Глава IV. У стен есть глаза

Утро вползало в покои так тихо, будто кралось по осколкам. Свет был тусклым, блеклым — будто не солнечным, а замазанный пеплом. Воздух ощущался неподвижным, глухим, застывшим. Тишина вокруг не казалась спокойной. Она была плотной. Подозрительной. Враждебной. Рейнира открыла глаза и долго не могла понять — это все ещё продолжается сон, или она уже очнулась. Всё тело будто принадлежало кому-то другому: одеревеневшее, хрупкое, с внутренней дрожью, как от жара или… страха. Её губы были сухими, веки тяжелыми, а мысли вязкими и медлительными. Только сейчас она поняла: попытка увидеться с сыном провалена. Что-то пошло не так, кто-то предал, кто-то за ней следил. И теперь всё изменилось. Когда Рейнира хотела позвать Халла, его не оказалось на месте. У дверей стояла новая стража — безликая и молчаливая. Сменили всех, даже скромного слугу, который когда-то опускал перед ней взгляд. Эти рыцари не опускали глаза, и не поднимали. Они просто смотрели сквозь неё, будто Рейнира была призраком или стеклом. Слуги, пришедшие к ней с едой, не говорили ни слова. Не встречались с ней взглядом, не отвечали на её вопросы. Они оставили поднос с завтраком, как оставляют еду у двери узника в темнице, Рейнира отлично это знала. Она сидела на кровати, завернувшись в шерстяное покрывало, словно стараясь защититься от окружающего мира. Она хотела бы заковать себя в доспехи, но доспехов на ней не было. Была лишь кожа — обнаженная, уязвимая, дрожащая. И память. Об этой ночи. Рейнира снова пыталась понять что это было и не приснилось ли все ей? Нет… Это точно было больше сна. Слишком реальное и слишком острое, чтобы быть всего лишь игрой разума. Она помнила, как он вошёл в её покои — Эйгон. Не было ни шума, ни угроз. Только тишина, почти нежная, как и тень. Как что-то запретное, неуловимое, как тайное желание, о котором стыдно признаться даже самой себе. Рейнира не услышала, как открылась дверь, даже шагов не было слышно. Только спустя несколько секунд она ощутила его дыхание — слишком близкое и обжигающее. И голос, от которого по спине побежали мурашки. — Ты не сбежишь от меня, Рейнира, — прошептал он, так близко, что его слова прокатились жаром прямо у её уха, по шее, и проникли в самое сердце. — Ты можешь уйти, только когда подаришь мне то, что будет принадлежать мне по праву. Наследника. Когда выполнишь наш уговор. Королева хотела оттолкнуть его, разум кричал “Сделай это!”, но тело… тело замерло. Не от страха, от чего-то другого. В той пугающей пустоте между отвращением и вожделением, в том странном, проклятом пространстве, где женщина не знает, кому она принадлежит — себе, или тому, кто держит её вот так. Эйгон не дал ей повернуться и не позволил взглянуть ему в лицо. Только позволял ей чувствовать его прикосновения — медленные, решительные, властные. Рейнира ощутила, как внутри все вспыхнуло, тело сбросило с себя оцепенение, словно ожило. Его пальцы скользили вдоль её груди, плеч, живота и затем оказались между бёдер. Он будто напоминал ей чьё теперь её тело, кому подчиняется помимо возгласов разума. Каждое движение было вызовом. Каждое касание — угроза и наслаждение одновременно. — Ты ещё попросишь. Сама. Чтобы я пришёл к тебе, — шептал король, пока одна рука удерживала её, а другая скользила ниже, зная каждый её тонкий изгиб, каждый дрожащий нерв, к которому стоило лишь прикоснуться, чтобы услышать сдавленный вздох. Пальцы Эйгона дразнили её, медлили, заставляя дойти до дрожи, которая теперь ощущалась не только в её руках, которыми она слабо пыталась ему препятствовать, но и в дыхании. — Попросишь быть с тобой, когда остальные отвернутся. Когда у тебя не останется никого. — Никогда, — прошептала она, и голос её сорвался, как струна. Он улыбнулся ей в шею. Она почувствовала это, хотя и не видела. Его пальцы скользнули потом внутрь неё и его движения заставили её задыхаться и… Эйгон довёл её до края — почти. Почти заставил поверить в то, что сейчас её накроет сладостная волна и несколько мгновений забвения, но в этот момент он…исчез. Словно его и не было. А Рейнира осталась метаться в душной постели не получив ничего, кроме издёвки и проклиная короля. Теперь она сидела одна, окутанная гулкой тишиной. Неужели это был столь яркий сон? Или правда? Рейнира обводила взглядом стены, щель между шторами, выцветший узор на ковре — и не находила ответа. Находила только ощущение, что он всё ещё здесь, под кожей, в теле, в мыслях. И от этого ощущения ей хотелось кричать и спрятаться от него. Королева ощущала смутно и еще что-то, что она ненавидела в себе. В дверь постучали и Рейнира отвлеклась от мучительных мыслей. На пороге появилась новая служанка. Молодая, строгая, с гладко зачёсанными волосами, вся словно состоящая из правил и приказов. Она не улыбнулась королеве, не опустила взгляда, не произнесла ни одной лишней фразы. Рейнира посмотрела на неё, как смотрит охотник на приманку: не с интересом, а с расчётом и подозрением. — Как тебя зовут? — Линелла, моя королева. — Хорошо, Линелла, помоги мне с волосами… — Рейнира указала на расческу, которая лежала на столике у зеркала. Девушка молча взяла её и подошла к королеве. Лицо Линеллы было невозмутимым, будто она помогала расчесаться своей знакомой, но никак не правительнице. Рейнира с внезапной отчетливостью поняла, что это не простая служанка. Она пришла смотреть, следить, слушать и запоминать. Интересно узнать, кому она служит? Эйгону не было смысла нанимать таких служанок, он и так узнавал все, что ему нужно. Тода кто же? И Рейнира осторожно начала свою игру, вбрасывая фразы, ложные, чтобы потом посмотреть, кто воспользуется этой информацией. — Линелла, мне ещё нужна твоя помощь. — Рейнира понизила голос, будто делясь секретной информацией. — Мне нужно, чтобы ты пошла на Шёлковую улицу и узнала, можно ли у тамошних…девиц… Достать лунный чай. Только об этом никто не должен знать, ты поняла? — Рейнира знала, что если служанка скажет это хоть кому-то, то поползут слухи, но она этого не боялась, так же как и не боялась, если вдруг эта информация дойдет до Эйгона. Она сумеет ему объяснить, что это была проверка, по крайней мере, постарается. К тому же никакой беременности и не было. — Если ты кому-то проболтаешься, то я отправлю тебя в каменный мешок. Она бросила эту фразу с небрежной полуулыбкой, не ожидая ответа. Но наблюдая за глазами девушки, за чуть дрогнувшей рукой, расчесывавшей ей волосы. Рейнира влила ложь в ткань повседневности, как яд в вино. Проверяя, где всплывёт? Кто принесёт отвар? Кто проговорится первым? — Особенно ни слова королю и его людям. — шепнула Рейнира, а затем добавила уже громче. — Принеси воду для ванны. Только вся эта игра не могла вытеснить главное. Мысли о нём. Эйгон. Он приходил в её мысли каждую минуту, мешал как заноза, от которой никак не избавиться. Он стал её болезнью, тенью, отравой. Рейнира снова вспомнила ночь и вспыхнула гневом. Он враг! Убийца! Король, отнявший у неё всё, держащий в своём плену! А она… она ловила себя на том, как думает о нём всё чаще по ночам. О его словах, о его дыхании, о прикосновениях. Даже тот жестокий вечер и её попытка отомстить ему, убить, не изменила ровным счетом ничего. Только сделала всё хуже. Рейнира поняла, что сердце её замирает, когда она слышит шаги за дверью, и втайне надеется, что это он. Она презирала себя за эти чувства, но уже не могла остановиться. Когда служанка наконец принесла горячую воду, и Рейнира после быстрой ванны одевалась с помощью Линеллы, то ощутила небольшую боль и натянутость под грудью, чуть разлившуюся по животу тяжесть. Почти незаметную. Почти. Она внутренне отмахнулась от промелькнувшей тревожной мысли. Устала, стресс, недосып. Только… Линелла что-то заметила. Рейнира не увидела, как та слишком пристально скользнула взглядом по фигуре королевы с ног до головы, слишком аккуратно шнуровала платье, замечая, что некоторые тесёмки не сходятся сзади в груди, как должны. Королева повернулась и ощутила себя на мгновение как в ловушке, встретившись взглядом с Линеллой. Та будто хотела что-то сказать, но Рейнира перебила её. — Можешь идти. Не забудь про моё поручение. Служанка кивнула и выскользнула из покоев, немного испугавшись тона королевы. Рейнира же закусила губу, стараясь не думать о том, что могло сейчас разрушить всю её решимость бороться за своё место на троне.

