Глава III. Вкус пепла

Утро просачивалось в комнату через щель между тяжёлыми шторами, как тонкий кинжал света — острый и безжалостный. Мир за пределами стен Красного Замка начинал оживать и дышать, а внутри Рейниры словно наоборот — всё застывало. Она проснулась не сразу: сначала она ощутила холод простыней на коже, затем тяжесть в груди, будто кто-то положил туда камень, и только потом реальность воскресла. Королева открыла глаза и всё вспомнила, разом. Тело отозвалось тупой болью в плечах, в бёдрах, между ног. Боль не была жестокой, но была унизительно немой, освежая в памяти все, от чего нельзя отвернуться. Рейнира несколько минут или десятков минут лежала неподвижно, глядя в нависающий над ней потолок, где с лепнины облезла тонкими хлопьями позолота. Слёз у Рейниры не было. Они иссякли уже давно, ещё в темнице, или, быть может, ещё в тот день, когда она впервые услышала, как кто-то в толпе народа назвал её “предательницей”. Теперь в ней осталась лишь пустота и странная злость, вплетённая в эту пустоту, как плесень, разрастающаяся в трещинах камней замка. Но злилась ли она только на Эйгона? Она медленно села на постели, прикрываясь покрывалом, и потянулась к графину с водой. Горло пересохло, но едва она сделала глоток, как тут же оттолкнула кубок. Вкус металла разлился по языку. Рейнира прижала пальцы к губам, вспоминая его поцелуи — рваные, чужие, — и вдруг с ужасом поняла, что не может больше ненавидеть его по-настоящему. Ненависть казалась теперь фальшивкой. “Это не человек. Это яд. И он уже в моей крови, отравляет её каждый миг,” — подумала она с тупым безразличием. Служанки вошли совершенно бесшумно, будто знали: сегодня нельзя произносить лишних слов. Они избегали взгляда королевы. Когда Рейнира встала, стягивая с себя ночную сорочку, одна из девушек, та, что была младше других, на мгновение вскинула взгляд и тут же опустила его. Рейнира заметила как в глазах служанки мелькнула… жалость? Отвращение? Рейнира сжала кулаки, бросила сорочку девушкам. — Сожгите её, — спокойно, почти безжизненным голосом приказала она. Служанки кивнули и вышли. Платье, чёрное, бархатное, с серебряной вышивкой, в котором она была вчера, оно ещё лежало на полу у камина, как сброшенная змеёй кожа. В нем она была вчера, когда Эйгон ворвался к ней утром. Оно должно было исчезнуть как и ночная сорочка, как и ночь, которую она хотела стереть с себя. Поэтому следом Рейнира приказала приготовить ванну. Когда она вышла из воды, то ощутила себя немного чище. Она подошла к зеркалу. На шее виднелась лёгкая ссадина от его поцелуев, на бедре красовался синяк, похожий на расплывшийся отпечаток руки, на руках тоже слегка виднелись следы пальцев. Она не отводила взгляд от своего отражения, сжав губы. В голове назойливо крутился внутренний голос. “Ты сама осталась с ним. Ты согласилась остаться. Ты не закричала, не позвала на помощь. Ты… признайся, ты сама этого хотела?” Мысль обрела форму, и застряла в мозгу, болезненно пульсируя.  Ты сама хотела… Сама… Ты хотела… Рейнира отвернулась от зеркала, ощутив подступающую тошноту. Но снова не было ни слёз, ни отчаяния — только горечь, давящая свинцом на грудную клетку. “Я всегда хотела убить его. А теперь… я хочу, чтобы он пришёл ко мне снова?” Она провела ладонью по животу, который тянуло после ночи и села на край постели, ощущая, как день начинает биться о стены, как волна, принося с собой новые возможности. Рейнира поняла, что больше не может просто ждать. Нужно действовать, но и действовать — страшно. “Если я убью его, то кем я стану? Если пощажу, то что останется от меня через несколько месяцев?” Она вздохнула и шепнула про себя: — Мне нужно оружие. Мне нужны союзники. И… мне нужно перестать быть слабой. В камине догорал клочок кружева — последнее, что осталось от её платья, ванну забрали. Комната снова стала пустой, но  теперь эта пустота дышала вместе с ней. И Рейнира знала, что эта ночь и утро изменили её — она больше не та женщина, которой она была ещё вчера.                                    *** От двери тянуло утренней прохладой — в коридорах Красного Замка еще не растопили камины, но Эйгон не чувствовал холода. Он сидел в ожидании, вытянув ноги перед собой, в полутемных покоях, когда в дверь наконец постучали. — Входите, — сказал он спокойно, даже с нетерпением, которое тщательно маскировал. Эйгон очень ждал своего гостя, а точнее, своего деда, которого совсем недавно приказал освободить из темницы. Когда Отто вошёл, его шаги были слегка неуверенными. Его ноги пробыли несколько месяцев в кандалах и ещё не привыкли к свободе, к тому же сказывался возраст. Лицо бывшего Десницы было измождённым, но он не показывал усталости и только глаза не скрывали удивления. Он не ожидал этой встречи и не ожидал, что его так быстро освободят. — Ты не похож на того, кто склонен легко прощать, — медленно произнёс Отто, остановившись у порога кабинета Эйгона. Он не поклонился и не назвал его по титулу. — А ты не похож на того, кто сам бы его попросил, — парировал король и налил вино в два кубка. — Проходи, дед. Теперь ты снова вольный человек. Правда, помни, что по моей милости. Отто подошёл к столу не сразу. Он осмотрел кабинет внука осторожно, как если бы искал здесь ловушку, что таилась в стенах. Только потом он все-таки сел, взяв кубок из рук Эйгона, но к вину не притронулся. — Ты освободил меня. Почему? — Потому что ты всё ещё нужен мне, — Эйгон опёрся на стол локтями, признавая этот факт словно нехотя. — Ты слишком много знаешь — это раз. Слишком долго держал этот замок в своих  руках — это два. И, признаюсь, мне надоело слышать советы от тех, кто либо боится меня, либо льстиво облизывает мне сапоги. Отто кивнул и тихо произнёс: — Значит, ты всё же стал королём, но не знаешь, что с этим делать? — Нет, — сказал Эйгон и криво усмехнулся. — Я