11 ГЛАВА — Стратегия смерти

Внутри маленькой каморки, за тяжелой дверью с перекошенной щеколдой, царил островок почти невозможного порядка. Дверь с глухим стуком распахнулась, впуская троицу. Изабель влетела первой, как ураган, едва не выронив тряпичную сумку с покупками. — Фу-у-ух! — выдохнула, встряхивая растрепанными волосами и сдувая с лица челку. Щеки раскраснелись от беготни и торга. — Еле протолкались! Но добыли! С торжеством поставила сумку на единственный столик. Вынула оттуда мешочек с крупой, пару морщинистых морковин и небольшой кулек, от которого слабо пахло копченостями. — Мяско! Чуть-чуть, но будет! Леви, вошедший следом, подхватил сумку, которую Изабель чуть не смахнула на пол. Поставил в угол, аккуратно сложив ручки. Взгляд скользнул по Фарлану. На плече, у самого шва кофты, зиял свежий разрез ткани. «Порвал. Небрежно. Как всегда». Чуть ниже была неглубокая, но кровавая царапина. — Ты порвал. Тот покрутил плечом, скривившись: — Ерунда. Зацепился за угол киоска. Сейчас заштопаю. — И обработай. Не хватало нам еще подцепить заразу в этой дыре. Фарлан только хмыкнул и полез в нишу в стене, доставая жестяную коробку, вытертую до блеска. Внутри все было разложено в строгом порядке: флаконы, бинты, иглы, ножницы. Изабель тем временем уже суетилась у бочонка с водой. Приподняв крышку, зачерпнула ковшиком и плеснула в вымытую до скрипа миску. Леви молча положил рядом с крупой и овощами маленький бумажный пакетик, который до этого прятал под полой куртки. Девчонка мельком глянула и вскрикнула: — Печеньки?! Леви! Ты купил?! — метнулась к столу, схватила пакет и заглянула внутрь. Глаза засияли как фонари. — Спасибо! Спасибо, братишка! Ты лучший! — Все, хватит, — отрезал Леви, не глядя на нее. — Ешь давай. Пока не раздавила. Изабель, не обращая внимания на его тон, тут же сунула в рот печенье и зажмурилась от удовольствия. — О-о-о… Святые стены… Я сейчас расплачусь… Уличная обувь выставлена ровной линией у двери. Продукты разложены. Царапины обработаны. Инструменты протерты спиртом и убраны обратно в коробочку. Все было чисто, упорядочено. — Наверху, наверное, рынки... не такие. Чище. Солнце светит. И продуктов горы, — заговорил Фарлан протирая стол от крошек. — Ага! — Изабель закивала с набитым ртом. — И трава зеленая! Леви, правда, что солнце горячее? А не как эти наши тухлые лампы? И животные! Я хочу собаку! Большую, пушистую, чтоб бегала и виляла хвостом! Или кошечку! Маленькую, чистенькую, чтобы мурлыкала на коленях! — мечтательно тараторила без остановки. — Я бы ее кормила самыми лучшими объедками с верхнего рынка! Леви стоял у раковины, вымывая руки с мылом под ледяной водой. — Кошка, — произнес почти шепотом. Взгляд скользнул по стене к крошечному окошку с решеткой, за которым была только тьма и сырость других подземных ярусов. — Тихая, чистоплотная, не пахнет. Могла бы жить на подоконнике. На солнце. — На подоконнике? — Изабель замерла как мышка. — Значит... у нас будет дом? С окнами? Леви отвернулся, взял со стола нож. Стал проверять лезвие на свет лампы. — Квартира. Наверху, чтобы светило солнце. Большое чистое окно, – провел пальцем по лезвию, не оставляя отпечатка. — Пол деревянный. Без щелей. Чтобы можно было ходить босиком. Он замолчал, будто прислушиваясь к тишине, которой здесь не было, но которую слышал в своем представлении. — ...Тишина. Без этой капели и без криков за стеной. «Трое. За столом. Чистые кружки. Бергамотовый чай. Тишина. Порядок». И вдруг, словно тень, мелькнуло другое: «...