Глава II. Ядовитый венец

Ведь твой наряд узорами пестрит, А руки пахнут розовым июлем, Но главное, что ты теперь внутри, Как между рёбер всаженная п у л я (с) Туманов Королевская гавань, измученная войной, притихла, затаив дыхание. Она ожидала мир, но это было всего лишь перемирие, обернутое оружие в бархат и золото. На улицах снова появились вино, рыба, свежий хлеб, но в каждом взгляде читалась тревога, потому что знали: дыхание мертвого пламени ощущается дольше, чем дыхание живого. Свадьба короля Эйгона II Таргариена с Рейнирой, бывшей королевой, некогда провозглашённой наследницей множеством лордов и своим отцом - Визерисом, была объявлена внезапно и с вызывающей помпой. Для простого народа это стало неожиданным праздником. Для лордов и дам двора умным или не очень шахматным ходом, все считали по разному. Для мейстеров такой брак казался загадкой. Для одних это было чудовищно, для других казалось знаком слабости Эйгона или же Рейниры. Как бы то ни было, праздник состоялся спустя несколько дней после скрытой коронации Рейниры. Гул великого зала Красного Замка отдавался в висках королевы, как набат. Рейнира шла медленно, выверенно, к Эйгону, но каждый шаг отдавался болью в её сердце. Толпа зааплодировала им, когда она поднялась на помост, где были накрыты праздничные столы, нарочито бурно и слишком громко. Рейнира знала, что они радовались не ей, не этому браку, а зрелищу: пала королева-узурпаторша, теперь она трофей, и жена своего палача. Свадьба, устроенная всем на потеху, и на память для потомков, в которой она останется «трофейной королевой» и «королевой на один день». На Рейнире сегодня было не красное платье, иначе бы никто не понял, а серебристое с тусклым жемчужным блеском. Её руки были затянуты в атласные перчатки в тон платью, чтобы никто не касался её кожи. Венец, подаренный Эйгоном сиял на голове, а на шее был всего лишь один черный бриллиант — подарок Веларионов и единственная вещь, которой Рейнира выражала свой внутренний траур. Она смогла держать голову высоко, но подбородок был напряжён, а сердце билось, как в капкане. «Всё, что у меня было, они забрали и сожгли. Всё, что осталось — это то, чего они боятся. Я сама». Эйгон II сидел уже на своём месте, хмурый, но пьющий вино бокал за бокалом. Его золотисто-зелёная туника была расшита красными драконами, а корона Эйгона Завоевателя на голове короля, мрачно отражала свет факелов в глубине кровавых рубинов. Он посмотрел на Рейниру, не отрываясь, поднявшись на мгновение, чтобы встретить ее. Его взгляд был взглядом собственника и стратега одновременно, и его губы чуть дёрнулись в усмешке. «Она пришла, а значит приняла и стала частью плана. Но не до конца, я это вижу. Надеется, как будто может ещё победить, и как будто моя победа лишь временная». Рейнира заняла свое место рядом с Эйгоном. Вокруг них была свита лордов, играли музыканты, слышалось жужжание голосов. Первые блюда уже подавались, вино лилось рекой и пышный пир, которого не видели со времен Визериса, начался. Тосты звучали один за одним, но каждый из них скрывал в себе насмешки, который Рейнира пыталась стойко сносить, думая только о том, что её сын стоит всего этого. Лорд Джейми Тарли с Рогова Холма поднял свой кубок одним из первых: — За кровь Валирии, что сливается вновь! Да будет этот союз прочнее стали и жарче огня! В зале зазвучали аплодисменты и Эйгон кивает в ответ, не скрывая удовлетворения. Рейнире приходится тоже улыбнуться сквозь зубы. Лорд Гвейн Хайтауэр, дядя короля, с ухмылкой произносит: — За мудрость короля Эйгона — он женился не по страсти, но по уму. Это брак, что укрепит трон, а не постель! Некоторые смеются открыто. Рейнира не моргает и только её пальцы сжимают нож чуть сильнее. Она бы с удовольствием запустила его в глаз Гвейна. Лорд Лейтон Тирелл, уже достаточно пьяный и дерзкий, выдаёт