём, что его окружало и мучило. Она злорадствовала, глумилась, даже свирепствовала. Она возненавидела протагониста! Испытывает его на прочность через инициатора опыта и его приспешников!       Его переполняли фантазии, в которых он бросал вызов автору и заявлял своё слово, а сандалии били её лежащее тело. Пусть только, думал, автор покажется ему на глаза! Ни один сильнейший электрошок не остановит его месть! Условным утром он обвинял автора во всех несчастьях, чему она была организатором и чему давала сбыться, приблизительно к обеду оттаивал и мнил её суровым наставником, затем забывал её в кабинете, ошалев от укола неназванного ускорителя.       В его каюте перестали гасить свет, и Лютер имел удовольствие видеть пигалицу в гостях во всех подробностях её наивного облика. Чаще она являлась, когда её главный герой ныл спросонья в саркастическом предвкушении щипка, и вещала нечто неразборчивое; Лютер отзывался невпопад, не сопротивлялся её изуверскому замыслу, богохульные фразы глохли, и он засыпал в её невесомом присутствии.       Лютер выл от неосмотрительности прошлого себя, который официальным указом поручил бесконечной цепи и.о. поддерживать его линию, а через секунду восклицал в сердце своём: нет! Он не призна́ет вину; он её не видит и не привык её чувствовать. Он выбился в диктаторы, чтобы самому за себя нести ответственность во всём. Со своей идеологией на знамени он вернулся, и его никогда, никакими пытками не отобьют от его мнения о прекрасном будущем, оазисе в гниющей заживо канализации Европы, бриллианте в грязи. Если автору и угодно уничтожить героя, тот не отступится, погибнет за идеи, поднимет в себе волю сверхчеловека — и задумается, чтобы наследники дела ему не навредили. Он повышал самообладание обращением к Ницше и усердием освежить в туманной, наполовину отказавшей памяти его суждения, к примеру, о стойкой воле, искажающей мир под свои нужды, но надолго Лютер не задерживался в уюте его будоражащих афоризмов. Он предвосхищал свою внезапную смерть от пустяка и триумфальное восстание — откуда Михаэлю знать, в чём хоронится гибель диктатора! Если только команда Тима не составляет его таинственную агентуру.       Перед испытуемым поставили зеркало, и он шарахнулся от существа в отражении, от гримасы, которое существо ему скорчило. В памяти не отпечаталось ни единой его характерной черты, впечатление окатило Лютера и схлынуло с первым словом сотрудника-ассистента, обращённым не к Лютеру.       Затягивался захват государственной власти со штурмом резиденции, и Лютер верил всему, что слышал, — так проще, ему не по плечу больше критически относиться к сигналам извне. Он ежесекундно находился под прицелом скрытых камер или датчиков, и поэтому его электрошоком на дистанции вынимали из пропасти бессознательного в ту же секунду, как Лютер туда проваливался — хоть в спальне, хоть за столом, хоть в коридоре, чтобы не прослушать что-нибудь интересное. Куда его сажали и ставили, там он и оставался, не воспринимал больше просьб. Его стегали обоими вилами разрядов, Лютер не стонал и не вздрагивал — боль не отступала, да и он пребывал вне себя и реальности, в безопасном и нежном неописуемом пространстве, вне времени и в полном безразличии к тому, мёртв он уже или нет. Он пожмёт плечами, кивнёт и согласится, если ему скажут "Ты не дышал после отбоя, но разряд воскресил тебя". Необязательно было добавлять вторую часть, Лютер смирится и с первой, поленится спрашивать и утруждать тупой ум рассуждениями, как он до сих пор держит тело, ест, жаждет поспать ещё немножко.       Он перемещался на своих двоих, когда его тянули или подпихивали, но как годовалый ребёнок, не вполне ещё владеющий импульсами тела, он не ощущал конечностей, плавал туда-сюда. Он не умел огибать мебель без синяка от неё на коже лунного цвета, как и трогать хрупкие вещи, не роняя их ненароком.       Повторить побег Лютер не отважился. В Новосаксонии, спасибо Линфреду, жадность до свободы включили в Уголовный кодекс как отягчение срока; Лютер не пронесет в забитой голове план мятежа дольше нескольких секунд — так и, снова рванув на лестницу, застынет, и электрошок не понадобится.       Его снова озарило насчёт цеха посмертной реанимации, но мигом запутались и разорвались все нити, связующие идею с каким-нибудь из аспектов его нынешней жизни, мысль утекла, и Лютер не смог заново собрать её по лохмотьям, чтобы взяться за неё позже.       