***

В зале Совета было душно, несмотря на распахнутые окна. Свет пробивался через витражи, окрашивая каменные плиты в оттенок выцветшего золота. Члены Совета сидели на своих местах, молча, будто каждый из них ждал, что кто-то другой заговорит первым. Тайланд Ланнистер лениво пролистал пергаменты и, не скрывая раздражения, спросил: — Король опять не явится на Совет? — У Его Величества… дела, — осторожно ответил мейстер Орвелл. — Эти дела известны… женщины, — сухо заметил Бисбери. — Причём одна и та же, на протяжении уже более трёхь недель. Ложе у нас уже сильнее трона, как оказывается. — Не стоит говорить так открыто, — резко оборвал его Орвелл. — Здесь и стены могут слышать. Ланнистер усмехнулся: — Пусть слышат. Лучше так, чем быть глухими ко всему, как наш король. — затем он облокотился на стол и усмешка исчезла с его лица. — Он в ней тонет, вы не видите? И если мы сейчас не решим, что с ней делать, то скоро мы будем склонять колени перед новой королевой — полноправной королевой. — Она не народная любимица, — возразил Орвелл. — Народ её боится, по крайней мере часть его, и мы можем использовать это. Придумать обвинение в государственной измене, использовать попытку бегства. Или… создать ложные слухи и сделать её опасной в глазах простых людей. — Или сделать из неё безмолвную тень, — добавил Бисбери. — Изолировать, убрать всю её опору, устранить союзников. Пусть будет рядом с королём, но как птица в клетке — красивая, но с вырванным языком. Или изолировать её и от короля. Снова наступила пауза. Слова уже обнажили намерения части лордов Совета, которая действовала единогласно. Единогласно было принято решение убрать Рейниру с пути. Оставалось лишь выбрать средство… то, что не вызовет подозрений. В это время за одной из колонн, в глубине тени, затаился худощавый юноша в серой одежде слуги. Он держал в руках поднос с откупоренными чернильницами, но не двигался. Ему было велено принести новые чернила для советников. Но сейчас он застыл на месте, понимая, что слова, которые он слышал, были предназначены не для его ушей. Лицо юноши побледнело, губы разжались, будто он хотел вмешаться, но он знал цену звука, произнесённого не вовремя. Он знал, что они говорят о королеве, которую он видел однажды в саду с принцессой Джейхейрой. Женщине, которую одни называли узницей, другие ведьмой, а третьи — своей законной королевой. «Они хотят убить её… или хуже», — подумал он. Он не знал, кому можно довериться, но знал точно: если услышанное попадёт не в те руки, он не проживёт до утра. Двери скрипнули, и в зал вошёл Корлис Веларион. Вольный, как морской шторм, в плаще, ещё пахнущем солью. Совет сдержанно встал, но никто не улыбнулся ему. Слуга вжался в стену, а затем подошел и поставив чернила на стол, бесшумно удалился. Орвелл же поспешно заговорил о том, сколько нужно будет выделить денег на свадьбу Рейниры и Эйгона в Септе, уводя разговор от прежней темы, но холод в зале так и не рассеялся после слов об убийстве. — Надеюсь, я вас не прервал, — проговорил Корлис, опираясь на трость. — Я так понимаю, что всё по-старому: обсуждаем празднества, пока столица трещит по швам? — Мы обсуждаем текущие вопросы, милорд, — сухо отозвался Орвелл. — Неужели ваша гавань важнее трона и праздника, который покажет народу, что король и королева едины? — Если трон не накормит людей, то трон сожгут, — резко ответил Корлис. — И мне всё чаще кажется, что пламя уже тлеет под башнями Красного Замка, а это чревато для короля и королевы неприятностями. Веларион развернул свиток. — Рыбный рынок стоит. Торговцы не могут войти в порт, потому что причалы не охраняются. Местные банды собираются там и ждут, кто первым осмелеет и сойдет на берег. Я также предлагаю реформу распределения хлеба, усиление стражи в нижнем городе и формирование нового патруля из морских дозорных. Эти люди умеют подчиняться, умеют быть бесстрашными, и осторожными, когда надо. — И кому они будут подчиняться, эти «дозорные»? — с легкой усмешкой спросил Ланнистер. — Морю? Или, может, Дому Веларион? Корлис посмотрел на него, не мигая. — Я подчиняюсь королю, милорд. Дозорные будут подчиняться ему, я же буду всего лишь исполнителем воли короля. Неловкая пауза повисла в воздухе. Даже Бисбери не нашёл слов, чтобы возразить. — Ваши меры разумны, — вымолвил мейстер Орвелл. — Их можно обсудить. Но лучше когда на совете будет король. — Конечно, — кивнул Веларион. — Только к тому моменту может не остаться никого, кто будет слушаться короля. Народ никогда не спрашивает разрешения на бунт. А сейчас, милорды, прошу прощения, я вас покину, чтобы провести хотя бы один корабль безопасно в гавань. Он развернулся и вышел, оставив после себя тяжёлое молчание. Совет его выслушал, принял план, но Корлис видел, что ни один лорд не был по-настоящему согласен с ним. «Осиное гнездо» — подумал Корлис про Совет. — Он стал слишком самоуверенным, — прошипел Ланнистер, когда Веларион удалился. — Это заразно. Видимо нахватался от королевы. — Значит, и он будет под наблюдением, — заметил Орвелл. — Но сначала нужно разобраться именно с ней... В тот момент слуга уже бежал по коридорам, с сердцем, колотящимся как барабан. Он не знал, доживёт ли до вечера с тем знанием, которое пришлось ему услышать. Но одно он понял точно — тайны Совета нависли сейчас мечом над головой королевы и он обязан был что-то сделать.

