-8- Я выебу тебя этим членом, до обморока!

Коридор гудел, как улей. Десятиминутка между уроками — и все столпились у окон, лестниц, у шкафчиков. Кто-то жевал хлеб с сосиской, кто-то листал ленту на телефоне. Но в один момент всё притихло. Юри и Наби шли по коридору. Рука в руке. Она — в его худи, немного великая, но на ней смотрелась как нарочно: уютно, дерзко и... интимно. — Ты видишь, как все смотрят? — прошептал Юри ей на ухо, усмехаясь. — Именно ради этого мы и делаем шоу, да? — ответила она, подняв подбородок. И шоу сработало. — Чёрт, а они реально вместе? — Серьёзно? Юри и Наби? — Ну, надо признать, выглядят как пара из дорамы. — Она с Минхо рядом вообще как будто в плену, а с Юри — прямо сияет. — Это удар, конечно... И тут в толпе появился он. Минхо. Он встал посреди коридора, не сводя с неё глаз. Юри заметил его первым и, чертовски театрально, приобнял Наби за плечи. — Малышка, а ты точно хочешь это делать? — спросил он чуть громче, специально для одного слушателя. Наби ответила просто: встала на цыпочки и поцеловала Юри в щёку, глядя прямо в глаза Минхо. Щёлк. Что-то в нём треснуло. — Ты охуела, — прошипел Минхо и пошёл вперёд, расталкивая всех. Он встал перед Юри. — Сними с неё свою херню, — указал он на худи. — Сейчас же. — Не думаю, что у тебя есть право командовать, — спокойно ответил Юри, даже не отступив. — У меня есть право на неё, — прорычал Минхо, его взгляд сверкал бешенством. Наби шагнула между ними. — Я — не чья собственность, ясно? И вообще, пошёл ты... Но она не успела договорить. Минхо подхватил её на руки, как мешок, и, не обращая внимания на шокированных одноклассников и ахи из толпы, развернулся и пошёл прочь. — Минхо, ты ебанулся?! — взвизгнула она, барахтаясь. — Поставь меня, блядь, сейчас же! — Заткнись, Наби, — процедил он, прижимая её крепче. — Ты уже поиграла. Теперь моя очередь. — Юри! — крикнула она через плечо, но тот только пожал плечами, усмехаясь. — Удачи, принцесса. Ты сама знала, во что ввязываешься. Минхо вышел с ней на задний двор школы, к старым скамейкам, и только тогда поставил на землю. Она едва не упала от злости и тяжести момента. — Ты с ума сошёл?! Ты кто такой, чтобы тащить меня, как собаку?! — Я — тот, кто знает, что ты не его, — прошептал он, прижимаясь к её лицу. — Ты моя, и даже если весь сраный коридор будет говорить, что вы "идеальная пара" — ты будешь думать только обо мне. — Ты псих, — выдохнула она, но не отступила. — А ты — огонь, — прошептал он, зарываясь носом в её волосы. — И я не отдам тебя никому. Даже если придётся спалить всё к чертям. Наби стояла перед ним, дыхание рваное, кулаки сжаты. Он приблизился ещё ближе — слишком близко. — Говоришь, не моя? — его голос был низкий, хриплый, почти опасный. — Тогда почему ты меня не остановила тогда ночью? Почему позволила мне быть рядом, дышать тобой, трогать тебя? — Потому что я была уставшая, — прошипела она. — Не думай, что это что-то значило. — О, я и не думаю. Я знаю. — Он провёл пальцем по её щеке, скользя к подбородку. — Я знаю, как дрожит твоё тело, когда я рядом. Ты притворяешься, что тебе плевать, но ты горишь, сука. И это сводит меня с ума. Наби резко отстранилась. Лицо — холодное, но в глазах металась буря. Она вцепилась в него, будто собиралась толкнуть, но вместо этого — нанесла удар. Прямо в пах. Минхо резко согнулся, выругавшись сквозь стиснутые зубы: — Ах ты ж, блядь... Она подошла к нему вплотную, склонившись, и с ледяной усмешкой прошептала: — Никогда не думай, что можешь решать за меня. Я не твоя игрушка, Минхо. Она развернулась, чтобы уйти, но он, согнувшись, сквозь боль крикнул ей в спину, с яростью и жаждой: — Я выебу