или четверо. Если... найдется кто-то. Свой. Кто не принесет хаос. Кто поймет тишину. Кому можно... доверить чистоту». Образ был смутным, без лица, но теплым где-то глубоко внутри, под слоями дисциплины и привычки к одиночеству. Фарлан, наблюдавший за ним, медленно улыбнулся: — А чем будем заниматься, брат? Леви опустил нож. Взгляд стал чуть расфокусированным, устремленным куда-то внутрь. — Небольшая мастерская, — слово прозвучало почти нежно. — С хорошим столом, верстаком. Инструменты... острые. В ряд, — провел рукой по воображаемой поверхности. — Чинить вещи: часы, замки, ножи. То, что сломалось. Чтобы снова работало. Изабель прыгнула к нему, осторожно схватив за рукав: — Леви! А у меня будет своя комната? И я туда кошечку пущу? Или собачку? И она будет спать у меня на кровати! На чистой подстилке! Обещаю! Леви не отдернул руку. Посмотрел на ее сияющее лицо, потом на Фарлана. В глазах мелькнуло что-то тяжелое, невысказанное, но... теплое. Впервые за долгое время мечта казалась не просто призраком, а чем-то осязаемым. «В этот раз получится. Должно». — Подстилку... — произнес с усилием, отгоняя внезапную слабость надежды, — ...будешь стирать. Каждый день. Иначе выкину на улицу. И животное, и подстилку. «Хватит витать. Сначала дело». Но внутреннее ощущение, что они на пороге, не отпускало. Изабель засмеялась, поняв, что это согласие. Леви вытер руки насухо и снова взялся за нож. Начал точить его мелким, отрывистым бруском. Скрип камня по стали заполнил комнату. За окном царила непроглядная тьма Подземки. Но в воображении Леви, на миг, ярко светило солнце через большое, чистое стекло его невозможной мечты, освещая идеально вымытый пол и три (или... четыре?) чистые кружки на столе. Тишина. Порядок. Свои мир.

…

«Они справятся», — сказал себе тогда. — «Они сильные. Они умные. Они…» Не успел закончить мысль. Лошадь резко дернулась. Переднее копыто ушло в яму, скрытую под грязью. Резкий выкрик животного, и мир под ним упал. Слишком быстро. Леви не успел удержаться. Сброс. Полет. Удар. Из легких вышибло воздух. Мир крутанулся и на секунду оглох. Ни дождя, ни топота, ни собственного дыхания, только тупая белая тишина после удара. Тело не слушалось. Он не встал сразу. Не смог. Не хотел. Лежал, уткнувшись ладонью в размокшую землю, и чувствовал, как его мелко, унизительно трясет. По спине полз липкий холод, будто кто-то стоял сзади и дышал ему в затылок. Но за спиной никого не было. Это была паника. Под пальцами ощутил что-то вязкое. Не вода. Кровь. Его разум отказывался смотреть дальше. Знал, что там. Чувствовал это. Все его существо кричало: «Не смотри» Секунда. Две. И он поднял глаза… Леви сначала даже не понял, что смотрит на человеческое тело. Это был хаотичный, неестественный набор частей: мокрые волосы, белая кожа, ткань, грязь и кровь. Но потом взгляд зацепился за лицо. — …Иза… Шепот неосознанно сорвался сам собой. Как будто имя вырвалось из самого нутра, там, где еще оставалась живая надежда. Изабелла лежала на боку. Или… то, что от нее осталось. Голова была отдельно. Глаза широко распахнуты. Зрачки стекленели, но в них застыло что‑то, что нельзя было назвать покоем. Ужас. Как будто она не поняла, что произошло. Как будто хотела еще что-то сказать. Дождь стекал по ее лицу. Леви замер. Бум. Бум. Бум. Каждый удар отдавался болью. Казалось, что сердце стало слишком большим для его груди. Оно распирало ребра изнутри, грозилось разорвать его самого. «Нет. Нет. Этого не может быть. Она же… я только что… они же были…» Он даже не заметил, что по щекам текут слезы. И тут — звук. Мерзкий. Хлюпающий. Словно кто‑то жевал сырое мясо. Он медленно повернул голову. Титан. Огромный, сгорбленный, весь в грязи и крови. Слюни тянулись с подбородка липкими нитями. Между зубов торчал рукав формы. Чья-то рука. Зеленая ткань, заляпанная алым. Фарлан… Гигант мотнул башкой и выплюнул остатки тела. Половина туловища упала