при всех: — За то, чтобы королева наконец исполнила свои обязанности и дала нам нового принца. На этот раз, без домыслов о… происхождении! Холод пронёсся по залу, как ветер. Эйгон не реагирует на такую грубость, нарочно. Рейнира вспомнила, как при подобных словах Деймон снес голову брату Корлиса Велариона, но от Эйгона такого, конечно, не дождешься. Она повернула голову к нему, и тихо, почти беззвучно прошептала: — Ты их учил этим словам специально? — Рейнира была уверена в том, что так и было. Чтобы досадить ей и унизить на глазах у всех. — Я их не учу, — отвечает Эйгон, не глядя на неё. Рейнира замечает, что его взгляд будто отчуждён сейчас. — Я их терплю, как и ты. Она хотела ответить ему, но сдержалась, натянув улыбку на лицо и подняв кубок, чтобы сделать несколько больших глотков вина. «Я помню, как твоя мать делала тоже самое. Терпела. Но я не такая, как она, и ты это знаешь». На третьем круге вин Эйгон встал, хлопнул в ладоши и сделал знак музыкантам, те заиграли медленнее. Все зашептались, ожидая первый танец молодоженов. Он подошёл к ней и протянул руку: — Должен признать, ты выглядишь достойно. Порадуем наших гостей танцем? Рейнира посмотрела на него усталыми глазами, в которых ещё тлела гордость. — Ты хочешь показать, как прекрасно мы уживаемся? — усмехнулась она, приподнимая брови, что не ускользнуло от внимания лордов и леди. — Разумеется, — холодно ответил Эйгон, нетерпеливо беря её ладонь в свою. — Пусть все видят, что ты моя. — Тогда веди, — сказала Рейнира, больно сжимая его пальцы. — Ты же всегда это любишь делать. Только не умеешь. Они вышли на середину зала. Музыка была неспешной, торжественной и люди вокруг расступились, затаив дыхание. Эйгон обхватил её за талию и сжал ладонь, Рейнира же сжала губы, но затем вспомнила о том, что должна играть роль и улыбнулась. Она отметила, что его прикосновения были на удивление осторожны, но напряжены. А он чувствовал её дыхание, слышал как колотится её сердце. «Никогда не думал, что прикоснусь к ней вот так. Не в битве, не в зале суда, бросаясь оскорблениями, а в танце. У Богов извращенное чувство юмора, если они послали мне эту насмешку». Рейнира двигалась плавно, точно, словно управляла ветром. Она всегда танцевала божественно, смеялась и шутила. И сейчас лицо её оставалось на вид безмятежным, но внутри… «Он думает, что я сломлена! Думает, что я пришла, чтобы спасти себя! Но я пришла, чтобы однажды дождаться его слабости, обмануть его план. Он как отец, и как отец, он боится меня». Внезапно Эйгон тихо и почти ласково сказал, наклонившись к её уху: — Я всё ещё могу быть щедрым… Ты увидишь своего сына. После брачной ночи или чуть позже. Если будешь… послушной. Рейнира резко остановилась, нарушив ритм танца и впилась в Эйгона взглядом. Люди замерли, но она спохватилась и продолжила танец, будто ничего не случилось. — Увидеть сына… — прошипела королева. — И не узнать его? Потому что сейчас его воспитывает кто-то другой и рассказывает обо мне невесть что! Ты лишил меня всего, Эйгон. У меня осталась только память. — Остался ещё выбор, — произнёс он напряженным голосом. — Или ты со мной, или ты будешь гнить в темнице, а твой сын под землёй. А я уже выбрал тебя. Рейнира посмотрела ему в глаза долгим взглядом. И только спустя несколько мгновений ответила: — Нет, Эйгон, ты выбрал сам себя. Свое самолюбие. Ты боялся, что тебя одного не примут как настоящего наследника, а я тот самый инструмент, который тебе нужен для того, чтобы удержать трон. Танец закончился. Зал снова наполнился аплодисментами, но это были аплодисменты не радости, а облегчения. Как будто только все ожидали, чтобы не случилось чего-то страшного. Рейнира поклонилась с улыбкой Эйгону и, не дожидаясь его ответа или протянутой руки, направилась к лорду Ланнистеру, который желал потанцевать с королевой.