просто научился играть его роль. Пауза повисла между ними. Отто видел, что его внук изменился, а Эйгон видел, что дед по прежнему готов ему помогать, и не ошибся. — Расскажи мне, — потребовал Хайтауэр. — Всё, что было здесь, пока я сидел в темнице. Мне нужно быть в курсе всех дел. Эйгон заговорил почти нехотя — о том, как умерла Алисента, как Рейнира вернулась, как Корлис направляется к столице. О том, что происходит в городе. О ссорах, о той первой ночи с Рейнирой, о злости, которая путается с желанием. Он не скрывал своих слабостей, но и не оправдывался. Он пил сейчас не больше, чем мог себе позволить любой лорд с утра. Он был зол, истощён, уязвлён,  но в каждом слове сквозило понимание, что теперь на кону стоит не только его судьба, что есть другие люди и… государство. — Она строит из себя жертву, а я… я либо монстр, либо глупец. Так выглядит всё со стороны. Отто сидел молча, слушал, не перебивая, а затем задал один-единственный вопрос: — И ты всё ещё хочешь, чтобы она оставалась рядом с тобой? — он сомневался в том, что план короля так уж хорош.  — Нет, — ответил Эйгон после паузы, покачав кубок в руке и уставившись в него мрачным взглядом. — Я хочу, чтобы она была моей. Её воля, тело, взгляд — всё. Отто впервые улыбнулся, уголками губ и едва заметно. — Что ж, слушай внимательно. — Он выпрямился, голос его стал твёрдым, Десница вернулся. — Ты не должен унижать её, потому что сделаешь её униженной — она станет мученицей. Символом. Её имя снова начнут провозглашать повсюду, и за ней пойдут те, кто мечтает о справедливости. Даже если сама она, уже не та угроза, которой была ранее. А тебя обвинят во всех грехах. Эйгон нахмурился. — Но и разделить с ней власть полностью, это значит отдать меч в руки врагу… — Не меч, а всего лишь нож. — поправил его Отто. — И ты сам можешь его притупить, сделать безопасным. Держи её рядом, но не как пленницу, как союзницу. Но союзницу, которой некуда бежать, кроме как к тебе. — Как собаку на цепи? — король прищурился, глядя на Отто. — Как королеву, но «без зубов». Сделай так, чтобы у неё не было сторонников, отдели её от сына. Покажи тем, кто за неё, что бороться уже не за кого, пусть видят, что она — одна из нас, что она стала зелёной, а не чёрной. И даже по своему согласию. Эйгон рассмеялся, коротко, но устало. — Ты предлагаешь принять своего врага в объятия, а затем мягк задушить, не выпуская из рук. — Я предлагаю тебе то, что всегда делал я сам, — Отто посмотрел ему в глаза. — Держать друзей близко, а врагов ещё ближе: в постели, у трона, на Совете. Там, где ты можешь слышать, как они дышат и что говорят. В кабинете повисло молчание. Король встал, прошёлся по комнате, затем остановился у окна. На улице уже слышался гул проснувшегося города — глухой, как прибой перед бурей. — В столице все чаще стала возникать резня. Люди дерутся за знамёна: мои и её. — Не твои и не её, войны больше нет. — снова поправил Эйгона Отто. — Но если ты хочешь прекратить это, то тебе нужно одно: показать, что вы одно целое. Не союз по принуждению, а власть, объединённая на глазах у людей. Улицы и народ верят в то, что видят. Коронация и свадьба были закрытыми, людям кажется, что королеву принудили к браку, а должны поверить в то, что все по согласию и даже… любви. Эйгон сжал раму окна, процедив сквозь зубы. — Мы оба знаем, что это ложь. — Ложь и держит трон, мой мальчик. Истина разрушает его. Не забывай этого, Эйгон. Отто подошёл к нему ближе, осторожно коснувшись его плеча. — Пока Рейнира с тобой, тебе нужно просто остерегаться бунта. Но если она пойдет против тебя — ты сгоришь в нём в одну секунду. — А если я не смогу её контролировать? — Эйгон оглянулся на Отто, и в его взгляде читался отголосок страха. Отто сжал ладонь на плече внука: — Тогда контролируй то, как её видят и воспринимают. Королева может быть гордой. Но если её гордость служит королю — она становится символом порядка, а не войны. Дай ей место рядом с собой, дай ей долг, который она будет выполнять, но не давай ей свободы и выбора. Эйгон медленно кивнул, задумчиво глядя на крыши домов Королевской Гавани. — Значит, пусть Рейнира думает, что свободна. А на деле — ни шагу без моих шпионов, моей тени? — Именно так, — шепнул Отто. — Тень и будет твоей силой. До тех пор, пока Рейнира не научится различать их, но я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.                                    *** Тусклый полдень замирал в окнах, и тени от резных панелей ширмы легли на пол покоев Рейниры, как разорванные знамена. Она сидела у камина в простом черном платье, руки сжаты в замок, взгляд устремлён в пламя. Мыслей было слишком много, и каждая, как гвоздь в виске. Город, Эйгон, слухи, Совет, сын, которого тайком вывезли неизвестно куда, как оказалось, неизвестные записки… Она почти не расслышала стука в дверь. — Ваше Величество, — раздался голос стражника. — Лорд Корлис Веларион просит аудиенции. Рейнира резко подняла голову, и её дыхание сбилось. — Что? — выдохнула она, не сразу поверив словам стражника. — Лорд Веларион?.. Он… здесь? — Только что прибыл в столицу. С несколькими кораблями, без предупреждения.  Значит то, что она слышала шепотками в коридорах было правдой! Эйгон освободил Отто, а Корлис приехал… Рейнира надеялась, что он будет ее союзником. Она встала резче, чем хотела, а сердце заколотилось в груди. Так странно было ощущать, что впервые за много недель в ней вспыхнуло что-то похожее на облегчение. Не надежда, ещё слишком рано было давать ей место, но нечто, что грело изнутри. — Впусти его. — Рейнира нетерпеливо махнула стражнику.  