XVII Ornament [Душенька, Обси]

Действия Обси могут поддаваться определённым алгоритмам. Даже больше. Именно так он и существует. Если бы кто действительно задумался и отследил его телодвижения, понял бы. Люди же просто шарахаются. Душенька их в этом понимает. Сам сейчас стоит с пустым лицом, пересчитывает, сколько раз уже был в пред коматозном состоянии, когда его хватали среди дела и что-то рассказывали. За два месяца порядка пятидесяти раз — многовато. Но Обси хорошо поддаётся обучению. Например, сейчас, в марте, он уже не бежит в грязной уличной одежде обнять его и рассказать, как кого-то опять смачно ушатали в подворотне. Он, как культурный, на сколько может, человек, вешает куртку на крючок. Ботинки отряхивает за порогом, ставит на полку. И только потом бежит в единственную комнату. Быстро учится, что не стоит хватать в объятья. Стоит, перекатывается на пятках, едва не скулит как пёс. Ждёт. Только когда Душенька разберёт его лицо за мешаниной нитей и сам распахнёт руки, он прыгнет в объятья. Аккуратно. Не задевать запястья, обвитые пудовым грузом, голову положив под особым углом, чтобы не задеть единственную тонкую ниточку, уходящую в руки Госпожи. Обси держит его крепко. Надышаться не может. Душенька наблюдает, как он скачет только по жёлтым полоскам зебры и щурится под таким же цыплячьим зонтом. Чтобы в следующий раз самому схватить его за руку в перчатке, и перевести только по белым. Лужи обходит только слева, а покрытые корочкой льда обязательно сначала стукнет трижды носком, и расколоть должен исключительно прыгнув. Банки с грязью из подворотне он сам прячет в шкаф. Потому что ошмётки нитей в золотых пятнах доводят Душеньку до припадка. Обси укачивал его. Трясущимися пальцами снял душащий свитер. Не касался его оголённой кожи, чудом донёс до ванной. Душенька не любит золото. В нём памяти хранится столько, что хватает раскроить его спину. Ванна холодной воды всё краснеет, словно из душа кровь льётся. От этого на горле её холодная рука проводит по нити. Дёргает тонкий поводок. Обси смотрит на него заплаканными глазами, губы поджимает. Утирает домашней рубашкой что-то с исполосованного лица. Держится одной рукой за борт, другой под спину его поддерживает. Пытается что-то сказать, запинается, отводит взгляд. Смеётся. Срывается. Обхватывает его, вытягивает из ванной. Плачет, уткнувшись макушкой в грудь. Напротив сердца. Трясётся. Шепчет, полубезумный, не уходи. Душенька только и может, что смотреть сквозь ворох нитей на кафельную стенку. Его руки безвольно утонули. Обси следит за ним. За собой. В апреле не прыгает по ручейкам. Тянет руку в перчатке ему, ждёт, когда вложит свою. Держит как драгоценную. Жмёт. Душенька видит, что он цепляется за него так же. Сглатывает ком. На светофоре он до последнего ждёт, не выскакивает со смехом, как только отсчитает положенные секунды для водителей. Он делает шаг и оглядывается. Идёт, по белым полоскам, заходя носком на асфальт. Руки держит в карманах. Следит за каждой маленькой заминкой и переставляет в голове квадратики с кружочками. Ему важно, чтобы орнамент выглядел живым. Душенька смеётся мелко. Обси жмурится, ловит словно это в особую банку. Он развалился на ковре, заняв его почти полностью. Обогнул, как кошка, силуэт Душеньки. Смотрит, снизу вверх, часто моргает и шутит, что он заставил его жить от одного кадра до другого. Душенька сидит ночью на краю кровати Обси. Смотрит на дрожащую руку. Сжимает несколько раз в кулак. Проходит. Тянет с головы балаклаву, отводит взгляд от его чёрных-чёрных глаз. Говорит, не смейся. Он это и делает. Трясётся сначала с улыбкой в бреду, а потом заходится в кашле. Душенька держит его пальцы в своих руках, костяшки прижимает ко лбу. Шепчет, не говори. Обси шепчет горячими губами ему на ухо, что он не виноват. Душенька тянется к нитям за своей спиной, смотрит судорожно на узелки. Сжимает иногда слишком сильно чужие пальцы. Хватает его голое лицо и целует в лоб. Жмёт его всего к себе. Он плачет. У Душеньки на утро спина болит, но руки больше не трясутся, на сердце ничего не скребёт. Его лицо он всё чаще замечает голым. Свои запястья всё чаще оставляет обнажёнными. Душенька тянет Обси ладонь, отвернувшись. Улыбается. Поворачивает его сухую ладонь, переплетается пальцами. Тянет за собой в центр комнаты, в ещё светлых сумерках. Говорит, я тебе доверяю. С закрытыми глазами хватает его вторую ладонь. Трёт костяшки, кладёт на собственную щёку и накрывает. Стоит, слушает как громко бьётся его сердце. Обси тычется лбом в его голое плечо. Улыбается. Брызгает водой и держит крепко за руку. Хмыкает, что нипочём ему эта мыльная пена. Подскакивает, отфыркиваясь, Душенька дёргается за ним. Смеётся. Громко, запрокинув голову и прикрыв свободной рукой рот. Ему немножко плевать на искрящие как оголённые провода нити. У него внутри паззл сложился, нужная деталька в тетрис закрыла десяток строк. Он смотрит, замолкает. Обси на коленях, со стянутой балаклавой. Волосы всклочены. Прижимает его мокрую руку к своей разодранной щеке. Шепчет, хрипло, не успел увернуться от одной горгоны. Он в июне хватает его за голую ладонь, показывает на десятки следящих за ними глаз. Прячет его, как подросток, в закоулках теней. Смеётся и шепчет, глядя в глаза, Душенька. Он ловит лёгкое касание в висок и дёргается. Душенька хватает золотые яблоки, мажет взглядом по смотрящим сквозь щель куче людей. За ними остаются россыпью точки, у него нити растворяются. Его мёрзнущие пальцы переплетены, как нити в канате, с горячими. Обси целует легонько в лоб, говорит, возвращает должок.