в грязь с отвратительным чмоканьем. Кровь стекала с его губ, как с мясника. Глаза Фарлана были открыты. Он смотрел. Смотрел прямо на Леви. Как будто спрашивал: «Ты пришел? Почему так поздно?» Внутри все рухнуло разом. Пульс бился в горле. Во рту был вкус железа. Он не слышал ничего, кроме глухого, животного звука в собственных ушах. Титан двинулся. Шаг. Второй. Глаза смотрели на него. Белесые. Никакой мысли. Только жажда. Леви не шевелился. Он не был готов драться. Не был готов даже жить. Хотел умереть. Смех Изабель. Голос Фарлана. «Ты не успел. Ты не спас. Ты остался один»

…

Что‑то беззвучно треснуло внутри. И на это место хлынула ярость. Он взмыл в воздух так резко, что тросы взвыли от натяжения. Крюки впились в спину титана. Первый удар пришелся слишком низко. Второй вспорол плечо. Третий срезал кусок шеи вместе с плотью и паром. Клинки разрубали плоть, рвали сухожилия, вспарывали мышцы. Кровь летела дугами. Пар обжигал кожу. Вина. Боль. Отчаянье. Гнев. «Они… Они. Мертвы.» Он не делал точных ударов. Он мясничил. Резал. Кромсал. Атаковал. Снова. И снова. И снова. Титан дергался, ревел, пытался махать руками. Лезвие ударилось о кость и погнулось. Второе треснуло у основания. Он даже не заметил. Продолжал бить обломками, рукоятью, всем, что оставалось в руках. Еще. Еще. Еще. Последний разрез. Лезвие вонзилось в основание шеи. Вспышка ярости. Рывок. Крик. И огромная туша рухнула в грязь с такой силой, что земля под ногами содрогнулась. Леви остался стоял на его спине. Грудь ходила ходуном. Воздух врывался в легкие рваными, болезненными глотками. Из горла вырывались хриплые всхлипы, которые он даже не пытался остановить. Руки тряслись так, что из пальцев чуть не выпадали рукояти. Вокруг лежали останки его мира: голова Изабель, брошенная в грязь, и кровавое месиво, которое когда-то было Фарланом. Не слышал, как капли дождя падали на землю. Не слышал, как лошади топали где‑то вдали. Все, что он слышал — это пустоту.

…

Последний десятиметровый уродец рухнул с оглушительным грохотом. Пар шипел из его шеи, перерубленной ударом Конрада. Стоны. Крики. Лязг металла. И под всем этим — жуткое, влажное причмокивание, от которого сводило челюсти. Вдалеке виднелась маленькая, стремительная фигура, похожая на демона. Леви, с лицом, искаженным нечеловеческой яростью, кромсал титана снова и снова. Это не был бой. Это была экзекуция. Бессмысленная, яростная, звериная расправа. «Финн... Эльман...» Мысль ударила Конрада, как обух по голове. Его товарищи. Их сектор. Их отряды. Желудок сжался в тугой узел и горечь подкатила к горлу. Столько людей. Новобранцы. Дети... почти дети... Он сглотнул ком отчаяния. «Не сейчас. Не здесь. Соберись. Командуй» Конрад оглядел кошмар, оценивая масштаб и отдавая приказы на бегу. Голос, сорванный криками, но все еще отточено твердый, пробил гул поля. — Ильза! Прочесать восточный сектор. Бенно — дозор! Запад и юг! Смотреть в оба. Ирен, Лина — искать живых, раненых! Обшарить кусты! Быстро! Повсюду валялись истерзанные, разорванные трупы. Зеленые плащи Разведкорпуса, превращенные в кровавые тряпки. Молодой солдат, которого он наставлял на плацу вчера, лежал лицом вниз, его спина была разбита в кашу гигантским следом. Другой висел на обломке дерева, нанизанный, как мясо на вертел. Бой закончился. Но ад — нет. Он был здесь и сейчас. И его нужно было разгребать, метр за метром, тело за телом, пока они не смогут двинуться дальше, в следующий круг. К полю подтянулись еще две группы, вызванные черной сигнальной ракетой. Конрад махнул прибывшим солдатам: — Сюда! Грузить тяжелораненых в первую очередь! Трупы и останки складывать кучнее в повозки! Лошадей! — окинул взглядом поле. Несколько коней