***

Комната, что была приготовлена для королевы, не походила на спальню влюблённых. Скорее на опочивальню для жертв судьбы. Холодный камень стен был обит гобеленами с драконами, свечи горели уныло, как на похоронах, а воздух был тяжёлым от запаха ладана и почему-то железа. Рейнира стояла у окна, спиной к двери. Служанки удалились не так давно, приготовив её к ночи с королём. Её волосы были распущены, как в день её первой брачной ночи. Тогда всё казалось иначе. С Лейнором она не запомнила ничего, но с Деймоном… о, она помнила каждое касание и вздох! Но сейчас в груди было пусто. За спиной послышались шаги — тяжёлые, но решительные. Она не обернулась, когда Эйгон вошел в её покои. — Мы точно должны это сделать? — спросила Рейнира без какого либо выражения в голосе. — Да, — последовал короткий ответ. — Зачем? — всё таким же безразличным тоном и не оборачиваясь к нему произнесла королева. — Потому что иначе все будут знать, что наш брак — фальшь. И ты знаешь условие нашего договора. Тишина. — Твоего договора, Эйгон, я не просила этого брака, ты меня заставил. Он ничего не ответил и она медленно повернулась к нему. Эйгон уже снял камзол, и остался в тонкой рубашке. Рейнира окинула его взглядом с ног до головы: его тело было напряжённым, как у бойца перед первым ударом, а в глазах был страх, тщательно скрытый под усталой решимостью. Король подошёл к ней и молча протянул руку, стараясь быть… вежливым? Рейнира не сразу протянула свою в ответ. Касание их было холодным, как ледяная вода. Эйгон начал расстёгивать её тонкое ночное платье, молча. Его пальцы были уверенными, но в них не было страсти. Только обязательство. Ожидание. Политика. Когда ткань упала к её ногам, он замер, глядя на неё. Реальность показалась ему мучительнее, чем в его снах. — Ты смотришь так, как будто ненавидишь меня всей душой, — сказала Рейнира с горькой усмешкой. — Может, так и есть, — тихо произнёс он, продолжая изучать её странным взглядом. Рейнира смотрела на Эйгона, и в её взгляде скользили воспоминания: «Деймон держал меня почти так же. Но в нём была страсть, огонь, безумие, а здесь — горечь, долг, яд и сталь. Но тело не понимает разницы. Оно помнит касание, и отзывается на него, но не отличает любовь от ненависти». Она прошептала, опустив глаза и не сдержавшись: — Ты не он. Не Деймон. Лицо Эйгона внезапно дёрнулось и он сжал её руку слишком сильно, поднимая другой её голову резко за подбородок, чтобы столкнуться с её взглядом. — Не смей. Ни слова о нём. Никогда. — Голос его был сдержанным, но острым, как нож. — Я не принадлежу тебе, — произнесла Рейнира упрямо. — И никогда не буду. Только не сердцем. — Но принадлежишь телом, — хрипло ответил Эйгон. — И сейчас ты это докажешь. Он толкнул её на кровать, не грубо, но с резким напором. Она зашипела, как зверь, загнанный в угол и на мгновение хотела ударить его, оттолкнуть, вцепиться ногтями в это прекрасное, но совершенно пустое лицо… но не сделала этого. Руки Эйгона вжали её запястья в кровать. Внутри неё бушевал шторм, а тело… подчинялось. Когда он навис над ней, их взгляды встретились, и Рейнира заметила в его глазах что-то незнакомое — не страсть, не злоба, а растерянность. — Почему ты не сопротивляешься? — прошептал Эйгон, видимо ожидая дальнейшей битвы. — Потому что это бесполезно. И потому что часть меня… — она устало закрыла глаза — …хочет всё забыть. Забыть кем она была, почему вступила в эту войну, забыть о своих потерях и разбитой любви. Эйгон поцеловал её — сначала грубо, жёстко, как будто хотел наказать за её слова. Потом его поцелуи стали мягче, он как будто сам испугался собственной ярости. Её губы неожиданно раскрылись, нехотя отвечая на поцелуй. Руки цеплялись за его спину, тело выгибалось ему навстречу, и он не ощущал того, что она его ненавидит или же Рейнира слишком хорошо играла свою роль. Он склонялся ко второму варианту. Эйгон не собирался дарить ей удовольствие или получать наслаждение от всего процесса — ему просто нужен был наследник. Рейнира не собиралась поддаваться желаниям своего тела или желаниям Эйгона, хотела просто смириться и ждать, когда он закончит. Но где-то посередине — между упрямством и сожжённой гордостью — что-то сломалось. И на месте этого сломанного расцвело что-то новое — краткий миг наслаждения. Вспышка, дрожь по телу, и стон, вырвавшийся у неё из груди, заставил