***

— Надень это, — бросил Эйгон Рейнире не глядя. Он стоял у порога её покоев, держа в руках плащ с вышитым гербом Таргариенов, но только вместо красного дракона был золотой, а вместо чёрного поля зелёное. Он не просил и не предлагал. Он приказывал. Рейнира не шелохнулась в ответ на его просьбу. Она стояла у зеркала, разглядывая своё отражение, будто искала в нём что-то давно утраченное. И оправляла светло-кремовое платье, вышивка на котором напоминала драконью чешую. На голове её уже сверкала корона, которой её короновал Эйгон ещё в первые дни после того, как она вышла из заточения. — Верховный Септон уже ждёт, — продолжил он, злясь на себя, что не мог отвести глаз от того, как переливаются на солнце ее светлые волосы. Эйгону вновь захотелось стянуть их в своём кулаке, как в ту ночь. — Народ ждёт, и весь город. Он хмыкнул, оценивая полностью наряд королевы. Конечно, она была прекрасна, но Эйгона это только снова раздражало и теперь он злился не только на себя, но и на Рейниру. Он думал, что преступно быть настолько прекрасной. — Ты будешь стоять рядом со мной. Молча. Никаких слов, никаких взглядов по сторонам, как статуя. Как святая септа. Просто улыбайся и делай вид, что ты счастлива стать моей женой. Поняла? Может, хоть это у тебя получится… Эйгон сверлил её взглядом. Он послушался слов своего деда и теперь церемония бракосочетания проводилась для народа и для всех, кто ещё сомневался в том, что королева пришла к этому шагу по своей воле. — Только когда я скажу, тогда ты сможешь сказать пару слов, чтобы народ увидел, что ты не заложница поневоле. Хотя бы сыграй любовь, ты же это умеешь. Рейнира подняла на него глаза и их взгляды встретились в зеркале. Её взгляд на мгновение вспыхнул пламенем, а потом стал пустым, как дно высохшего колодца. И от этого Эйгон ощутил себя невыносимо пустым тоже. — Это ты играешь в какую-то извращенную любовь, — прошептала королева. — А на деле тебе никто не нужен и не важен. Ты не знаешь, что такое любовь. — Неужели? — его голос дрогнул от злобы. — Даже когда ты пыталась сбежать, я спас тебя. Даже когда ты предала… всё и решила меня убить. И всё же, я пришёл к тебе. Как идиот! Эйгон подошел к Рейнире и слегка наклонился к ней, его дыхание коснулось её шеи, когда он произнёс: — Помнишь ту ночь? Или тебе удобнее притворяться, что это был сон? Рейнира так и смотрела на него через зеркало, не шевелясь, но он мог видеть, как её взгляд ожил против воли. — Я помню. Ты не дал мне повернуться, видимо боялся увидеть мои глаза. — Рейнира слегка усмехнулась. — Ты говорил, что я не смогу уйти, пока ты не получишь наследника. Сказал, что однажды я буду умолять, чтобы ты пришёл ко мне. Она повернулась, оказавшись к нему вплотную. — И всё же ты исчез. Как мальчишка, испугавшийся, что слишком заигрался в свою силу… или любовь. Эйгон слегка отпрянул от неё, но не сделал шага назад. — Я исчез, потому что понял, что ты умеешь делать больно другим без оружия. — Поэтому ты сбежал? Чтобы не чувствовать боли? — голос Рейниры был спокойным, но жалил его хуже крика. Он резко отвернулся от неё, не ответив, и направился к двери, бросив: — Идём. Если будешь медлить, я велю тебя нести помимо твоей воли, как пленницу. Он помедлил, обернувшись к ней с ядовитой ухмылкой. — Или как мёртвую. Улицы, по которым они ехали к Септе, были тише обычного. Люди расступались перед их паланкином, словно по улицам везли призраков или колдунов. Стража держала мечи наготове, а носильщики ступали по серым булыжникам медленно, потому что по узким улочкам было нелегко пройти с царственной ношей. — Народ будет смотреть на тебя. — сказал Эйгон, сквозь зубы. — Как я уже сказал, дай им то, что они хотят. Ложь, видимость понимания, мнимую веру в будущий мир, и что ты сама в это веришь. — А ты? — спросила Рейнира, впившись в него острым взглядом. — Ты чего хочешь? Он не ответил сначала, а затем снова язвительно усмехнулся. — Я хочу забыть, что был в твоей постели. Я хочу поверить, что ты — не кровь моей крови и не боль моего сердца. Что ты просто ошибка. Ошибка, которую легко можно стереть из памяти, сестрица. — Слишком поздно. — на лице Рейниры появилась такая же усмешка. — Я уже в тебе, братец, как яд. Так ведь все говорят? Потом она