XXII Ghost [Диамкей, Алоин]

Клюква ещё добры. Диамкею не нужны ставшие стеклянными глаза, чтобы истинно видеть. Поглощающий звук беззвёздный мир — он у него на ладони. Десять полуразрушенных столпов станут вновь тем, чем были когда-то. Алоин стоит рядом. Щёлкает в безграничной пустоте, мерзкие шепотки лезут из теней. Диамкею действительно нет нужды до стёртых из мира элитр или проигранной битвы за такую малость, как земной престол. Клюква тихим перезвоном стеклянных колокольчиков говорят, ведут его рукой как продолжением себя. Спрашивают доверительно, чего стоит его тело? Диамкей смеётся. Не дешевле разума. Алоин дарит ему весы, на одну из чаш кладёт перо. Какая метафора. Диамкей тянет колотую улыбку. Ластится к ладоням, обхватившим его лицо. Призраки возвращаются в город. Зависают в ветвях хорусов, переговариваются и спорят. Они живут среди руин. Как земные дети, бегают, сбивая друг друга. Смеются до кровоточащих ушей громко. Дёргают за полы платья, говорят. Диамкея рвёт ошмётками собственных органов. Призраки умолкают. Только косятся, ощутимо жгут спину. Они все хотят его коснуться. Мазнуть лишь едва по щеке, сквозь распущенные волосы пальцы запустить и ухватиться на мгновенье, прежде чем пройти насквозь, его изредка не покрытые запястья. От этого внутри всё стынет. Они тянутся ближе. Диамкей просит Клюкву отогнать их. Они говорят, что ему ниспосланы только те испытания, что он способен пройти. Старики хватают его за локти и упрекают в медлительности. Алоин приходит ровно на сменившемся темпе дыхания, всегда чувствует словно его грань. Оттаскивает от осточертевшего стекла, вытаскивает мелкую крошку из ранок. Диамкей тянется, сказать. Только обмякает в кольце его рук. Сломанной куклой лежит на нём, схватившись намертво в складки одежд. Ухом прижимается к стучащему редко сердцу. Чего стоит собственное тело? Обматывает каждый палец, целует после подушечки. Диамкей тянется ими, голыми участками, коснуться лица. Шелушащейся от солнца и солёной воды кожи, бесцветных ресниц и потресканных губ. Вспомнить острую улыбку. Алоин ласков. Чего стоит собственный разум? С лица повязку снимает. Диамкей дёргает уголками губ, пальцами пытается поставить себе нежную улыбку. Алоин шепчет, что не нужно себя пересиливать. — Шаг за шагом, не перескакивай. Позволь мне помочь, — стирает ладонью потёкший слезами гной. Диамкей хочет вернуть себе глаза. Увидеть игру света в его отросших волосах, рассмотреть как когда-то глаза. Чтобы вокруг летний день и они вдвоём. Без Клюквы, занятых войнами. Чтобы завесой собственных волос отсечь их двоих от жужжащего вечера. Дышать загнанно, со смехом клокочущем под сердцем. Ловить и вырезать на веках довольные морщинки, ямочку при растёкшейся медовой акварелью улыбке. Снова увидеть когда-то жуткое сочетание бесконечно чёрного на тонком белом. Диамкей хочет взяться за меч и вытащить из Клюквы два глаза. Алоин держит его ладонь в своей. Сухой, мозолистой. Крепкой и большой, что даже кажется больным воображением, его образ прозрачного мальчика. С тонкими запястьями и светом золота по венам. Со звонким смехом. Истошным воплем, когда он просыпается впервые облепленный десятком бабочек. Нервным объятьем и душащими слёзами, что он помнит, как его утянуло на дно. Кажется далёким, как Диамкей сквозь ядовитое золото говорит, вспомни больше. — Позволь им родиться из этого. Кажется неправильным искать возможности дотронуться. Перед слепыми глазами лежит в мерцающей мрачно крови Алоин и лезут бабочки со смятыми крыльями из-под век, хоботками втягивают крохи из вен на шее. Диамкей гладит его по волосам и шепчет, что дальше будет проще. Плачет. Ложь высыхает солью на бледных щеках. Диамкей дёргается вперёд, тянет на себя Алоина. Ищет перевязанными пальцами те шрамы. Охватывает шею. Он не дёргается, только медленно с запястий спускается к локтям. Ладонь в бинтах кладёт на собственную щёку. Укачивает. Мокрый всхлип выходит совсем не нарочно. Алоин поёт колыбельную. Присаживается на край кровати, бедром к бедру. Утирает теперь действительно слёзы, по косому шраму сквозь лицо проводит невесомо. Прижимается ртом ко лбу. Шепчет, не останавливаясь слова. Диамкея в сон клонит. Изо рта лезет бабочка. Клюква смеются. Гогочут тысячью колоколов. Спрашивают, какова цена его сердца? Диамкей выбегает из города призраков. Ноги одеревенели. Он кричит. Ищет. Алоина нет. Диамкей молится. Воскуривает благовония и приводит новых в его веру. Он шепчет каждую службу, где Алоин? Клюква множатся, перебивает сами себя кваканьем и стоном, хлопком крыльев. Заворачивают мир в тишь. Говорят тремя голосами. Улыбаются трещиной пространства, дают бабочкам вволю облепить его. Цена его сердцу грош, без Алоина. На медных часах перо лежит, его перевесили алые глаза, язык и ключ от оков.