его остановиться. — Ты… — прошептал он и в глазах мелькнуло удивление. Рейнира отвернула своё лицо от его, стиснув зубы и тяжело дыша. — Умолкни. Просто… закончи, что начал. Когда всё закончилось, они лежали в тишине. Драконы на гобеленах смотрели сверху осуждающе, как свидетели чужого поражения. Рейнира отвела взгляд, свернулась на краю кровати, закрыв лицо руками. «Я отдала себя, потому что так надо. Потому что я хочу увидеть сына. Но часть меня… неужели я этого хотела? Я ненавижу себя за это! И ненавижу его за то, что он меня победил!» Эйгон же сидел на краю кровати, обнажённый, спина его была напряжена. Он пил вино прямо из кувшина, который стоял на столике у кровати. В его взгляде сквозило разочарование. Он хотел триумфа, хотел упиваться ее ненавистью и унижением, её сопротивлением и он не должен был к ней ничего почувствовать, кроме злорадства от своей победы, не должен был шептать её имя на дрожащем выдохе. Но вместо всего этого Эйгон получил новую боль. «Ты заставила меня почувствовать что-то, чего не должно было быть. И я никогда тебе этого не прощу!» Он не сказал ни слова. Просто встал, оделся и вышел, оставив её в темноте, как пленницу собственной плоти и её желаний. Свет в комнате был серым и мутным, когда пришел рассвет. Рейнира не спала всю ночь, она лежала на спине, уставившись в потолок, будто в нём могла найти ответы. Простыни пахли Эйгоном и она продолжала глубоко вдыхать этот запах. Она сжигала себя изнутри мыслью, что позволила этому случиться, пыталась понять почему так поступила. «Он касался меня, как будто имел право. А я… я предала себя, предала Деймона, потому что в какой-то момент тело воскресило во мне память удовольствия». Когда солнце почти встало, в дверь постучали, и Рейнира уже сидела на краю кровати, кутаясь в халат. Это был её старый личный мейстер Герардис, ссутуленный, седой, но преданный ей всем сердцем. — Ваше Величество… — он поклонился, стараясь не смотреть на следы ночи на её шее. — Вы звали? — Да, — тихо и глухо произнесла Рейнира. — Закрой дверь, Герардис. Он послушно закрыл и подошёл к ней ближе. Мейстер знал королеву с детства, лечил её, принимал роды и сопровождал её везде. Она смотрела на него, как на кого-то, кто ещё принадлежал к её прошлому. У него были добрые глаза — слишком добрые для этого замка. — Мне нужен Лунный чай, — спокойно сказала Рейнира. — И впредь… при каждом случае, ты будешь приносить мне его без лишних вопросов. Ясно? Он опустил взгляд и молча кивнул. Его королева никогда не просила о таком. — Это… ваше решение, Ваше Величество? Или…? Рейнира усмехнулась, едва заметно. — Моё. Только моё. — Да, но, Ваше Величество, я должен сказать, что это может нанести вред вашему организму, особенно, если пить этот чай слишком часто… — Я знаю, Герардис, знаю, — с раздражением прервала его Рейнира. Неужели он не понимает как ей важно не дать Эйгону того, чего он так жаждет? Не стать связанной с ним по рукам и ногам. — Да, — тихо снова произнес мейстер. — Но король может… — Король ни о чём не узнает, — отрезала она. — Это между нами. Всегда между нами, как и было прежде. Не ради страха, а ради… чести, хотя бы призрачной, мне нужна твоя помощь. Герардис вздохнул, поклонился вновь, и ушёл, оставив королеву в одиночестве. Через несколько мгновений под дверь просунулась записка и раздался тихий стук. Её не принесли официально, а значит в послании была какая-то секретность. Бумага пахла лавандой и была сложена торопливо. В записке короткое, размашистое послание: “Ты не одна. У тебя остались союзники. Кто-то, кого ты считала потерянным — жив. Мы не дадим им сломать тебя. Придёт время, и ты вернёшь себе огонь. Мы отомстим.” Рейнира перечитала послание трижды. Бумага задрожала в её руках, а буквы прыгали перед глазами. Она прижала записку к губам, как если бы это был голос из другого мира — из того, где она была живой, счастливой и… собой. Королевой Железного Трона, истинной наследницей и правительницей Семи Королевств. Кто остался жив? Кто готов ее вырвать из этого плена? — Кто ты? — прошептала она сама себе. — Точно ли друг, союзник? Или… Слёзы не шли, глаза жгла лишь сухая тревога. И слабая, почти детская надежда, которую она давно приучила себя не чувствовать, проникла в её душу. Рейнира сожгла послание в камине и смотрела, как пепел исчезает, но слова отпечатались в памяти.