посмотрела на него сдержанно, почти с жалостью. — И ты не можешь убить меня. Потому что, убив, ты потеряешь то единственное, что делает тебя живым — мою ненависть. Правда ведь? Он сглотнул, сжав пальцы в кулаки. — Тогда ненавидь молча. После того, как мы сыграем свои роли. Пока они медленно приближались к величественным ступеням Великой Септы, Эйгон краем глаза заметил, как Рейнира время от времени едва уловимо прижимает руку к животу. Не явно, не как женщина, что холит жизнь внутри, скорее машинально, будто пытаясь приглушить внутренний дискомфорт. Он и утром подметил, что её шаг был чуть осторожнее, лицо бледнее, чем обычно, и ела она меньше в эти дни. «Притворство, все одно сплошное притворство!» — подумал он с холодной усмешкой. — «Умеет играть и обманывать, тварь. Даже якобы в недомогании делает свою походку томной, так покачивая бёдрами, что...». Он стиснул зубы. Эйгон не знал, почему именно сейчас всё в королеве начинало бесить его особенно остро. Может, потому что она всё чаще проникала в его мысли? Или может, потому что часть его не могла не признать, с каким теплом Джейхейра вчера тянулась к ней? Может, потому что он, Эйгон Второй, Король Семи Королевств чувствовал себя абсолютно слабым рядом с ней, даже когда считал, что держал её в клетке? Он снова посмотрел на Рейниру, как смотрят на врага, но в глубине души что-то тянуло его к ней, и от этого хотелось выть волком и бежать от неё как можно дальше... Наконец они достигли Септы, которая высилась в Красной Гавани — тихая и древняя. Свет из окон переливался радужным блеском в центре Септы. Звон колоколов сейчас вызывал гул и трепет в груди каждого. Люди замерли в тени колонн, кто на коленях, кто в молитвах, кто глазея вокруг. Все ждали, чтобы увидеть короля и королеву. И вот царственная чета вошла в храм и медленным шагом направилась к алтарю, где их ожидал Верховный Септон. Эйгон шёл в чёрно-золотом одеянии, с плащом на плечах, на котором был вышит золотой дракон, в короне из валирийской стали мерцала тень когда-то великой империи, из которой и вышли Таргариены. Рейнира же была в золотом с зелёным плаще. Платье было словно соткано из солнечных бликов, а плащ знаменовал собой защиту Эйгона и принадлежность ему. Как и прекрасная корона с драгоценными камнями на её челе. Голоса вокруг начали шептаться и Рейнира все отчётливее слышала отрывки разговоров. — Это она? — Предательница! — Узурпатор! — Король и ведьма, хороша пара! — А может в этом… спасение? Старые вдовы опустили головы, молодые юнцы замирали с приоткрытыми ртами. Один мальчишка чуть не упал в проход от любопытства. Некоторые септоны отводили взгляд, и только один Верховный Септон смотрел прямо на короля и королеву, и долго. Эйгон поднялся на помост и Рейнира шла за ним. Она чувствовала каждый взгляд, как иглу, но не дрожала и не отворачивалась. Голова её была гордо поднята, на губах играла легкая улыбка, только тёплый взгляд в сторону короля давался ей с трудом. Эйгон тоже пытался улыбаться и попутно шептал Рейнире: — Улыбайся искренней. Только помни, это не бал, это казнь твоей свободы. — Я улыбаюсь, — ответила она. — Но не тебе, и это лицо никогда не будет обращено к тебе с такой же улыбкой. Только это неважно, я же и так твоя. Тебе не улыбки же мои нужны, а совсем другое, то, о чем ты думаешь каждый день и каждую ночь. Он хотел парировать в ответ, но не смог. Потому что в её голосе сейчас сквозила (с долей презрения, конечно) только истина, которую Эйгон сам когда-то прошептал ей ночью, когда думал, что никто не услышит. — Ты моя, — сказал он тогда, раскатывая жаркий выдох по нежной коже её шеи, наслаждаясь её глухим стоном и вжимая податливое тело в постель. А теперь он не был уверен, кто и кому принадлежит на самом деле… Молитвы начались, народ замер. Над королём и королевой на мгновение повисла тишина. Громкая, невыносимая, как приговор. Но Рейнира продолжала улыбаться и Эйгон вторил ей. И народ постепенно начинал верить, что королева венчается с королём не по принуждению. Сторонники Рейниры были в ступоре или ярости, сторонники Эйгона довольны или же верили, что его околдовали. Но факт оставался неизменным — Эйгон II Воскресший и Рейнира Таргариен теперь стали супругами перед лицом богов и людей.