тебя этим членом, до обморока! Наби замерла на секунду. Обернулась. В её глазах промелькнуло нечто между злостью, шоком и... интересом. — Попробуй. Только не забудь — я укушу. И она ушла, оставив его в одиночестве, скрюченного, но не побеждённого. Минхо стоял в коридоре, тяжело дыша, прижимая ладонь к поясу. Боль уже стихала, но злость кипела сильнее с каждой секундой. Он медленно выпрямился, глядя в ту сторону, куда ушла Наби. На лице — усмешка, безумная, злая, но до жути решительная. — Укуси, значит… — прошептал он, проводя рукой по лицу. — Хорошо. Тогда играем по жёстким правилам, Наби. Он направился в мужской туалет, быстро умываясь, приводя себя в порядок. Его мысли метались — от бешенства к вожделению. Она выводила его из себя. Она бесила. Но, чёрт возьми, он хотел её. Не просто тело — всю. Эту дерзость, холод, сталь во взгляде. Минхо не знал, что это — влюблённость или зависимость. Но знал одно: теперь она не отвертится. --- Наби вернулась в класс, будто ничего не произошло. Волосы растрёпаны, взгляд — отрешённый. Она плюхнулась на место и уставилась в окно. Слишком много чувств, слишком мало воздуха. “Он кричал, как псих. И всё же… я не хочу, чтобы он останавливался.” Юри подошёл, сел рядом, протянул бутылку с водой: — Ты в порядке? Она только кивнула. — Он тебя не тронул? — Нет. — Голос ровный. — Я его тронула. — Надеюсь, ты попала куда надо. — Юри рассмеялся, но взгляд его стал тревожным. — Знаешь, если он перегнёт палку — я рядом. Наби не ответила. Только прижала бутылку ко лбу. “Проблема в том, что я хочу, чтобы он перегнул.” --- Позже. Вечер. Наби шла по коридору школы. Пусто. Тихо. За окнами уже темнело. — Наби. Она обернулась — Минхо. Он стоял у стены, руки в карманах, с холодной усмешкой. — Прячешься? — От тебя? — Она вскинула бровь. — Только если я захочу избавиться от шума и вони. Он медленно подошёл ближе. — Я тут подумал. — Он провёл пальцем по стене рядом с её плечом. — Мы не договорили. — Кажется, я тебе уже всё сказала. И показала. Минхо склонился к её уху: — А я всё ещё собираюсь тебя выебать. Только теперь — медленно. Чтобы ты просила. Чтоб дрожала. Наби схватила его за ворот рубашки, но он резко притянул её к себе, прижав к стене. — Я не хочу тебя сломать, — прошептал он. — Я хочу, чтоб ты сама захотела пасть. Её дыхание сбилось. Она прикусила губу. — Ты ненормальный. — И ты меня обожаешь за это. Они стояли слишком близко. Воздух между ними — будто наэлектризованный. И в этот момент — дверь открылась. Учитель. — Эй! Вы что тут делаете?! Быстро по домам! Минхо усмехнулся, отпуская её. — Увидимся дома, — прошептал он и ушёл, не оборачиваясь. А она осталась стоять, прижавшись к стене, всё ещё чувствуя тепло его тела. После школы. Вечер. Наби брела по тихой улочке, держа руки в карманах. Ветер хлестал лицо, задувал под ворот куртки, но ей было всё равно. В голове — гул. Лицо Минхо, его шепот, тепло его тела и бешенство в глазах. “Слишком много. Слишком близко. Слишком реально.” Она остановилась у знакомого подъезда, постучала. Спустя мгновение дверь открыла госпожа О — невысокая, плотная женщина с мягким лицом и глазами, в которых столько тепла, сколько Наби не встречала нигде. — А, Наби! Проходи, дорогая, у меня как раз чай заваривается. Джунни только что лег спать. — Я не надолго… — тихо сказала она, проходя внутрь. — Ты всегда можешь остаться, — ласково ответила госпожа О, подливая ей чай в чашку. — Ну что, всё в порядке? Наби молчала, обхватывая ладонями горячую керамику. — Я… хотела спросить. Насчёт Пусана. Ты ведь предлагала… — Конечно. — Госпожа О улыбнулась. — Я всё ещё планирую поездку. Можем поехать сразу, как начнутся