***

Несколько дней от короля не было вестей, Рейнире доложили, что он уехал в Харренхол, проверить как идут дела у нового лорда. Замок был проклят, но все же оставался важной территорией, от владения которой зависела власть над Речными Землями. Пусть Талли считались Хранителями этих земель, но Харренхол был более важной точкой, нежели Риверран. Королева понимала, что Эйгон еще и пытается выяснить остались ли еще лорды, которые пытаются сопротивляться его власти, даже несмотря на то, что та, кому они присягали, уже его жена. Рейниру приводила эта мысль в ярость. Она не желала, чтобы кто-то еще пострадал из-за неё, но и то, что Эйгон постепенно прибирает к рукам всю её власть… Она попыталась сосредоточиться на другом — узнать, где король держит Эйгона Третьего. Но сколько бы Рейнира не пыталась вызнать это, никто ей ничего не говорил. Король обещал, что она с ним увидится, но только после того, как он вернется. Рейнира стискивала зубы и ждала, больше она ничего не могла сделать. Спустя неделю Эйгон вернулся, но он не пришел к Рейнире ночью, не спускался на ужин или обед, даже на Совете его пока не было. Но по замку ходили слухи, что король после Харренхола выглядит очень уставшим. “Может быть проклятие освободит меня от него? Боги, помогите мне!” — настроение Рейниры от этой мысли улучшилось, хотя где-то в самых темных закоулках души затаилось разочарование, что после первой ночи Эйгон больше не приходил…

***

Но проклятие было ни при чем, король просто не мог спать. Он часто лежал в одиночестве, уставившись в потолок, где узоры на балдахине казались паутиной. Его тело гудело, а разум кричал. “Почему я не иду к ней? Почему это так сложно? Она — моя жена. Моя добыча и моя победа!” — Но это не ощущалось для него победой. — “Она отдалась мне… да. Но не покорилась! И я… не насытился. Я хотел, чтобы она дрожала не от стыда, а от искреннего желания. Чтобы молила ещё, а не смотрела, как на палача.” Он закрыл глаза, раздраженный, не спавший уже которую ночь, потому что перед глазами стояла Рейнира. Он представил её разметавшиеся волосы, влажные и припухшие губы, как его руки сжимали её грудь и жар от её тела, и… стон, этот момент, когда она забыла себя… и вспомнил, как дрогнул сам, как неразборчиво шептал ненавистное имя, припав к её шее. Рука снова скользнула под покрывало, сжимая член. Он стиснул зубы, не позволяя себе вымолвить хоть слово, пока ладонь скользила все быстрее, а под веками вспыхивало только одно лицо. Это было унизительно для него. Это было невыносимо. Вспоминать с каким отвращением она смотрела на Эйгона, но как ее тело сжималось вокруг него в самый пик наслаждения. Он завершил быстро, содрогаясь с глухим рычанием, как зверь в клетке, презирая себя за эту слабость. “Это всё ты! Ты, тварь с серебряными волосами! Ты, ведьма. Ты виновата, что я не могу думать ни о ком другом! Ты — яд, что течёт по моим венам”. Он сел на кровати, тяжело дыша, и посмотрел в зеркало напротив. Лицо его было белым, как маска, а под глазами залегли тени. Даже в Харренхоле Рейнира не оставляла его ни на минуту, а в Красном Замке его преследовал её аромат — жасмин и апельсиновое дерево. — Чёртова узурпаторша, — прошептал он, стискивая кулаки. — Ты прокляла меня. Но если я должен гореть, то ты будешь гореть вместо со мной.