метались в стороне. — Поймать, распределить по группам, заменить убитых! Лина сжимала в дрожащих пальцах пачку бинтов. Руки не слушались, колени подкашивались. Повозки были наполнены мертвыми телами, укрытыми плащами, как последняя попытка сохранить достоинство погибших. Она старалась не смотреть, не дышать. Но запах крови и мыла, впитавшегося в бинты, смешивался с рвотой в горле и глухим звоном в ушах. Ирен подбежала к ней, резко схватила за плечо и встряхнула. — Лина! Не пялься на кровь. Соберись! Если не можешь — отойди и не мешай! Раненые ждут. Она сама была в крови до локтей. Перевязывала голову солдату, у которого зиял страшный разрыв на щеке. Страх и боль были задавлены, спрессованы в яростную целеустремленность: работать, выполнять приказы. Эрвин и Шадис стояли, как будто наблюдали за учениями. — ...прорыв на западном фланге локализован, — докладывал Смит, держа карту, забрызганную грязью и чем-то бурым. — Потери: отряд Финна уничтожен полностью. Пятнадцать человек. Отряд Эльмана — двадцать подтвержденных смертей. Восемь тяжелораненых не транспортабельны. Шадис кивнул, не отрывая взгляда от карты. — Обследование восточного сектора не завершено. — поднял голову, глаза встретились с подбежавшим Конрадом. — Через пятнадцать минут выдвигаемся. Командир Бренон, ваш отряд? Потери? Конрад замер. Тридцать пять человек! Эльман. Его новобранцы. Вид их тел, разорванного Финна... Это ад. Просто ад. Но он был командиром. Солдатом Разведкорпуса преданным идее. Отчетливо понимал логику: остановка сейчас — смерть для всех. Провал миссии — смерть для надежды. Его долг — вести живых. Эмоции — роскошь, которую не мог себе позволить. Механизм защиты сработал с щелчком. — Потерь нет. Сейчас нагружаем повозки и готовим лошадей. Выезд через пятнадцать минут. Так точно, командующий.

…

Дождь отступил, оставив после себя глухую, вязкую тишину. Воздух стоял неподвижно, и казалось, сама реальность затаила дыхание. Даже смерть вокруг не пахла. Слишком много воды. Слишком мало жизни. Леви стоял на коленях. Руки, залитые грязью и запекшейся кровью до локтей, бессильно лежали на ногах. Он не плакал. Слезы были бы признаком жизни. Все, что вело его вперед, растворилось. Их отчаянный план: убить Эрвина, выкрасть документы, вырваться наверх и построить новую жизнь — был не ради свободы, а ради них. Ради их общего «потом». Теперь этого не будет. Мир, в котором он жил, закончился. Что дальше? Пустой вопрос. Дальше растягивалась тягучая тьма. Он буквально чувствовал, как этот мрак заполняет его изнутри. Словно под ребрами вырос жгучий лед. Позади послышались ритмичные шаги. Один, два, три. Эрвин Смит остановился в двух метрах. Не ближе. Его высокую фигуру не согнула усталость или тяжесть потерь. Лицо застыло в безупречно выверенном выражении. Ни намека на эмоции. Ни тени испуга. Ни искры жалости. Ничего. Только непроницаемая сосредоточенность и ледяное равнодушие. Рядом замерли Мике Закариас и еще два солдата из личной охраны. Мике стоял настороженно: мышцы напряжены, ладонь лежит на эфесе меча, внимательный взгляд не отрывался от Леви. Готовый ринуться на защиту командира по первому сигналу, но сигнала не было. Леви все еще не поднимал головы. Чувствовал взгляд Эрвина на затылке. Жгучий. Пронизывающий. Когда заговорил, голос был срывающимся на хрип, будто рвущимся сквозь слой битого стекла в горле: — Они… — Мертвы, — сухо отрезал Смит без капли сочувствия. — Вижу. Одно слово. Мертвы. И все внутри Леви дернулось. Рывок. Рука — на рукоять клинка. Сталь вышла. Шаг. Второй. И лезвие впилось в пространство у самого горла Эрвина — еще миллиметр, и кожа бы лопнула. Эрвин, не шелохнувшись, только приподнял ладонь. Движение — на два пальца