каникулы. Джунни будет счастлив. — А можно… — Наби замялась. — Можно я останусь одна? Я хочу, чтобы он поехал. А я… хочу побыть без всех. Просто… одна. Хоть немного. Госпожа О чуть опустила голову, внимательно посмотрела на неё. — Конечно, милая. Если тебе это нужно — я понимаю. Но ты будешь за собой следить? — Обещаю. — Хорошо. Мы уедем сразу после последнего учебного дня. Ты сможешь остаться в моей квартире, пока нас не будет. Наби кивнула, впервые за день чувствуя что-то вроде облегчения. “Один Новый год. Без Минхо. Без Юри. Без школы. Без крика и боли. Только я. И тишина.” — Спасибо, госпожа О. — Я оставлю тебе список продуктов, и ключ будет в привычном месте. И если станет тяжело — звони. Хорошо? — Хорошо. Ночь. На улице начинал идти снег — мягкий, почти неощутимый, первый в этом году. Наби возвращалась домой в тишине, и эта тишина казалась правильной. “Я вырвусь. Хоть ненадолго. Пусть весь мир катится ко всем чертям, но я отдохну от них. От всех.” Она ещё не знала, что некоторые вещи не отпускают, даже если убежать на край света. Наби шла по коридору, задумавшись. Школа сегодня казалась особенно тихой — слишком тихой. Вдруг за спиной раздался голос: — Эй, Наби! Минхо у спортзала, просил подойти. Она обернулась — Хана. Узкая улыбка на губах, глаза с прищуром. За её спиной — ещё трое. Все смотрели, как хищницы на добычу. — Да пошла ты, — фыркнула Наби и уже хотела отвернуться, но кто-то сзади толкнул её плечом в стену. Резкий удар в живот, второй — по рёбрам. Её согнули пополам, воздух вылетел из лёгких. — Сучка! — прохрипела Наби, но не успела подняться — её грубо схватили под руки, волокли вниз по лестнице. В тёмной подсобке её втолкнули внутрь и закрыли дверь. Сердце колотилось, тело уже ныло. — Думаешь, ты крутая, да? Минхо зацепился за тебя — и ты сразу королева? — голос Ханы был полный злобы. — А ты просто дешевая тварь. И сейчас ты это поймёшь. — Не трогай меня, — прохрипела Наби, с трудом выпрямляясь. Но в ответ — очередной удар. По щеке. Голову дёрнуло в сторону, губа лопнула. Кто-то пнул её под колено — она упала на пол. Девчонки переговаривались, кто-то ржал. Хана достала ножницы. Наби замерла. — Нет. Только не волосы… — голос дрожал. — Не смей, Хана, не смей, блять! Но было поздно. Её заломили руки, одна из девочек схватила за волосы, дёрнула голову назад. — Ты не заслужила их носить, сучка, — злобно прошипела Хана. И первый щелчок ножниц. Толстая, чёрная прядь — отлетела и упала на грязный пол. — НЕЕЕТ! — закричала Наби, но её держали крепко. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Волосы сыпались с плеч. Летели клоками, рвались, резались неровно. В воздухе висел запах металла и шампуня. Руки дрожали, лицо Наби заливали слёзы. Но она не плакала вслух — только сжимала зубы до боли. — Мамочка… — прошептала она, глядя, как падает последняя длинная прядь. Для неё волосы были не просто частью тела. Это было всё, что осталось от матери. От той заботы, от её тёплых рук, которые каждое утро расчёсывали эти самые волосы. Теперь — короткое, неаккуратное рваное каре до подбородка, криво срезанная чёлка, торчащие куски — будто кто-то вырвал их с мясом. Когда девочки ушли, хохоча, Наби осталась в полной тишине. Ударенная, униженная, с разбитой губой и затуманенным взглядом. Она подошла к зеркалу на стене, грязному и мутному. Губа распухла, под глазом уже наливался синяк, волосы — обрублены, будто их жевал зверь. Она не удержалась. Колени подкосились, и она опустилась на пол. Рядом — её собственные волосы. Такие чёрные. Такие мамины. — Я убью вас, — прошептала она сквозь слёзы. — Каждую. Наби долго сидела у зеркала. Лицо опухло, пальцы