***

Несколько дней прошло после показательной свадьбы Рейниры и Эйгона. Сад у Красного Замка утопал в тени. Жасмин медленно рассыпал свои лепестки по мраморной дорожке, а ветер, тягучий и едва уловимый, шелестел в листве, будто шепча забытые молитвы. В этом уединении, среди тишины, Рейнира чувствовала себя на мгновение чуть меньше пленницей, хотя в глубине души знала: вся её свобода — это иллюзия, как радуга в небе. Корлис Веларион ждал королеву у фонтана. Сдержанный, спокойный, он устремил прямой взгляд на Рейниру. — Вы звали меня, Ваше Величество? — сказал он тихо, без преклонения, но с тем уважением, которое редко звучало ныне в её адрес. Рейнира скривила губы, теперь Величество её полноправное, увиденное всеми и презираемое бывшими союзниками. И, возможно, родным сыном… — Не обращайся ко мне так, Корлис, тем более я не зову тебя, я хочу попросить тебя о помощи. Её голос был усталым, словно мысли об Эйгоне Третьем забирали у неё силы. — Мне не говорят, где он, хотя даже люди короля не смогли его отыскать. Я не могу его увидеть, потому что та встреча в таверне могла быть ловушкой. Я даже не знаю, с кем он теперь! Кто говорит с ним, кто учит его… чему учит.. Корлис молчал, внимательно слушая Рейниру. — Ты знаешь, о ком я, — продолжила она. — Мой сын. Эйгон. (Как больно было произносить имя, которое принадлежало и ей, и её врагу!) — Эйгона Третьего, моего единственного сына, вырвали из моих рук, как если бы я была чумной! Рейнира прошлась немного вдоль аллеи, медленно, осторожно, будто по краю лезвия. — Они привели его тогда… чтоб он видел. Когда я дала согласие на коронацию, ради него, чтобы увидеться с ним. — она прикрыла глаза, будто почувствовала острую боль. — А они заставили его смотреть, и его лицо… Он смотрел на меня, как будто я не его родная мать, как будто я предательница. Не знаю, кто это придумал, Корлис, но я знаю, что это представление было больше для него. Чтобы он думал, что у него никого не осталось и что я бросила его ради власти, первая отказалась от него. Корлис шагнул ближе и положил ладони на плечи Рейниры. Взгляд его стал мягче, но голос остался сдержанным: — Это было жестоко, я сожалею. — Это было изощрённо жестоко. — Рейнира подняла на него взгляд. — И это страшно. Потому что если те, кто его выкрал тоже пытаются настроить его против меня, если они вдалбливают ему, что его мать — предательница, что я сдалась, продалась, подчинилась… Кем он вырастет? Кем он станет? Она сжала руки так, что побелели костяшки пальцев. — Я чувствую, как его отдаляют от меня. Медленно. Методично. Обрывают нить за нитью. Я не могу даже услышать его голос, не знаю, плачет ли он по ночам, снится ли ему его брат, отец… или… я? Ты был рядом, Корлис. С самого начала. С моим отцом, мужем, с моими детьми… —на слове «детьми» голос королевы дрогнул. — Я не прошу невозможного. Я прошу: найди моего сына, он же и твой внук. Найди тех, кто сейчас рядом с ним, узнай, что ему говорят, узнай… помнит ли он ещё, кто его мать на самом деле. Корлис медленно кивнул, на секунду в его глазах промелькнул гнев с сожалением. — Я не дам тебе обещаний, которых не смогу сдержать, Рейнира. Но я постараюсь узнать, где он и с кем. Что ему вливают в уши. И… можно ли с ним говорить по-настоящему и без лишних свидетелей. — Если он меня забыл, — дрожащим голосом произнесла королева, глядя куда-то за плечо Корлиса, — если он научится видеть во мне врага, если они добьются своего… Тогда мне уже нечего будет терять. Тогда я сама стану той, кого они хотят во мне видеть, той, кто может стереть их в порошок, предательницей и ведьмой. Веларион долго смотрел на неё. В этой женщине теперь жила не только мать, не только вдова войны — в ней дымилась угасающая ярость и обугленная материнская любовь, а также росло и опасное спокойствие. — Я всё понял, — тихо сказал он. — Я начну с малого, попробую найти тех, кто приближен к мальчику. Присмотрюсь к тем, кто чаще всего выходит из замка, может быть кто-то у нас под носом связан с ним. Всё будет аккуратно и никто ничего не заподозрит. Он помедлил, а потом слегка склонив голову, сказал: — Ты всё ещё его мать, Рейнира. И пока ты не забываешь этого, ты по-настоящему жива и у тебя есть шанс вернуть сына. Рейнира прикрыла глаза, вздохнув. Ветер качнул жасмин, а она поняла, что стоит, несмотря на все ветра, пытавшиеся сбить её с ног. Каким-то чудом стоит и выживает на страхе, на грани. — Спасибо, Лорд Корлис, — прошептала она. — Ты последний, кому я ещё могу верить почти как себе. И на мгновение, всего лишь на миг, тень улыбки коснулась её губ. И чувство не только благодарности отразилось в этой улыбке, но и робкая надежда.