вверх. Достаточно. Мике уже был в движении, готовый обезвредить нападавшего, но остановился. Знал Эрвина, видел эту непоколебимую уверенность, это ледяное самообладание. Он доверял ему и поэтому отступил. Ждал. Леви чувствовал, как дрожат пальцы от боли, которую нельзя сжать в кулак. — Я… — голос сорвался. Потом прорезал воздух рыком. В нем была вся накопленная ненависть, вся вина, все отчаяние. — Я должен тебя убить! Эрвин действовал резко — с рефлексами, отточенными войной. Левая рука в кожаной перчатке взметнулась вверх и с силой сомкнулась на острие, остановив удар прежде, чем тот успел перейти грань. Холодный взгляд был прикован к глазам Леви. В них было спокойствие и... ожидание. — Ты можешь, — произнес тем же ровным, безжизненным тоном. — Решай. Но не жалей потом о своем выборе. Порыв ветра колыхнул клочья плащей на трупах, зашелестел мокрой листвой на уцелевших деревьях. Клинок все еще впивался в зажатую руку командира. Ярость кипела, но, что-то дало трещину… Абсолютная невозмутимость Эрвина и его готовность принять удар. — Ты знал. Ты все рассчитал. Леви не спрашивал, а говорил то, что уже и так понимал. Говорил без надежды, что услышит опровержение. Это больше не было догадкой — теперь это была пугающая правда. Он видел это в его глазах, в его спокойствии. — Да. Одно простое, оглушительное слово подтвердило худшее. Это было не то, чего он ждал. Ждал лжи, сопротивления. Врага, в которого можно было вонзить весь свой гнев. А получил... правду? Это обезоруживало. Разрушало сценарий мести. Физически почувствовал, как что-то обрывается внутри. Ярость, потеряв точку опоры, начала оседать, оставляя после себя еще более страшную пустоту. — Ты послал нас... — выдавливал слова сквозь стиснутые зубы. Глаза налились кровью. — ...чтобы они погибли. Смит не моргнул. Дыхание оставалось ровным, несмотря на боль в проколотой ладони. — Такого я спланировать не в силах. Но знал, что вероятность высока. В голосе впервые прозвучала тень... чего? Отстраненности? Признания границ собственного всемогущества? Леви чувствовал, как слабеет хватка. Ради чего этот ад? Ради чего их смерть? — И… зачем? — едва слышный шепот, полный последней искры надежды на хоть какое-то объяснение, которое не будет пустым звуком. — Потому что ты нужен, — Эрвин сделал паузу, подчеркивая вес каждого слова. — Потому что вы были нужны. Не просто бойцы, а уникальная возможность для Разведкорпуса. Для будущего человечества. Особенно ты. Твои навыки. Твоя скорость. Твоя... безжалостная эффективность. Вы были оружием, которое нельзя было игнорировать. — Ты использовал нас! Как мясо! — Как ресурс. Ценный, но конечный ресурс в войне за выживание, — тон Эрвина не изменился ни на йоту. — И да, я знал о вашем плане. Выкрасть документы. Убить меня. Мир снова застыл. Только сердце Леви колотилось с бешеной силой. Вибрация отдавалась в висках, в зубах, во всем теле — душа орала от боли и бессилия. Внутри бушевала война между слепой местью и ледяным осознанием ее бесполезности. — Документы — подделка, — правая рука Эрвина двинулась к нагрудному карману мундира. Достал небольшой свиток пергамента и бросил его в грязь у ног. — Настоящие давно у Дариуса Закклая, командующего армией. В столице. Ты ничего бы не получил. Ни свободы. Ни ответов. Только пустые бумажки. Последняя надежда, последняя цель… и она оказалась фальшивкой. Острое лезвие рациональности, всегда бывшее его орудием, теперь вонзилось в него самого. Эрвин не сводил с него взгляда. Видел не человека, а уравнение, в котором вот-вот должен был сложиться итог: — Ты — человек долга, Леви. Ты не умеешь жить для себя. Прежде ты жил ради них. Теперь жить не для кого. Бессмысленное существование убьет тебя