Дверь распахнулась, и лорд Корлис Веларион вошёл в покои своей бывшей невестки: высокий, немного уставший с дороги, с тростью в руке, и как всегда в темно-синем, отливающем морской сталью наряде с вышитым на груди морским драконом. Волосы его были собраны в аккуратную косу. Лицо изрезано ветрами и годами, но глаза…они остались такими же, непроницаемыми с чужими и добрыми со своими. — Лорд Корлис, — прошептала она. — Я… я не думала, что вы вернётесь в Красный Замок. — И всё же я здесь, — ответил он. Голос его был хрипловатым, но твёрдым. — И пришёл не как враг тебе. Рейнира на миг замерла, а потом шагнула к нему ближе. Их разделяло несколько футов, и целая война. — Ты вернулся, когда другие от меня отвернулись. Когда я, кажется, уже перестала быть чёрной королевой. — Она горько усмехнулась. — Или, по крайней мере, такой, какой меня помнили. Я не знаю, кто я сейчас. — Я никогда не верил в цвета, Рейнира, — мягко сказал он. — Только в суть. Цвета — дело знамен, не сердец. Она улыбнулась, радуясь его мягким словам. С ней давно так никто не говорил. — Присядь, — сказала королева тихо. — Пожалуйста. Веларион опёрся на трость и сел в кресло напротив её, у камина. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на морскую воду, отражающую молнии. — Где ты был всё это время? После того, как я прибыла сюда и меня схватили. — спросила она. — Далеко от всех интриг. На Дрифтмарке. Я восстанавливал флот, укреплял порты, зная, что однажды, возможно, придется идти вызволять тебя. Но потом война кончилась, про тебя говорили, что ты стала королевой и женой Эйгона. Тогда я понял, нужно ждать, когда наступит момент, когда снова можно будет действовать. Без лишнего шума. Без опасности получить новую толпу мёртвых. — И вот ты здесь… — Потому что Красный Замок снова бурлит, собирается буря. И, по слухам, в этой буре ты снова окажешься в центре. Рейнира усмехнулась, но совершенно безрадостно. — Скорее я в клетке, с золотыми прутьями. Я не знаю, кто я сейчас. Узница? Союзница? Королева без трона? Или просто чей-то позор? Корлис смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. Он знал ее с детства, она была женой его сына, затем стала мачехой его внучкам от дочери, матерью трех внуков, которые все погибли, за нее погибла и его любимая жена — Рейнис. Так много потерь… И ко всему приложили руку зелёные! А она теперь супруга врага! — Ты всё ещё Рейнира Таргариен. Твоя кровь — королевская, и в ней всё ещё горит огонь. Тебе просто нужно вспомнить… Она отвела взгляд. На руках ещё были видны слабые следы пальцев Эйгона, скрытые тканью платья. Корлис не знал, и пусть не знает, что она потеряла какую-то часть себя. — Люди в столице… — начала Рейнира. — Они рвут и убивают друг друга. По ночам стража собирает трупы в переулках. Черные, зелёные… все равно, им не нужен приказ, им нужно зрелище. И возмездие. Я слышала, что в отдельных землях вновь поднимаются лорды, но уже не за меня, как мне доносят. Не за Эйгона. А за… сына, моего сына. — Эйгона Третьего. — нахмурился Корлис.  Она кивнула. — Его забрали, как только мы переступили порог Красного Замка, я думала его удерживает Эйгон, но как оказалось моего сына тайком вывели отсюда, даже не сказав мне куда и почему. Эйгон был зол, но по сути ему все равно, что с моим сыном, хотя сейчас он может превратиться в угрозу. Я поняла, что они не хотят меня видеть рядом с ним. Думают, что я — проклятие, думают, что я предала их клятву и что я плохо повлияю на сына. — на миг в глазах Рейниры блеснули слезы, она так скучала по своему мальчику! — Я не знаю… не знаю, что мне делать. Я потеряла всё. Кроме одной вещи: корона на моей голове и я всё ещё здесь. И он тоже. — Эйгон? — спросил Веларион, ещё сильнее хмурясь. — Да, — она выдохнула. — И если уж мне суждено быть его королевой… пусть я хотя бы буду не одна. Корлис помолчал, поджав губы. В его глазах не было сейчас ни осуждения, ни одобрения, только расчет. — Я вернусь в Малый Совет, — сказал он спокойно. — Буду участвовать в управлении. Но не как союзник Эйгона, а как лорд, которому небезразличен порядок в этом королевстве. И таким образом я буду и рядом с тобой. — Я тоже этого хочу, — сказала быстро Рейнира. — Мы должны показать Советникам, что действовать надо всем как единое целое. Что здесь есть сила, разум, что трон не пуст. Он не может быть пустым, если на нём… сидят двое. — Хорошо, — кивнул он. — Но помни: то, что вы вдвоем это не столько союз, сколько оружие. Его надо правильно затачивать и направлять твердой рукой, иначе оно ранит тебя. — Я знаю, — тихо сказала королева, думая о том, что уже ранена. Затем недолго помолчав спросила: — Дай мне совет, Корлис. Один. Как мне быть? Он посмотрел не неё странным взглядом, а потом произнёс, наклонившись и взяв её ладонь по-отечески в руки: — Перестань бояться. Начни тоже играть, хитрить. И никогда, слышишь, никогда не позволяй им думать, что ты одна и что ты слаба. Даже если все так и есть на самом деле. Рейнира кивнула, сжав руку Корлиса в ответ.                                   *** Во замке было неспокойно. Король ушёл без предупреждения, без обычной охраны, без разрешения Совета. Рейнира тоже не знала где он. Эйгон просто исчез. Поначалу никто не придал этому значения — Эйгон и прежде пропадал на пару часов, ускользал в винные погреба или в зал для фехтования, где сбрасывал с себя обузу трона ударами меча. Но когда миновала ночь, затем прошёл ещё день, а затем второй — Малый Совет забеспокоился. А к вечеру третьих суток стало ясно: короля в столице нет, а точнее он не хочет, чтобы его нашли. На самом деле Эйгон действительно был в столице всё это время. Просто в тех местах, о которых в замке не принято говорить вслух. В одной из таверен, и по совместительству борделя, в лабиринте улиц Королевской Гавани, где полы пропитаны пивом и мочой, где воняет потом, табаком и лживыми обещаниями, Эйгон щедро тратил свое время и золото. Каждый день был новый десяток бутылок с вином, каждую ночь новая шлюха. И ни то, ни другое не помогало ему ощутить себя как раньше — свободным от обязательств и от неё. Сегодня он сидел, навалившись на стол, а на его коленях устроилась девица с белокурыми локонами, слишком молодая, чтобы знать, кто он такой. Или, возможно, притворявшаяся, что не знает. Эйгон пил, не останавливаясь. Он ржал над грязными шутками солдат, швырял монеты музыкантам и попутно задирал юбки всякой девице, которая проходила мимо. Он цеплялся за грубость, как за щит. И на краткие мгновения он забывался. Но это были секунды. Две ночи, две девушки, обеих он звал одним именем. Проклятым именем.  