***

День был безветренным, но напряжение в воздухе было почти осязаемым. Эйгон так и не появлялся в покоях королевы после приезда, но уже присутствовал на Малом Совете. Сейчас он пытался разобраться в ворохе указов, которые ему нужно было подписать, но королевская служанка Линн, одна из немногих, кому Эйгон доверял ещё с юности, возникла в дверях его покоев, глядя на него с тревогой. — Ваше Величество, — прошептала она, подойдя к нему ближе. — Простите, но это срочно… касается вашей супруги. — Говори, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от бумаг на столе. — Мейстер Герардис… по вашему приказу мы следили за ним. Он сегодня утром приготовил Лунный чай. Для неё. Второй раз. Повисла тишина, в которой ощущалась опасная гроза, Эйгон медленно перевёл взгляд на служанку. — Ты уверена? Она кивнула. — Я сама видела, как он передал чашу в её покои. И знаю запах, это был чай. Секунда… Две… Эйгон сжал кулак до побелевших костяшек. — Уходи, — тихо бросил служанке и та кивнула и исчезла, будто знала, что буря уже разразилась. Спустя несколько минут он ворвался в покои Рейниры, не дожидаясь разрешения стражи и не постучав. Дверь с треском ударилась о стену. Рейнира вскочила с кресла у окна, в руке у неё была та самая чаша. На секунду они замерли, глядя друг другу глаза в глаза. Эйгон видел, что она не испугалась, но и не ожидала, что он так внезапно ворвется к ней после своего отсутствия. — Ты, — прохрипел он, — смеешь травить своё тело, будто ты шлюха с Шёлковой улицы? — Я защищаю себя, — спокойно ответила королева, хотя голос ее дрогнул. — Как любая женщина, не желающая рожать от чужого и нелюбимого мужчины. Эйгон подлетел к ней, выхватил чашу и швырнул ее на пол — глина разлетелась на осколки, синяя жидкость растеклась по камню. — Ты нарушила наш договор, — прошипел он. — Ты обещала, и за это я должен был позволить тебе встретиться с сыном. Но теперь? Нет. Никогда. Ты даже его имени больше не услышишь. Рейнира почувствовала, как будто весь воздух ушёл из груди, а сердце упало. — Ты… ты не имеешь права! — она тоже повысила голос. — Я — король, — выкрикнул он, приближаясь, — и даже в борделях отныне тебе не дадут ни капли этого чёртового зелья! Я прослежу за этим. Если хочешь, можешь молить богов, чтобы выкинуть, но не думаю, что они тебя услышат. Ты родишь мне наследника, хочешь ты этого или нет! — Лучше бы я забеременела от первого попавшегося пьяницы в Блошином Конце, чем от тебя! — с яростью бросила Рейнира. — Всегда знал, что ты шлюха, слухи не врали, — процедил он сквозь зубы. — Ты всегда ею была. — А ты не мужчина! Только корона делает тебя кем-то, а без нее ты никто! — она замахнулась, чтобы дать ему пощёчину, но Эйгон перехватил её руку. — И ты не достоин быть отцом ничьих детей, даже проклятой змеи!... Голоса их становились всё громче, стража у дверей стала беспокойно переглядываться, но никто не смел войти. Слуги в соседних залах замерли, будто снова услышали голос самих драконов. С последним оскорблением Эйгон выскочил из покоев, хлопнув дверью так, что зеркало в раме раскололось на куски. Рейнира осталась стоять, вся дрожа, а затем медленно опустилась на колени — не плача, не произнося ни звука, только глядя на остатки разбитой чаши, как на остатки своей разбитой жизни. Она не представляла как уйти от всего этого ужаса.