В коридоре он выучил каждую декоративную чёрточку, каждое пятнышко, и дремал на полу, неустанно стегаемый по шее. Он, привыкший к влиянию погоды на его реальность, хотел гадать на неё по своему самочувствию со всей доступной ему чувствительностью к климатическим аномалиям — но голова трещала всё сильнее и дольше день ото дня.       "Подай красную вазу и синюю квадратную крышку". Мелкие поручения дёргали его из воображаемого кокона, и требовался повтор тем же обыкновенным голосом, каким стали бы обращаться к Лютеру будущие рабовладельцы. Испытуемый опускал рассеянный взор на стол, на предметы, и неспешно сопоставлял их с именами. Попросили в третий раз, Лютер приподнял руку и не опустил хотя бы на один понятный предмет, на узкий блестящий сосуд; испугался, что его ущипнут за шею. Воспитатель поднял обе свои, пообещал так, что никто Лютера не ужалит, они учатся. Лютер сорвался во мглу безопасности и замер. Сотрудник больше не озвучил названия, подождал, если Лютеру нужно время переварить слова и если это разгонит его для новых свершений после трёх огромных кип бумаги в кабинете, но колени Лютера подломились и он не проснулся от удара об пол. Ему дали отлежаться при зажжённом свете до мышечной боли, но Лютер просыпался перед разрядами, которых не было, и снова не выспался и задремал у стола. Ему доверили ключ и сказали вернуть пистолет из спальни, Лютер сделал два шага и забыл, куда и зачем его посылали; его не могут так просто без сопровождения отправить в другую комнату, подумал он, здесь есть подвох. "Лютер!" — Испытуемый его не услышал.       "Право на отдых и лечение предоставляется только трудоспособным гражданам, в том числе потенциально", — говорили ему, и он, прищурив воспалённые глаза, смотрел на сотрудника. Их, череду людей в халатах и без имён, как с конвейера поставляли в отсек и, когда Лютер отворачивался от них, тотчас удаляли от него и утилизировали. Слова человеческого робота из массы подобных ни на что ему не намекнули.       Если б у Лютера сохранились невредимыми его бодрость и осознание себя минимум и максимум как объекта, его бы эксплуатировали как Элоизу и как Урсулу, в тех областях, куда господин доктор канцлер грозился запрячь пост-людей, — но Лютер оказался ни к чему не пригоден, самосознание развеялось с гнетущим чувством дискомфорта и жаждой борьбы. У него спрашивали имя, он погружался в себя в поисках ответа и проваливался в яму, откуда сотрудники не могли его достать ни разрядами, ни запахом мяса, ни криками, ни обещаниями завершить эксперимент сразу за тем, как Лютер назовётся.       Испытуемый обладал правом на смерть как человек Новосаксонии, но до того момента, пока он полезен, в том числе потенциально. Когда он истощён до слабоумия, а шанс его восстановления до исходных показателей не гарантирован, забить его как клячу мог любой желающий, и сотрудники не отказались взять на себя самосуд.       Его вывели на лестницу и вниз как загруженную шаткую вешалку на колёсиках. Лютер зажмурился от солнца, не заметил, как ветер подморозил его сальные волосы, тупо уставился под ноги на мощёную дорожку и на газон, рухнул куда его подтолкнули, не испытал прозрения и эмоций по этому поводу. Автомобильные поездки для него всегда были полны предвкушения счастливой развязки.       Он понял радикальную перемену, когда стук поворотника достучался до него, и огляделся. Постройки и корпуса филиала Института занимали целый квартал, машина скользила мимо светофоров и выбиралась словно из промзоны: заборы где глухие, где сетчатые, пустые тротуары зарастали грязью, сорняками и ветками между ними и проезжей частью, а напротив невзрачные жилые дома, стоявшие здесь до Дня независимости Новосакса и до господина доктора Мейендорфа. Лютер — статист в этой местности и на всей бывшей федеральной земле, он теперь не имел отношения к благоустройству городских пейзажей и И.Г.Т., перемоловшего его до неузнаваемости — прежде всего Лютер не узнавал самого себя. Кем он был? какие проблемы его занимали? насильничать над памятью и выуживать ответы напоминало нелегальное вторжение в частную жизнь незнакомца.       Существо, которое являл собой Лютер, он сам едва ли обозначит человеком, заслуживающим чего-нибудь кроме смертной казни.       