Вот и сегодня когда девица с серебристыми волосами опустилась перед ним на колени, дрожащими пальцами расстегивая ремень и что-то попутно мурлыча, он запустил пальцы в её волосы и сжав челюсть зашептал: — Рейнира… — он снова не заметил, как произнёс это вслух. — Что ты сказал? — девушка отстранилась, приподняв бровь. — Заткнись, и продолжай своё дело, — процедил он, и закрыл глаза. Он видел на коленях перед собой не шлюху, а королеву, хотел видеть её. И вздрагивая от волны удовольствия, прокатившейся по телу, он снова произносил только одно имя и ненавидел себя за это. Презирал.  Потому что это происходило каждый день, какую бы прекрасную девушку он себе не выбрал. Когда Эйгон с ней закончил, девица недовольно набросила на плечи свое платье, бросила полный обиды взгляд на него и сгребла со стола монеты. Когда она вышла, король криво усмехнулся: даже шлюхи на него в обиде. Он сделал глоток вина из чаши, а затем швырнул её в стену, в приступе бессильной ярости.  Потом была драка, когда он спустился вниз, в таверну. Кто-то обозвал его пьяной свиньёй, кто-то попытался схватить за ворот. Он ударил первым, противник ударил сильнее. Эйгон не сопротивлялся, он почти что ждал удара, как наказания для себя. Искал его. Он упал в грязь, когда его вышвырнули из таверны, и, коснувшись разбитой губы, он расхохотался, глядя в чёрное небо. И в этот момент ощущал себя почти что прежним. В ту ночь город наполнился слухами: «Король снова пьёт…», «Король сбежал от своей королевы…», «Король дерётся в борделях…». И одновременно — «Королева заменила его на Совете», «Королева сидит в кресле короля», «Она правит». На четвертое утро Рейнира вышла на балкон в своих покоях. Снизу, с улиц, доносился гул города, но это был не привычный, размеренный ритм, а нервная, тревожная какофония. Шепот, вздохи, крики. Иногда слышался звон стали, иногда было понятно, что кого-то хоронили на кладбище у городских ворот. Эйгона не было уже третьи сутки. И с каждым часом всё больше глаз обращались к ней. Одни с вопросами, другие с ожиданием, третьи с удовлетворением, четвертые с недовольством. Вчера утром, на Совете, Рейнира  вновь заняла его место и в кресле, в котором когда-то сидел её отец, она чувствовала себя привычно. Лорд Ланнистер не скрыл презрения. Отто Хайтауэр молчал, как и другие члены Малого Совета и их молчание было наполнено едва уловимым ядом. Она снова чувствовала власть, и ей это нравилось. Но вместе с этим под кожей гнездилась другая боль. Не та, что ещё эхом отдавалась в теле после той ночи. Это была не телесная боль, а та, которую она боялась назвать даже самой себе. Обида. Эйгон исчез. Не извинился перед ней за то, что сделал, не вернулся и даже просто не пришел к ней. Он просто… ушёл к шлюхам. Вернулся к вину и сбежал от неё — не как от пленницы, а как от жены. И в этом была боль, которую Рейнира не могла объяснить никому и ни с кем поделиться ею. На четвёртый вечер дверь её покоев открылась, и внутрь вошёл стражник, Халл. Рейнира выбрала его, потому что Корлис посоветовал его как верного и честного человека. Он поклонился королеве. — Его Величество вернулся, моя королева. Его видели во внутреннем дворе. Он… он направлялся к себе. — Один? — Да, — сдержанно произнёс Халл. — И… в крови. Кажется, он подрался в городе. Рейнира поднялась. В глазах её сверкнул огонь, не триумфа, а чего-то гораздо темнее. — Скажи слугам, пусть ему сменят постель. — Голос её был как сталь. — И вызовут мейстера. Она знала по прошлым его таким выходкам, что Эйгон этим не озаботится сам в таком состоянии. Халл поклонился и ушёл. И только тогда, оставшись наедине с пламенем в камине, Рейнира прошептала: — Ты вернулся. Ты всегда возвращаешься. Потому что уже не можешь сбежать. Но сама Рейнира уже не знала — хочет ли, чтобы он вернулся и к ней или нет…                                      *** Тем временем в отсутствие Эйгона столица начинала трещать по швам. На улицах города сторонники чёрных и королевы сражались со сторонниками зелёных и короля. Стража пыталась их разнимать, но порой и сама не знала, с какой стороны быть. Убили булочника, который раздавал бесплатный хлеб «во славу Рейниры». Подожгли лавку травницы, которая хранила портрет Эйгона с надписью «Проклят, но наш». Ночью из Драконьей ямы кто-то попытался выпустить оставшихся в живых драконов. Никто не знал, кто именно — сторонники ли Рейниры, мечтающие вернуть огонь на улицы столицы? Или сторонники Эйгона, желающие уничтожить символ его власти? Никто не знал. Но все если не видели, то чувствовали — трон шатается. И Рейнира всеми силами пыталась сейчас удержать трон в своих руках, пока Эйгон напивался в борделях, вернувшись к своему прошлому. Вчера зал Совета был наполнен ранним холодом, камень хранил утреннюю прохладу, а за окнами ещё не успело полностью взойти солнце. Тонкий дымок от кадильниц поднимался к потолку, окутывая лампы тусклым светом. Первой вошла Рейнира. Она была в чёрном платье с корсетом, сделанном в виде драконьей чешуи, без короны, и с тем выражением лица, которое было у неё в день, когда она встала под черно-алым знаменем над Драконьим Камнем, провозгласив себя законной королевой. Спина прямая, пальцы в многочисленных кольцах, серебряные волосы собраны в косу, будто шлем перед битвой. Ни боли, ни