***

Время уже клонилось к вечеру, тени удлинялись, а воздух густел ароматами жасмина и поздних роз. На кованой скамье, усыпанной лепестками, сидели две фигуры: высокая, в тёмной накидке, и рядом с ней маленькая девочка с косичками, наполовину расплетёнными, наполовину спутанными, как будто она пыталась сама себя расчесать, но бросила на полпути. Рейнира, которая почти половину дня провела в саду сегодня после разговора с Корлисом, держала в руках маленький гребень. Осторожно, с терпением, которое приходит только со временем, она распутывала узелки в волосах Джейхейры. Принцесса хотела сделать себе причёску как у взрослых леди самостоятельно и запутала волосы. Помощи почему-то она решила попросить у Рейниры, а не у служанок. Девочка сидела на скамье, склонив голову, послушная, будто кошка, подобранная с улицы и ещё не привыкшая к ласке. — Ай! Осторожнее, пожалуйста… — почти шёпотом сказала Джейхейра, лукавя, что ей больно. — Ты стала совсем как я, когда мне мама расчесывала волосы. Я всё время морщилась, даже если мне не было больно. А потом просила ещё расчесывать меня. — улыбнулась Рейнира. — Ты была похожа на меня? — подняла взгляд на королеву девочка. Рейнира кивнула, и в её глазах мелькнула мимолётная тень, но затем на лице снова появилась улыбка. — Только я не была такой храброй как ты. Я никогда не решалась сама себе сделать какую-то причёску. Джейхейра посмотрела долгим взглядом на Рейниру. Потом встала со скамьи и молча подошла ближе, взяв Рейниру за руку, и не отпуская. — Ты теперь будешь моей мамой? — тихо сказала принцесса. Рейнира замерла и вздрогнула. Этот вопрос ударил в то место, где, казалось, давно уже всё онемело. — Я… я не смогу заменить твою маму, — осторожно ответила она, глядя на Джейхейру с едва уловимой болью. — Я просто… женщина, которая всё испортила, но если ты захочешь, я могу быть кем-то, кто тебя любит, почти мамой. Это же тоже не так уж и плохо, правда? Джейхейра не ответила, только прижалась к ней — неловко, по-детски, но крепко. И, кажется, впервые за долгие месяцы улыбнулась. Эту улыбку увидел и Эйгон, который стоял в тени арки, чуть в стороне, скрытый густой листвой. Он не собирался подслушивать их. Король хотел увидеть свою дочь, но ему сказали, что она в саду с королевой. Он шёл сюда с намерением окликнуть Рейниру и сказать ей, чтобы она держалась подальше от его дочери. Но потом остановился, увидев их, и теперь не мог сделать ни шага вперёд. Он смотрел, как Джейхейра улыбается, как держится за Рейниру, как та гладит её по голове, как будто это её собственная дочь. Как будто… настоящая мать. У него в груди что-то сжалось, и не от злости, а от зависти. «Она не улыбалась мне так. Ни разу! С тех пор… как потеряла мать. Как потеряла всех нас». В его голове вспыхнуло лицо Хелейны, её тихий голос, их последний разговор. Смерть, стиснутая в молчании. Всплыл беззвучный крик сына, которого ему не дали похоронить, которому отрубили голову, как… «Это она! Это из-за неё всё! Моя мать сгорела от горя, сын — убит, Хелейна сломалась и сошла с ума, а потом… бросилась на колья, забыв о том, что у неё есть ещё и дочь!» Эта боль не уйдёт как вода, не исчезнет как ветер. Это огонь. Огонь, который может сжечь всё, даже то, что заставило сердце дрогнуть, потому что боль от ожога сильнее. Эйгон развернулся и ушёл, не издав ни звука. Только ногти впились до боли в ладони. «Пусть она бы хоть всех моих детей приручила! Всё равно, я помню, кто она такая! Змея, лишившая меня всего, даже сна и покоя!» А в саду Джейхейра всё ещё держала Рейниру за руку. И в глазах королевы впервые за долгое время была не ярость, не страх, а печальная, хрупкая нежность. Та, что не требует взаимности, а только права на то, чтобы дышать и жить.