дрожали. Она никак не могла перестать смотреть на своё отражение — чужое, сломанное, но всё ещё её. Рядом — ножницы, те самые. И волосы. Чёрные клочки, как траурные ленты, разбросаны по полу, будто часть её души выпала и больше не вернётся. — Чёрт, — прошептала она, вытирая нос рукавом. Слёзы не останавливались. Сначала текли просто — от шока, боли. А теперь — от памяти. От мамы. Мама всегда говорила: «Волосы — это сила. Это красота, детка. И в них мы, женщины, прячем слёзы. Ты когда грустишь — просто расчеши их. А если станет плохо — я всегда приду, если ты будешь с ними осторожна». — Прости… — хрипло прошептала Наби, — я не смогла… Она наклонилась, взяла ножницы. Руки тряслись. Дышать было трудно, но она сосредоточилась. С каждым движением — короче, ровнее. Где-то пришлось срезать почти под корень. Чёлку укоротила, выровняла по линии бровей. Пряди по бокам сделала мягкими, как в фильмах, — чтобы обрамляли лицо. Она не визажист. Она не парикмахер. Но она — Наби. И если мир хочет её сломать — он ошибся адресом. Прошло почти полчаса. Когда она подняла взгляд, лицо было всё в слезах, но глаза — другие. Пустые, уставшие, злые. В зеркале — хрупкая девушка с аккуратным, неожиданно красивым каре и мягкой прямой чёлкой. Лицо открылось. Черты стали чётче. Глаза — ярче. Как будто она — взрослее. Не на год, на десять. — Мама… — голос дрогнул. Слёзы снова хлынули, и она закрыла лицо руками. Никто не должен был видеть. Ни страх, ни боль. Только она. Только зеркало. Только её обрубленные, дорогие, святые волосы. И она сидела так, вся сжалась, уткнувшись в собственные ладони, пытаясь сдержать вой — от потери, от бессилия. Но не смогла. Рыдала. Не как девочка. Как человек, у которого забрали самое последнее тёплое воспоминание. И в этой тишине, наедине с болью — родилась ненависть. Настоящая. Прошло два дня. Школа жила своей жизнью — шумной, яркой, с утра до вечера наполненной криками, сплетнями, контрольными и разбитыми сердцами. Но в этой суете одно стало заметным: Наби нет. Не в столовой. Не на переменах. Не на последнем ряду в 3-Б, где она всегда сидела, глядя в окно, будто весь мир ей надоел. Она просто исчезла. Госпожа О позвонила первой. Голос тёплый, родной: — Наби, солнышко, ты где? Всё ли в порядке? — Всё хорошо, — глухо ответила та, лёжа на полу в полумраке квартиры. — Просто немного устала. Побуду одна. — Ты уверена?.. Может, я приду? — Нет. Правда. Мне просто… нужно подумать. Пауза. Долгая. Но потом — вздох, тёплый, доверчивый: — Ладно, милая. Но если станет тяжело — звони. День и ночь. Я рядом. — Спасибо, госпожа О, — шёпотом. И на этом — тишина. Никто больше не знал, где она. Никто не слышал. Юри писал, даже пытался приехать, но дверь оставалась закрыта. Минхо звонил, потом слал короткие, злые сообщения, потом — просто приходил и стоял, прислонившись к двери. Но она не открывала. Ни ему. Ни кому. Вся квартира была погружена в тишину. Только приглушённый свет ночника, чашки с недопитым чаем и тёплый плед, в который Наби заворачивалась, как в кокон. Она не ела. Почти не спала. Только лежала. Смотрела на потолок. Трогала свои волосы. И плакала. То шепча маме, то просто в пустоту. Душа болела. Грудь сжималась. А внутри — будто что-то вырвали. Больше, чем волосы. Глубже. Она думала о всём. О Минхо. О Юри. О девчонках. О маме. О себе. И в какой-то момент — будто что-то щёлкнуло. Не резко. Медленно. Почти незаметно. Как снежинка, что ложится на ладонь, и тает. Третьим утром она всё ещё не открыла дверь. Но впервые за два дня — встала с постели. Подошла к зеркалу. Вымыла лицо. И тихо, еле слышно, сказала своему отражению: — Никто не победит меня. Никогда.