быстрее титана. Так что я даю тебе новый смысл. Служа мне, ты служишь единственной цели, которая может оправдать их гибель. Ты ненавидишь меня? Отлично. Преврати эту ненависть в топливо. Но предательство? — чуть склонил голову. — Предательство обесценит их смерть в твоих же глазах. А ты никогда не позволишь себе такой роскоши. Ты слишком прагматичен для нерациональной мести. Леви понимал, что смерть Эрвина ничего не изменит. Изабель и Фарлан не воскреснут, а его самого просто казнят. Прагматизм выживальщика, закаленный в подземке, начал пробиваться сквозь пелену горя. Его руки... дрогнули. И опустились. Сила воли, державшая клинок, иссякла. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев и металл с жалким звуком плюхнулся в грязь рядом с поддельным свитком. Он смотрел на этого человека-загадку, этого безжалостного стратега, и не видел ни чудовища, ни спасителя. Видел силу. Холодную, расчетливую, направленную на нечто, что было больше их всех. На что? Он не знал. Но эта сила была единственной реальностью в его рухнувшем мире. — Они… умерли, — прошептал Леви. Голос был пустым. В нем было признание реальности, от которой не убежишь. Самая страшная правда в его жизни. Эрвин медленно кивнул, будто признавал весь груз этой потери. Ее значение в своей жестокой шахматной партии. — Да. А ты остался. И ты можешь выбрать, что делать дальше. Но помни: каждый выбор делает следующий возможным. Или невозможным. Теперь твоя жизнь — твой единственный ресурс. Леви закрыл глаза. Перед ним, сквозь веки, вспыхнули лица. Изабель. Ее безудержный смех в их подземной норе. Фарлан. Его спокойная улыбка, когда он говорил о будущем. Их шаги рядом. Их голоса. Их жизни. Теперь только эхо в пустоте. Глубоко выдохнул, словно вместе с воздухом выходила его старая жизнь. Жизнь человека, у которого была семья и мечта. Медленно опустил клинок. Не потому, что простил. А потому, что заключил сделку. С самим собой. С их памятью: — Хорошо. Их смерть теперь твой долг. Ты будешь платить за нее каждый день. Их имена станут тем, ради чего ты идешь вперед. И если ты когда-нибудь свернешь... я напомню тебе цену. Остаться означало найти смысл в их смерти и не дать ей стать просто никчемной потерей в грязи. — Экспедиция будет продолжена. Леви, ты едешь со мной. Эрвин произнес это как следующий ход в партии. Он видел слом. Видел опустошение. Видел... податливость. Расчет подтвердился. Леви никогда не нарушал данного слова. Его жестокость была следствием абсолютной верности своему кодексу. Если сейчас выберет службу — это будет клятва, скрепленная не уставом, а кровью его близких. Этот человек не способен на предательство не потому, что он добр, а потому, что для него это форма самоуничтожения. Сломав слово, он сломает последнее, что связывает его с ними. Эрвин разжал ладонь, из которой сочилась кровь. Небрежно стряхнул капли, не глядя на рану. Потом повернулся и направился в сторону лошади. Мике и охрана двинулись следом. Он получил то, за чем пришел. Все было рассчитано. Как всегда. Четко. И безжалостно. Леви — оружие. Идеальное. Смертоносное. И сейчас — сломанное. А значит, готовое к перековке. Податливое. Лишенное корней, семьи, будущего, надежды. Пустое. Он направит эту пустоту, даст ей новый смысл — служение его цели. Сделает Леви несокрушимым солдатом Разведкорпуса. Орудием в борьбе за свободу человечества. Цена — заплачена. Осталось использовать полученный ресурс по максимуму. Леви стоял неподвижно. Ему дали выбор без выбора, зная силу его преданности своим решениям. Старая жизнь кончилась и началась новая. Без мечты о чистом окне и кошке на подоконнике. Только долг солдата. Орудия. Потому что иного выхода, чтобы не сойти с ума, не было.