***

Эйгон едва успел закончить с подписанием всех указов на следующий день, когда двери его кабинета отворились без объявления посетителя. Стража едва успела поклониться, когда в проёме возник Кристон Коль — выжженный солнцем, с лицом, будто вырезанным из обветренного камня, и в сапогах, покрытых пылью всех дорог, которые он прошел. Он не поклонился королю, только с ходу вперился в него пристальным взглядом. Эйгон сидел в полутемном кабинете, за столом, подперев подбородок одной рукой, а второй ещё держал перо. Глаза его казались тусклыми, как старые аметисты. — О, ты вернулся, — произнёс он устало. — Живой. Это уже хорошо. Я рад. — Ваше Величество, что здесь происходит? — спросил Коль сразу, без приветствий. — Мне донесли… Вы… Ты что, держишь её здесь? Коль выглядел шокированным и неприятно удивленным. Он не мог поверить, что его король не содержит узурпаторшу в темнице, а… женился на ней! — Держу. — Эйгон криво усмехнулся. — Разве ты не рад? Ты же сам говорил мне, что она должна быть под слежкой. — Я не говорил, что на ней надо жениться! Ты… и спишь с ней? Тишина между ними встала стеной, даже вино в кубке короля показалось Эйгону застывшим. Он поднял на Коля глаза, ставшими тёмными и колючими. — А если и да? Коль сделал полшага вперёд, его дыхание сбилось, в горле встал ком от ярости. Он смотрел на короля, и не узнавал его. Перед ним стоял не тот юноша, за которого он когда-то поднимал мечи, чтобы посадить его на Железный Трон, не тот, кто мечтал убить Рейниру так же сильно, как и сам Кристон. Этот человек был другим: усталым, переменчивым, зыбким, будто ускользающим от себя самого и от всех, кто его знал. — Она убила твоего сына, ты не забыл? — произнёс Коль глухо, его руки дрожали. Он ненавидел Рейниру с того самого момента, когда она и ему всю жизнь испортила, когда он едва не убил себя. Только милость королевы Алисенты спасла его. И она тоже погибла из-за этой паучихи! — Убила твою сестру и супругу, мать твоей дочери, убила королеву-мать! Да половина смертей в этом замке на её совести, а теперь она в твоей постели? — Иногда, — отозвался Эйгон нехотя и откладывая перо. — А иногда она просто в моей голове, и мне не избавиться от этого. — Ты… проклят. Я предупреждал, что её нужно было казнить сразу же! — Возможно. Но знаешь что? Я проклят что с ней, что без неё, а так я хотя бы знаю, где она, что делает и с кем говорит. — Ты действительно думаешь, что можешь её контролировать? — Коль презрительно усмехнулся, какой же Эйгон наивный! Она уже его отравила, а он и не видит. — Рейнира паук, Эйгон, она грязная и развратная тварь! Ты влип в её паутину, и даже не замечаешь, как она уже начинает вить из тебя верёвки. Эйгон обошёл стол, промолчав, но на его скулах заходили желваки. Его шаги были тяжёлыми, как шаги палача. Он облокотился на край стола, глядя на Коля. — Осторожно, сир Кристон, ты говоришь о королеве. Просто скажи, что ты хочешь её смерти. Так ведь? — тихо спросил Эйгон, в его голосе мелькнула угроза. — И всё ещё хочу, — резко бросил Коль и недовольно скривил губы. — Но теперь, похоже, это уже нельзя сделать. Она же стала твоей… шлюхой с короной. Эйгон замер на месте, мышцы на его шее напряглись, но он не ответил. Он устал, или был опустошён, ему было все равно. Король посмотрел в лицо рыцарю с какой-то почти детской тоской. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я не мечтал разорвать её на кусочки, сжечь в огне или сгноить в темнице? — Эйгон ткнул пальцем себе в висок. — Но я не смог, она постоянно здесь! Это хуже любой из пыток! Поэтому я решил, что смерть для неё, это слишком легко, особенно зная то, что она ждала этого от меня. Кристон посмотрел на короля со смесью жалости и презрения. — Я думаю, ты сломался. И не видишь, что эта женщина — твой конец и твоя погибель. — Пусть так. — король пожал плечами и потом повернулся и ушел, медленно, будто из последних сил делая шаги. Коль остался один в кабинете и его лицо исказил не гнев, а что-то более мрачное: разочарование, омерзение, предчувствие скорого падения. Позже, в тот же вечер, под лунным светом, в тени стен старой библиотеки, Кристон Коль присоединился к тем, кто шептался уже о способах избавления от Рейниры. Без шума, без скандала и без крови, но навсегда. Медленный яд уже начал действовать, но чем скорее королева умрёт, тем лучше. — Я готов оказать любую помощь, — сказал он, когда возможность высказаться об устранении королевы, дошла до него. — Это должен быть её последний год в этом замке.