Кустарники у дороги, утонувшие в них киоски, узкие односторонние въезды в тихие безлюдные дворы; "сиеста", — с натугой сообразил Лютер. Машина приближалась к туннелю из высоких наклоненных деревьев, нырнула в круглосуточную свежую тень. По обеим сторонам лес углублялся, темнел, между деревцами располагались стоянки без кострища, но с брёвнами и перевернутыми ящиками для дружеских компаний, воспоминаний и историй. Ночью окрестности этого виляющего проезда привлекут фанатов хоррора и городского фэнтези, но когда солнце в зените затерялось над пестреющим густым сводом, машина притормозила на обочине и Лютера выкорчевали из салона. Что-то подсказывало, что не здесь должен был закончиться путь.       Лютер покорно брёл по хрустящим веткам и мягкой курчавой траве за белыми пятнами на периферии опущенного взгляда. Он не угадал отсылку на его прежнюю симпатию к безымянным быстрым и дешёвым захоронениям вдали от владений живых; именно так, оповестил некогда господин доктор канцлер всю Новосаксонию, он и хочет быть погребён.       Лютер отнёсся бы к его завещанию как к прихоти сильного мира сего, а он, Лютер, что рядовой Макс Мустерманн, везде и нигде, без прошлого и будущего и с неопределённым настоящим.       По дороге он вёл себя прилично, не крутился по сторонам, не донимал расспросами, не брыкался и не паниковал, и ему разрешили подремать, облокотившись на окно, не стегнули за всю поездку. Не стегали как кнутом и сейчас, когда поставили на поляне ждать, когда сотрудники с мешком запасной одежды закончат переговоры, и осматриваться, щупать вырезанные на стволах фигуры и слова. Он поднимал глаза к листве, чугунный затылок перевешивал его назад, а голова кружилась от резких наклонов и прохладного лёгкого воздуха.       К нему подошли с магнитным ключом, звякнули им по ошейнику, сняли его, и в точку, куда постоянно ударяло электричество, вонзили иглу. Лютер скосил взор и так полюбопытствовал, что в него влили на сей раз.       — Пентобарбитал. У Лютера есть полторы минуты до смерти мозга, — и ему вручили пейджер. С того дня, как испытуемого усыпили на поле, он не думал о пейджере, потому что не наблюдал его при себе и вообще в поле зрения.       Некогда вспоминать, к кому Лютер адресовал по нему сообщения, он не сразу отыскал кнопку его включения. Вторая случайно нажатая кнопка: голосовой ввод. Ответа с той стороны ждать не пришлось, вспыхнул светодиод во внешнем углу экрана, запись пошла.       — П-приём? Помнишь меня? — Он чуть не завис до конца действия препарата, опустился на колени для экономии сил, выдал первое, что приходило на ум из категории "первым делом называть при вызове экстренных служб". — Фрайталь, лес, как ехать от филиала И.Г.Т.       Он сжимал пейджер в ладонях, и они расслаблялись. Язык еле ворочался. Чем быстрее силы покидали Лютера, тем живее он становился внутри. Его расшевелило слияние сна и яви — его вывезли в лес, это однозначно иллюзия. Всё происходящее есть сон, в котором Лютер действующее лицо. Субъект, наконец.       Сотрудники окружили его, у того, кто выжидал сзади, в редких бликах поблескивал нож; цензура готовилась к атаке. Лютер набрал воздуха в ленивую и тяжелую грудь, выдохнул в пейджер: "Восьмой циркуляр!", что бы это ни значило. Он встрепенулся вдруг, отпустил кнопку ввода и этим, вроде как, отправил сообщение. Нажал во второй раз, зачастил:       "Меня усыпили, ищите там под землёй".       На него навалился вооружённый сотрудник, царапнул по основанию шеи и ключице, не задел главные артерии и вены. Лютер, как подросток, не оторвался от экрана, заорал туда:       "Где ты?! Найдите меня, вы обязательно найдёте! Ю...?!"       Нож воткнули второй раз, прорвали лёгкое вместе с кожей; ощущение, несравнимое с электрошоком. Лютер послал второе сообщение с обрывком вопля, бульканий и кашля. Его перебросили на спину, для удобства последнего удара сел на его живот. Руки разбросали, сложить их не получится. Лютер уставал дышать и отхаркивать кровь, ёрзать и стонать от ран. Наступала та самая зловещая чёрная ночь, шабаш нечисти.       Человек замахнулся обрызганным ножом, Лютер в испуге вдавил кнопку голосового ввода в третий, последний раз. "Юлиус! Я люблю тебя!" — прохрипел он рябившему куполу и небесам, сжал до слога в саксонском наречии. Нож пробил его горло, и Лютера охватила ночь.