сомнений не отражалось в её глазах —  только расчёт. Спустя минуту в зпле появились — лорд Бисбери, лорд Корлис, лорд Ланнистер, мейстер короля Орвилл и Отто Хайтауэр, недавно вернувшийся и сейчас смотревший на Рейниру мрачным изучающим взглядом, и также несколько новых лордов, которых Рейнира ещё не знала. Её шаги отчеканились гулом в зале и без чьего-либо разрешения, без вопросов, она подошла к высокому креслу Совета, месту короля и опустилась в него уверенно и без единого слова. Но этим было сказано всё. — Его Величество не сможет присутствовать, — ровно произнесла она, оглядев лица Совета. — Но государство не ждёт, пока пройдет похмелье. Начнём. Ланнистер шумно втянул воздух. — Простите, Ваше Величество, но по обычаю заседание ведёт король, либо его Десница… — А по новому обычаю, — перебила она, чуть наклонившись вперёд и говоря с нажимом, — заседание ведёт тот, кто в состоянии его вести, а именно ваша законная королева. Или вы хотите послать за Его Величеством в трактир на углу Шелковой  улицы и притащить его сюда? Некоторые опустили глаза, кто-то усмехнулся в бороду — поведение Эйгона в прошлом было всем знакомо, и он сорвался в эту пропасть сейчас снова. Ланнистер побагровел. — Я бы попросил не говорить так о нашем короле… — начал он, но Рейнира подняла руку, и внезапно настала тишина. — Тогда не давайте повод так говорить о нем. Мы все понимаем, что Эйгон не святой, но теперь его слабости — и мои слабости. Если вы начнёте рыться в его грязи, вы замараете и меня, а это уже невыгодно ни вам, ни вашему положению. Слова прозвучали жёстко, но без ярости. Это была хищница, у которой в голосе сейчас не было обиды и слабости  — только сила и холодная стратегия. Отто, сидящий по левую руку, внимательно наблюдал за ней и не вмешался, по крайней мере пока. Корлис выглядел довольным тем, как Рейнира взяла свою власть сейчас в кулак и заставила считаться с собой. Даже если сейчас она и играла.  Рейнира кивнула одному из новых лордов: — Что у нас с продовольствием. Говорите. Так и началось заседание. Королева задавала вопросы цепкие, точные. Легко вычленяла слабые места в отчетах. Указала на два перегруженных склада, заметила несоответствие в поставках, быстро поняла, что один из сборщиков налогов присваивает себе серебро. Она не повышала голос, не кричала, но всё было ясно: она понимает, как работает власть — не хуже любого из них. Визерис не зря назвал Рейниру своей преемницей. С каждым её словом в зале росло напряжение. Она не пыталась играть роль доброй королевы в Совете, не улыбалась льстиво. И не просила разрешения говорить. Это бесило. Особенно тех, кто в своё время радовался, когда она прибыла в столицу и затем её схватили и превратили в пленницу, сломленную и бесполезную. Сейчас же Рейнира сидела здесь, в кресле короля и командовала ими. Кто-то из лордов переглянулся между собой, кто-то тихо зашептался после заседания, у самого выхода из зала: — Она уже правит! Без короля. Даже не ждёт его решений и слова! — Она должна рожать, а не приказывать нам что и как делать. — Если он позволит ей остаться здесь и всем управлять — он проиграет. Рейнира после Совета направилась к внутреннему саду, надеясь просто подышать, не думать ни о чем, или хотя бы делать вид, что не думает. Она направилась в сторону скамейки под деревом, но не дойдя до неё Рейнира замерла. На лавке сидела девочка в зелёном платье, с аккуратно заплетёнными косами и куклой в руках. Джейхейра. Семилетняя дочь Эйгона. Сирота с глазами матери, и с тонкой шейкой, как у птички, бледная и немного печальная. Рейнира не знала, почему пришла сюда, но не развернулась обратно, а шагнула ближе, будто притягиваемая за нить, которую сама не замечала. — Принцесса, — мягко произнесла она. Джейхейра подняла взгляд, но не испугалась неожиданной гостьи. — Вы новая королева? И… моя мачеха? — спросила она после короткой паузы, изучая Рейниру с тем серьёзным спокойствием, что бывает только у детей, которым пришлось слишком быстро повзрослеть. Рейнира присела на край лавки, тихо и почти робко. — Это трудное слово. Но… если хочешь, можешь называть меня так. — А вы… добрая? — Джейхейра не отводила взгляда от лица королевы. Рейнира улыбнулась — по-настоящему, не так, как улыбаются врагам или вынужденным союзникам. Её лицо стало мягче, будто внутренняя сломленность отступила на время. — Иногда. Я стараюсь такой быть. На несколько минут воцарилось молчание. В саду слышался плеск воды и далёкий смех слуг, но здесь было по-домашнему тихо. Девочка снова обратилась к своей игрушке, поправляя той волосы и платьице. — Мне с вами не так грустно, — вдруг сказала Джейхейра, положив ладошку на скамью ближе к Рейнире. — Когда вы рядом, мне не страшно.  Рейнира почувствовала, как внутри шевельнулось что-то давно забытое, что-то по настоящему живое. Слуги, стоящие в отдалении, молча переглянулись, и один из них с удивлением прошептал другому: — Я слышу такое от принцессы первый раз. Но кажется с королевой ей и правда спокойней. Рейнира взглянула на девочку, и на миг перед её глазами встала та, кого она так и не взяла на руки. Дочь, которую у неё отняли ещё до появления на свет. Малышка, которую она только успела назвать Висенией, но не успела обнять. Всё, что осталось — это боль, одиночество, и шрам на сердце. Но теперь рядом сидело дитя — не Рейнира её родила, но по чувствам она была как родная. Её шанс. Шанс остаться в чьей-то памяти не чудовищем, не узурпатором, не пленницей, а просто женщиной, которая хоть к кому-то была ласковой. — Знаешь, — сказала Рейнира, поправляя прядь волос за ушком девочки, — я тоже боялась, когда была маленькой, много чего. Но потом поняла: если ты держишь страх под контролем, он не может расти. — Я держу его в руке, — прошептала Джейхейра, показав кулачок и слегка улыбаясь. — Вот так. Чтобы не вырвался. Рейнира обняла её, осторожно, словно боялась спугнуть этот момент. А потом крепче прижала к себе. И впервые за долгое время почувствовала, как сердце в груди не сжимается от злобы или тревоги, а раскрывается от нежности. И все же ей было жаль, что сама она послужила причиной страхов этой малышки, Рейнира надеялась, что когда Джейхейра вырастет, она не станет ненавидеть её. — Ты очень храбрая девочка, — сказала королева, — и я буду рядом. Пока ты этого хочешь. Они сидели так ещё какое-то время, пока приглушённые шаги не возвестили о прибытии слуг. Джейхейре скоро пора было идти обедать, а Рейнира снова погрузится во тьму своих тревог. Но сейчас, пока маленькая ладошка сжимала её пальцы — она позволяла себе быть светом.                                   *** Рейнира вернулась в свои покои в молчании. Слуги расступались перед ней, опуская глаза. В дверях она задержалась, глядя на ясное полуденное небо. Где-то далеко гремели драконьи крики, доносясь до замка рывками, словно предупреждение. «Эти люди меня боятся» — подумала Рейнира. — «Но больше они боятся того, что я — равная. Равная Эйгону и выше каждого из них». Она села к столу, взяла перо и стала писать. Королева записывала имена. Всех, кто смотрел на неё с недоверием, кто щурился, когда она говорила, кто не вставал, когда она входила или выходила. Они не друзья и не союзники. Они — будущие цели для удара.                              *** Дождь шел с такой силой, будто не жалел столицу. Серый, вязкий, он размыл ночные очертания города, но зато смыл запах лжи, крови и вина. Только не успокоил разбуженных тревог. Внутри покоев, где спала королева, или пыталась спать, было тихо. В этой тишине время от времени был слышен шелест ткани и глухой стук сердца, как набат. Рейнира сидела на краю постели, с накинутым на плечи тонким одеялом. Под ним и своей рубашкой она прятала кинжал. Сталь холодила кожу бедра, словно напоминание: если он снова прикоснется — ты должна быть готова. Но Эйгон не пришёл. И на следующую ночь тоже. Она ждала три ночи. Три длинные, выматывающие, тоскливые ночи. И каждая была для неё как новая пытка. Сначала её пронзал страх, что он придёт, потом она начала бояться, что не придёт. И, наконец, вкрадчивый яд, медленно прокрался в кровь: ревность. Рейнира ненавидела себя за это чувство. За то, что не могла не думать, с кем он проводит эти ночи. Кого обнимают его руки? Чье имя он шепчет, если шепчет вообще. И почему в её голове каждый раз звенит только одна мысль: почему не я? Слуги приносили вести, не глядя ей в глаза. “Его Величество замечен в Чёрных доках”, “Снова драка у Грязных Ворот”, “Его сопровождали две… девушки”. Они жалели королеву, и Рейнире это было невыносимо. Она приказывала слугам рассказывать ей все и выслушивала все до конца. До темной боли в сердце. Он решил унижать меня не словами, а своими поступками! Он делает меня смешной, жалкой… женой, но одинокой! Слухи разрастались, как плесень: “Король забыл о своей королеве”, “Теперь он вновь с зелёными”, “Рейнира была игрушкой для победителя, но даже игрушки надоедают”. Она слышала эти перешептывания в коридорах, в кухнях, даже в Малом Совете. И с каждым днём всё сильнее ощущала: Эйгон делает её слабой, подтачивает её уверенность и репутацию. Он делает её… посмешищем! — Ты сам толкаешь меня к этому, — прошептала она однажды в темноту, засыпая в ожидании его. — Это ты своими руками подводишь лезвие к своей шее. И всё же, когда в четвертую ночь он наконец вернулся — мокрый от дождя, с дыханием вина на губах, но не совсем пьяный, не с тем звериным взглядом, который испугал её той ночью — что-то внутри дрогнуло. Не страх, нет. Обида. Отчаянная, с металлическим привкусом, как кровь во рту.  Рейнира ждала его уже вторую ночь после его возвращения в его покоях. Он не сказал ни слова, когда вошёл, как будто всё в порядке. Как будто виделись они только вчера и королева всегда ожидает его здесь. Эйгон стянул с себя промокший плащ, бросил на кресло, и только тогда заметил её в темноте. — Ты снова не спишь, — тихо сказал он, будто они продолжали разговор, начатый пять минут назад. Она стояла у окна, в одной рубашке, с кинжалом в руке. Мокрое и темное окно отражало только её силуэт, острый, будто вырезанный из бумаги. — А ты снова стал исчезать неизвестно куда, — парировала Рейнира. — Я не обязан перед тобой отчитываться. — А я не обязана терпеть твое неуважение ко мне! Он подошёл ближе, уставившись на кинжал в её руке, будто это было чем-то обыденным. — Если ты думала, что я снова… — Я думала, что я хочу тебя убить. Молчание повисло в словно застывшем воздухе. Эйгон не отступил, не испугался. Он знал её. Слишком хорошо. А может  просто не верил, что у неё хватит духу. — Убить? Потому что я не пришёл к тебе? — насмешка прозвучала в его голосе, но напополам с усталостью. — Нет! — яростно выпалила Рейнира. — Потому что ты шатаешься по борделям, словно ты не король, а убогий мальчишка, пытающийся забыть, что ты слаб. Потому что я слышу, как ты позоришь не только себя, но и меня. Потому что я сижу здесь, ожидая тебя, как тень. Потому что я… — она замолчала, губы задрожали и голос произнёс неожиданное признание, — …потеряла себя. Он шагнул ближе к ней, вглядываясь в глаза. Эйгон пытался что-то там рассмотреть, с тревожным ожиданием, но затем ожидание рассеялась и он усмехнулся. — Скажи прямо — ты ревновала? Рейнира улыбнулась пустой улыбкой, как будто все внутри неё сгорело. — Я ревновала свою гордость. Свою власть. Себя прежнюю. Но не тебя. Кинжал взметнулся в воздух, но на миг её рука дрогнула и застыла.  