***

Эйгон ввалился в её покои поздно, безумно пьяный. Дверь открыл сам — стража уже не смела его останавливать. Покои были погружены в тишину, нарушаемую лишь случайными потрескиваниями огня в камине. За окнами мрачно шумел ветер — весенний, но ещё по-зимнему острый. Рейнира не спала, она сидела на кровати, полураздетая, с распущенными волосами, уставившись в пустоту. Мозг отказывался принимать тот факт, что ей никогда не увидеть сына, а про записку с лучом надежды на освобождение она забыла. Точнее, не верила, что это когда-то случится. Рейнира резко обернулась, когда появился король. — Не жди сегодня милости. Ты сама выбрала войну, я всего лишь солдат. Значит, вот как он будет себя оправдывать? В мутных глазах Эйгона застыло мрачное решение, в походке чувствовалась злость, скрытая за усталостью. От него пахло вином, дымом… но он был не только пьян. Нет. Он был и напряжён — до хруста в челюсти, и до дрожи в пальцах, сжимающих дверную ручку. Рейнира не встала, только повернула голову и посмотрела на него, вздернув подбородок. Глубоким и упрямым взглядом, в котором не было ни страха, ни покорности. — Пришёл закончить то, что начал утром? — тихо, с хрипотцой произнесла она. — Или просто шлюхам надоело выслушивать твои бредни? Он захлопнул за собой дверь и медленно подошёл к ней нетвёрдой походкой. Пальцы его зарылись резким движением в ее волосы, сжав пряди. Рейнира не пошевелилась, но губы ее скривились. — Я думал, ты не так глупа, — глухо произнес Эйгон, наклонившись к ее лицу. — Я думал, ты поймёшь, что после всего… после этой ночи… ты не посмеешь меня предать. — Это не предательство, Эйгон, — отрезала она. — Это… страх, это попытка не быть связанной с тобой навечно. — Я дал тебе выбор, Рейнира, — процедил он сквозь зубы. — А ты сделала из него насмешку. Из меня сделала насмешку. Он отпустил ее, Рейнира встала и король снова шагнул ближе. Их разделяло меньше шага и его тень падала на неё, как чужая воля — плотная, давящая. — Чего ты хочешь? — её голос дрогнул, но не стал тише. — Пришёл кричать снова? Можешь кричать. Замок уже слышал всё, чего ты стоишь. Он смотрел на неё. Долго. Потом его голос опустился почти до шёпота, а во взгляде мелькнула ненависть: — Я не пришёл кричать. Она вскинула подбородок, выпрямилась. — Тогда зачем? — Потому что не могу не прийти. — Эйгон взял её лицо в ладони и стиснул скулы, впиваясь взглядом в её глаза. Рейнира моргнула. В этом признании было слишком много правды и слишком много уязвимости. Она не ожидала этого, только не от него. — Я ненавижу то, что хочу тебя, — сказал он, ещё чуть сильнее сдавив ее лицо. — Ненавижу, что ты во мне, даже когда тебя нет рядом. Ты как стрела, которую мне всадили под ребра и я не могу её вытащить. Никто не может. Она закрыла глаза, сердце болезненно ударилось о грудную клетку. — Тогда не оставайся, — прошептала Рейнира, чувствуя как почему-то дрожит. — Уходи. Если ненавидишь меня, уходи. — Я не могу… Эйгон снова посмотрел на неё долгим взглядом, уловил трепет её ресниц, и в следующее мгновение его губы смяли её — не в поцелуе, а в жестоком вызове. Всё было резко, неровно, как дыхание в приступе ярости. Его руки обвились вокруг неё, с силой сжимая, с болью, как будто он пытался утопить в этом желании всё, что чувствовал: унижение, злость, тоску, свою никчемность. Рейнира попыталась оттолкнуть его, в какой-то момент она извернулась и дала ему пощёчину, впилась ногтями в руку. Но он не отступал, все сильнее прижимая её к себе, до боли, заводя руки за спину, чтобы она не могла сопротивляться. — Пусти меня! Отпусти! Эйгон же только стянул снова её волосы в кулаке и заставил откинуть назад голову. — Не вспоминай его, — выдохнул он прямо в кожу её шеи, оставляя на ней грубый поцелуй. — Не смей шептать его имя. Ни в мыслях, ни в снах. Она вздрогнула, оказавшись в его руках как в ловушке. — А если оно навсегда во мне? — прошептала Рейнира, замерев на месте. Эйгон явно не понимал сейчас что говорит и делает. — Тогда я выжгу его. — он посмотрел ей в глаза с такой яростью, что впервые она ощутила что-то похожее на испуг. Этот блеск во взгляде напугал ее. — В нашей постели сегодня будем только ты и я, и никого другого! Они упали на постель, и в этом не было никакой нежности, только судорожная, бессмысленная борьба, в которой никто не победил. Ни она, ни он. Рейнира не могла сегодня поддаться ему, ей хотелось сделать ему больно. Губы были искусаны в кровь, полосы яркими пятнами расцвели на его спине, но она недолго смогла отбиваться от него. Когда Эйгон взял её сзади, как какую-то дикарку или шлюху, она ничего не могла сделать. Теперь ее кожа горела, она задыхалась от его резких движений, боль пронзила запястья, когда он заломил руки у неё за спиной. Рейнира ненавидела его, а его глаза были полны триумфа. Эйгон получил ее страх, ее сопротивление, ненависть! Он упивался этими эмоциями, и это было лучше, чем её пустое лицо, когда она молча покорилась ему тогда. Сегодня она была огнем и даже боль от ожогов ему нравилась. Эйгон взял её не раз сегодня. И с каждым разом его пыл словно бы возрастал, а Рейнира чувствовала, что поддаётся этому пылу, вспыхивая, как сухая спичка. Сквозь боль и ненависть страшно было ощущать дрожь по коже от движений Эйгона, и в какой-то момент понимать, что тело предаёт её, раскрываясь перед ним, принимая в себя его не против воли, по желанию. Это пугало её. Но тишина после — была страшнее. Рейнира лежала, глядя в потолок, Эйгон — рядом, откинувшись на спину, с закрытыми глазами. Она пыталась разобраться в том, что произошло. Он взял её силой, а она… не была против? Или она никогда не была против? — Я… ненавижу себя, — тихо произнесла она. — За то, что позволила. И ненавижу тебя за то, что ты во мне пробуждаешь самое худшее. Он промолчал, только было слышно его еще тяжелое дыхание. — Но больше ненавижу тебя за то, что мне было… — она запнулась, задыхаясь от собственных слов, сгорая от стыда и ярости к нему и себе. — Не отвратительно! — Добро пожаловать в мой ад, Рейнира, — хрипло отозвался Эйгон. — Ты думаешь, ты одна? Она повернулась к нему и выпалила со злостью. — Но я обещаю тебе, что такого больше никогда не повторится! Я тебе больше не позволю! Рейнира резко отвернулась от Эйгона, слёзы душили горло, но она не позволила им пролиться. Только не в его присутствии! И только в глубине себя, там, где живут самые скрытые желания и страхи, она поняла: между ними больше нет ничего, кроме боли, обиды… и чего-то, что будет гореть вечно, или пока один не уничтожит другого.