Может быть, он всё ещё может измениться? Может быть, у нас есть шанс? Эйгон воспользовался её замешательством и перехватил запястье, но лезвие успело ощутимо резануть по его плечу. Кровь закапала на пол. Он не выдохнул, не отшатнулся, но сжал её руку сильнее, и в глазах его не было ярости. Там мелькнула боль. Настоящая. И не от раны, а от предательства, которого король не ожидал. — Ты действительно хотела это сделать? — произнёс Эйгон, не обращая внимания на то, что кровь в секунду пропитала рукав его рубашки. Рейнира не ответила, дрожа всем телом. — Или тебе просто хотелось, чтобы я почувствовал, как тебе было больно? Он отпустил её резко, как будто она обожгла его. — Знаешь, что самое смешное, Рейнира? — король выдохнул, качнув головой. — Я вернулся к тебе, потому что думал, что только рядом с тобой я ещё могу быть кем-то, кроме чудовища и пьяницы. А ты решила воткнуть в меня нож, когда я наконец сделал шаг навстречу. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не двигаясь. Эйгон вышел, не оборачиваясь и держась за руку. Сквозь его пальцы сочилась кровь. А Рейнира осталась стоять посреди комнаты, с кинжалом в ладони, с которого всё ещё капали алые капли, и понимая — она действительно не понимая, что к нему чувствует и что её толкнуло на этот шаг. На следующий день Зал Совета был наполнен утренним светом, обнажающим каждый взгляд, каждую тень, каждое сомнение. Рейнира вошла снова первой, держа спину прямой, подбородок — чуть выше обычного. На ней был новый тёмно-зелёный наряд, почти чёрный, с золотой вышивкой по вороту. Ни одной складки, ни одного лишнего движения — чистая сила и воля. На совете она должна выглядеть именно так. За ней вошел Эйгон. Он слегка неуклюже двигался, и когда садился, поморщился. Рейнира знала причину — и он знал, что она знает, что она видит. Её кинжал оставил не только след на его плече — он оставил и ощутимое молчание между ними. Лорды — Бисбери, Ланнистер, Десница, и даже Корлис — наблюдали за ними исподтишка . Каждый по-своему: кто-то с настороженностью, кто-то с тихим торжеством, а кто-то с опасением. В зале витало что-то неопределённое, липкое, как гарь после пожара. Они знали, что что-то случилось между королём и королевой, и это стало новой пищей для слухов. — Его Величество задержался в своих делах, — ровно произнесла Рейнира, сев рядом с Эйгоном. — Поэтому я замещала его на предыдущих заседаниях. Убеждалась, что порядок в столице сохранён. — Или наоборот — нарушен, — буркнул кто-то, слишком тихо, чтобы назвать имя, к кому это было обращено. Эйгон промолчал, он не смотрел на неё. Его лицо было бледным, под глазами залегла тень бессонной ночи. Он только коротко кивнул: — Продолжайте. Рейнира начала задавать вопросы: о налогах, о передвижениях Золотых Плащей, о поставках зерна из Речных земель. Никто не прерывал её, но атмосфера была далека от уважительной. Она чувствовала, как взгляд лорда Бисбери скользит по ней, как по чужой. Как лорд Ланнистер избегает смотреть ей в глаза. Как Отто молчит, не кивая ни в знак согласия, ни в знак упрёка. Она не была здесь до конца своей, но не была и чужой. Королева была… неудобной. Они поддерживали Эйгона, а она была лишней здесь. Эйгон, заметно уставший, отвечал отрывисто, временами морщился, когда кто-то невольно задевал тему, где приходилось двигаться или напрягать плечо. Один раз, когда он коротко вздрогнул от боли, Рейнира почувствовала, как в ней что-то сжалось. Не раскаяние, а скорее горечь, потому что она не была уверена, сожалеет ли на самом деле, что её план не удался. Когда Совет закончился, и лорды начали покидать зал, Рейнира наклонилась к нему, шепнув, не сдержавшись: — Ты должен был остаться в своих борделях. Там ты настоящий король. Он поднял на неё взгляд, тяжелый, и медленно ответил: — А ты должна была вчера закончить, раз уж начала. Она не ответила, а просто резко встала и вышла. И всё же спина её дрогнула, будто согнувшись от боли.  Корлис и Отто проводили королеву задумчивыми взглядами, а затем направились тоже к выходу. — Останься, — бросил Эйгон Отто. Веларион вышел последним и зал опустел. Отто Хайтауэр остановился у двери, и затем вернулся на своё место, сев ближе к королю. Он не спрашивал, ждал, пока внук заговорит. Эйгон встал, прошёлся по залу, неуклюже. Схватился за графин с вином здоровой рукой, налил себе, но не пил, долго смотрел в бокал. Отто видел, что он не может найти себе места и не решался начать разговор. — Она хотела меня убить, — сказал он, наконец. Отто не пошевелился, его лицо стало каменным. — Она подняла на тебя руку? — Кинжал. Ночью. В моих покоях. — Он усмехнулся. — Я был пьян, но не настолько, чтобы не остановить её. — Эйгон внезапно резко повернулся к деду. — Я всё думаю, что мне с ней делать? Отто всё ещё молчал, внимательно глядя на короля. Десница видел, что Эйгона не пугала попытка убийства, его это задевало за живое. И видел, что его побег в бордели был не из глупости, а от боли. — Если бы это была просто попытка переворота… — продолжил Эйгон, глядя в сторону, — я бы бросил её в темницу. Или отдал палачам. Или велел бы Солнечному Огню проглотить её целиком. Но… Он сел обратно в кресло и впервые за утро показался настоящим — молодым, одиноким, раненым чем-то более опасным, чем кинжал. — Но дело не только в троне, — выдохнул он. — Не в ней, как в сопернице. Она, как заноза в моей голове!  Я не хочу думать, кто из нас сильнее, и не понимаю, хочу ли я быть без неё. Отто, наконец, заговорил: — Тогда держи её рядом, как я тебе уже говорил ранее. Как пленницу, но и как союзницу. Примерно, как сегодня. Послушную, не униженную, но с обрезанными крыльями. Обрежь и её связи, лиши её «зубов»… Пусть те, кто за неё и против тебя, начнут сомневаться. Если королева называет тебя своим королём, то что тогда защищать? Кого? — Ты хочешь, чтобы она стала зелёной? — Эйгон внезапно вспомнил, что сегодня Рейнира была в темно-зелёном платье. — Я хочу, чтобы она перестала быть опасной. — пояснил Отто. — Или чтобы люди поверили, что она таковой больше не является. А если она снова попытается тебе нанести удар, то тогда никто не удивится, если её сердце пронзит твой меч. — Думаешь, она ещё может быть полезна в политике? — Пока она жива — может. Пока к ней тянутся взгляды, пока её имя шепчут на улицах, она — символ. Уберегь символ, и тебя проклянут. Но символ может быть либо знамением надежды для мятежников, либо обычной частью королевского штандарта. Тебе решать. Эйгон посмотрел в потолок. Губы его дрогнули, будто он хотел сказать: «Я уже решил», но вместо этого он произнёс: — Её рука дрожала, прежде чем ударить. Я видел. — И это тебя утешает? — с сомнением спросил Отто.  — Нет, — хрипло усмехнулся Эйгон. — Это делает всё только хуже.                           *** Бумага была тонкой, как лепесток, шершавой на ощупь, с оборванными краями. Служанка не знала, откуда она взялась на столе королевы, или делала вид, что не знает. Только опустила глаза и быстро удалилась, оставив Рейниру наедине с запиской. Королева развернула её с осторожностью, будто боялась, что в ней спрятан яд. «Если хочешь увидеть сына и обрести свободу — приходи через два дня после захода солнца в таверну “Зелёный Гусь” на Рыбной улице. Возьми стражу, если боишься. Выйди через тайный коридор, в конце его тебе подскажут дальнейший путь. Друг встретит тебя там. Мы на твоей стороне». Слова были выведены коряво, неровно, будто писали в спешке или левой рукой. Подписи не было, только чёрная точка в углу, поставленная, как клякса. Сердце Рейниры забилось чаще. Слишком просто и слишком дерзко. И всё же — надежда согрела сердце, как тёплый воздух в зимний день. Если это правда… Если её мальчик жив и ей дадут увидеться с ним… А если это ловушка?… Она быстро спрятала листок и приказала немедленно позвать Корлиса. Он пришёл почти сразу же, всё такой же величественный, собранный, с утомлёнными, но зоркими глазами. — Что-то случилось? — спросил он, заметив, как она бледна и как лихорадочно блестят её глаза. Рейнира молча протянула ему записку дрожащей рукой. Он прочитал, молча, лишь в конце прищурился, словно текст обжёг глаза. — Ты собираешься пойти? — тихо спросил он, подняв взгляд с записки на неё. — Если там мой сын — я обязана пойти. Хотя бы проверить… — А если это ловушка? — Тогда пусть она сомкнётся на мне, — резко сказала Рейнира. — Лучше так, чем продолжать жить в этом заточении под видом королевы, но ничего не решать, и не знать, где мой сын! — Тогда я пойду с тобой. — хмуро произнёс Корлис. Она кивнула, он был единственный, кому она ещё доверяла. Поэтому в назначенный вечер они договорились с Корлисом встретиться в конце тайного прохода. Рейнира заранее велела слугам не тревожить её, сославшись на головную боль. Всё было готово, она переоделась в неприметное простое платье и набросила на себя накидку с капюшоном.  Затем она надавила ладонью на панель за гобеленом в её покоях и та отъехала в сторону, открывая темный проход. Она прошла по тайному коридору, с замирающим дыханием, ощущая каждый изгиб стены. Но когда до выхода оставалось пройти  всего несколько поворотов, она услышала чьё-то дыхание впереди. И тут в полумраке возник силуэт и шагнул ей навстречу. Молчаливо, уверенно. Эйгон. Он вышел из тени, без короны, без плаща. Только в рубашке, полурасстёгнутой на груди, с неровным светом факела в руке, играющим на лице. Казалось, что король очень спешил сюда. В глазах его отражались ярость и непонимание. — Ты правда думала, что сумеешь ускользнуть и уйти от меня? Рейнира остановилась, замерла, как вкопанная, сжала губы и процедила. — Уйду. Сегодня или завтра. Всё равно уйду, — произнесла она. — Или сожгу этот замок и пройду через его и твой пепел. Там мой сын!  Он стиснул зубы, качнув головой. — Ты не понимаешь. Всё это — ложь. Твой сын не в столице, его давно увезли в Речные земли. Никто не собирался тебя с ним сводить. Это ловушка! Для тебя или для меня. Или для нас обоих.  — Ты лжёшь! — воскликнула Рейнира и голос её сорвался. — Ты держишь меня здесь, как собаку на привязи! Ты мешаешь каждому моему шагу! Тебе нужно только, чтобы я носила все зелёное и молчала! — Нет, — его голос стал глухим, опасным. — Мне нужно, чтобы ты не умирала. Хотя ты хотела моей смерти! Хотя ты держала кинжал у моего горла и замешкалась лишь на миг. — Он сделал шаг ближе, скользя взглядом по её лицу. — Я не понимаю, почему… Почему я остановил тебя? Почему я стою здесь сейчас? Рейнира сделала шаг назад, но стены были слишком близко. — Потому что ты не король. Ты всего лишь… запутавшийся мальчишка, — прошипела она. — Ты не можешь даже сам понять, что тебе нужно! Ты хочешь меня, или хочешь чтобы я исчезла?  — А ты можешь? Можешь это понять? — его голос тоже стал почти шёпотом. — Ты тоже не знаешь. Ты ненавидишь меня, но ревнуешь к шлюхам. Ты презираешь меня, но при этом думаешь обо мне. И каждый раз, когда я не прихожу к тебе, мне говорят, что ты не спишь. Напряжение между ними стало почти физически осязаемым. — Я всё равно сбегу, — упрямо сказала Рейнира. — К сыну, к свободе. Подальше от тебя! Эйгон посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах ярость сменилась на безысходность, и усталость. И ещё было что-то почти похожее на страх. — Тогда попробуй, — он махнул рукой вглубь коридора и мрачно усмехнулся. — Но если уйдёшь, назад ты не вернёшься. Ни как королева, ни даже как та, кем ты для меня была. Или могла бы стать. Ты вернёшься в темницу, а если решишь сбежать, то я найду тебя сразу же и тогда мой кинжал не дрогнет, обещаю. Он развернулся и ушёл в темноту коридора, а Рейнира стояла одна, сердце колотилось, дыхание рвалось из груди. Она не знала, что делать, на глазах выступили злые слезы. В конце-концов Рейнира развернулась и быстрым шагом, спотыкаясь, направилась обратно в свои покои. «Будь ты проклят, Эйгон! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!»