***

На следующее утро Эйгон проснулся в глухой тишине. Тело ныло, голова была тяжелой. Он пытался встать и одеться, параллельно пытаясь найти себе оправдание за вчерашнюю ночь. Эйгон сорвался, как никогда не срывался даже на шлюхах. “Она заслужила это. Она плевала на меня. На мои условия, на мои желания. Я взял то, что принадлежит мне.” Но мысль не успокаивала его. Он чувствовал себя грязным и пустым. Его спина саднила, на скуле расцвел небольшой, но синяк, нижняя губа болела от её зубов. Эйгон прогнал от себя мысли о том, как себя чувствует сегодня Рейнира. И всё же, всё же… Разве они оба вчера не достигали пика несколько раз, почти вместе? Разве она не отдавалась ему потом по своей воле? Разве она не тянулась к нему, когда он разрывал поцелуй, чтобы сделать вдох? Или может это была снова часть игры? Как бы то ни было, Рейнира сказала, что не позволит больше так с собой обращаться. Эйгон скривился, ему все равно, главное, чтобы результатом этой ночи был желанный им наследник, а потом… В Королевской Гавани полно борделей и женщин, которые не шарахаются от него, а хотя бы делают вид, что любят. Он встал, умылся, вытер лицо и посмотрел в зеркало. “Ты не мужчина, Рейнира права. Ты животное. Ты делаешь с женщинами то, чего боялся бы твой отец, а теперь ты и сам себя боишься.”

***

Тем временем события в столице разворачивались своим чередом. Прошёл слух, что в столицу прибыл Корлис Веларион, который считался захваченным врагами Рейниры и убитым. Он хочет потребовать вернуть себе место в Малом Совете. Его прибытие вызывает переполох при дворе. Корлис не тянет долго время, а требует аудиенции с королём. Рейнира тут же вспоминает записку, где говорилось, что тот, кого она считала погибшим — жив. Неужели речь шла про Корлиса? Эйгон, обеспокоенный нестабильностью в столице и прибытием Велариона, принял неожиданное решение — освободить Отто Хайтауэра из темницы, куда тот был изгнан после того, как король назначил Десницей Кристона Коля. Эйгон понимает, что нуждается в мозгах и в Деснице, который будет рядом с ним. Колю же пока было велено оставаться у Харренхола, чтобы в случае чего помочь удерживать замок. Также Эйгон понимает, что нуждается в расчёте, в контроле. Он был слишком близок к краю. Отто единственный, кто может помочь ему не дать сорваться вниз. — Прости меня, дед, — первым делом произнес он, когда услышал, как Отто входит в тронный зал. — Я полагал, что смогу управиться с львами, но вместо этого впустил к себе в дом дикого дракона.