***

Эйгон же проводил этот вечер в Красном Замке, утопая, как всегда, в вине. Лунные тени падали длинными шлейфами на мозаичный пол его покоев, отражаясь в окнах, а там, за стеклом, тянулось будто бы другое королевство. Под лунным светом Красный Замок и город вокруг него всегда казался тише и холоднее. Эйгон сидел один и его разговор с его людьми (слугами, шпионами) закончился час назад, но слова, прозвучавшие вполголоса здесь, всё ещё стучали в его голове. «— Ваше Величество, у вас за спиной зреет новая игра… — Слуги на кухне шепчутся, что лорд Бисбери встречался с аптекарем… — Лорд Тайланд считает, что Рейнира слишком близко. Опасно близко. Он говорит, что надо подумать о защите трона…» А слуга, которого привел с собой доверенный Эйгона, один из конюхов, и вовсе застал Малый Совет за планированием какого-то заговора против королевы. Он не знал, правда ли это, но слуга, кажется, не врал и выглядел действительно испуганным. Эйгон смотрел в огонь, как будто тот мог дать ему ответ на то, правда это все или нет? Неужели Совет осмелится прямо под его носом навредить законной королеве? Король склонялся к тому, что слуги не совсем верно все поняли. Но с другой стороны, они ни разу ему не лгали и не вводили в заблуждение. Эйгон вздохнул, языки пламени метались в камине, точно мысли в его голове. Что было правдой, а что очередной попыткой столкнуть его с ней? «Она должна умереть! Пусть эти заговоры достигнут своей цели, а ты даже будешь ни при чем…», — одна его часть шептала почти ласково — та, что помнила Хелейну, Алисенту, Джейхейриса. Та, что знала цену войне и этой ценой было её имя. Её лицо. Её! Но другая его часть, новая, тихая и до конца ещё не оформившаяся, не спешила с выводами. Эйгон вспоминал, как Рейнира смутно улыбалась — в его постели. Как ласково смотрела на Джейхейру, как упрямо молчала, когда он пытался задеть её. Слишком гордая, чтобы умолять, слишком сильная, чтобы просить. Может, он и правда не контролирует её, может, она держит его в своих руках крепче, чем он осмеливается себе признаться? Эйгон поморщился, уже слишком поздно думать об этом. Он ненавидел свою сестру, но не мог без неё. — Усильте охрану у дверей королевы, — бросил он своему гвардейцу, не поднимая глаз, когда тот вошел на оклик короля. — Двое пусть дежурят днём, а четверо ночью. Не отходить от её покоев. Если она куда-то уйдёт или к ней кто-то войдёт чужой, ваши головы полетят первыми. — Есть, Ваше Величество. — стражник поклонился и вышел, думая о том, что королеве это не понравится… Когда железные сапоги застучали у её покоев, Рейнира уже почувствовала неладное. Опять новые лица, бесчувственные глаза. Новый приказ. — Что это значит? — она распахнула двери и встала на пороге, как буря, даже прежде, чем гвардеец успел постучаться. — По распоряжению короля, Ваше Величество, — ровно ответил он. — Приказ усилить вашу охрану. — От кого меня спасают на этот раз? — она вскинула подбородок. — От самой себя? Спустя несколько минут Рейнира ворвалась в покои короля, где застала Эйгона у окна. Он даже не обернулся к ней. — Хочешь знать от кого я тебя защищаю? — процедил он, уже зная, какой вопрос слетит с её губ. — От Совета, от яда их планов, от тех шептунов, что уже делят твои кости. Ты даже не замечаешь, как близка к смерти, Рейнира. — Ты думаешь, я благодарна тебе за это? — её голос звенел, как тонкое лезвие. Рейнира не верила в то, что кто-то в Совете всерьез хочет её смерти. Это было невыгодно со всех сторон, да и кто бы решился так себя подставлять? — За клетку из золота? За цепи охраны? Ты сам запер меня здесь, а теперь оправдываешься тем, что якобы это для охраны, якобы твой плен чуть ли не дар. — Я спасаю тебя, идиотка! — взорвался Эйгон, резко разворачиваясь к ней. — Хотя сам не понимаю зачем! Надо было давно от тебя избавиться. Отрубить голову и насадить на пику, как я и хотел! Она вздрогнула и побледнела от этих его слов, почему-то это задело её и отозвалось глухой болью где-то внутри. — Что, по-твоему, происходит за этими стенами? Они хотят твоей крови, Рейнира! Они считают, что ты язва на моем теле и теле Государства, и я должен выжечь тебя с корнями. Или выжгут они. — А ты? — она посмотрела прямо в его глаза, яростные сейчас, и тихо спросила. — Ты считаешь так же? Ты согласен с ними? Молчание повисло в покоях короля. Он сжал кулаки, будто удерживал внутри весь хаос, всю боль. Он хотел сказать «да, я тоже так считаю!» Хотел крикнуть ей: «Ты убила мою мать, моего сына, мою сестру! Это из-за тебя я стал этим… чудовищем! Поэтому да, тебя надо выжечь из моего разума и сердца!» Но слова не шли у него с языка. — Так почему же ты так не сделал? — прошептала Рейнира, расценив его молчание как согласие. Её пальцы коснулись его щеки, будто она уже была призраком, укоряющим его. — Почему не убил меня тогда, в темнице? Или ты боишься, что тебе снова приснится мой голос? Эйгон резко шагнул к ней ближе, схватил за запястье, не как любящий мужчина, а как утопающий, что отчаянно хватается за последнюю соломинку. — Я проклят тобой, — выдохнул он. — И, возможно, я сам в этом виноват. Раньше я знал, чего хочу, — он криво улыбнулся. — Убить тебя, раздавить, разорвать в клочья. И не чувствовать ничего: ни злости на тебя, ни желания тобой обладать, ни сожаления к тебе. А теперь… всё спуталось. Рейнира подняла на него взгляд, не убирая руки от его лица, которую он больно сжимал. — Значит, ты всё ещё человек, — сказала она, затем мрачно усмехнувшись. — Это хуже, чем быть чудовищем, верно? Эйгон отпрянул от Рейниры, будто её слова обожгли его. — Я дурак, — прошипел он. — Дурак, что снова спасаю тебя, хотя ты каждую ночь являешься мне во сне с ножом у моего горла! Ты едва меня не убила первая! — Может быть, тебе просто нравится испытывать этот страх? — тихим голосом произнесла она, продолжая усмехаться. — Или то, что эта угроза исходит от меня? Эйгон разжал руку, словно намереваясь ударить её, но только лишь провёл пальцами по её виску. Усталость внезапно пронзила его до костей. — Я усилил охрану, потому что один из слуг донес мне, что уже раз Совет обсуждал как тебя убрать, — сказал он наконец. — Мальчишка сказал, что сам слышал, но при мне на Совете все молчат. А я… Король взглянул на неё, как будто пытался впервые в жизни понять, кто она на самом деле. — А я не знаю, чего хочу больше: чтобы они убили тебя или чтобы никто другой не посмел этого сделать. Забрать моё право убить тебя. Рейнира медленно кивнула и её рука безвольно упала вниз. У неё не было благодарности и не было прощения для него. Только тишина повисла ненадолго между ними. — Тогда ты сам для себя стал Советом, — сказала она. — И оглашать приговор, и казнить тоже должен ты сам. Она развернулась, сжав губы и пальцы в кулаки, и ушла. За её спиной последовали шаги. Четыре гвардейца, прочная броня. Тени, которые будут следовать за ней повсюду. Но Рейнира этого уже не замечала, потому что они её не спасут, если Эйгон хочет её убить. Эта мысль болезненно пульсировала в сердце, хотя чего ещё ожидать, если она сама желала его смерти, приставив к горлу короля нож? А Эйгон тем временем остался в покоях один, с кубком в руке, но теперь вино почему-то горчило.

***

Тени, чёрные, как вороново крыло, опустились на Красный Замок, поглощая остатки вечернего света. В покоях Рейниры воцарилась тишина, почти осязаемая в своей смертоносной безмятежности. За тяжелыми оконными створками, что выходили на королевский сад, багровые отголоски заката уже давно растаяли, уступив место призрачному лунному сиянию. Оно, словно серебряная пыль, оседало на отполированном камне пола, подчеркивая каждый изгиб теней. Воздух был пропитан приятным запахом лаванды и вечной холодной сыростью древних камней. Казалось, всё вокруг дышит привычной рутиной, знакомой, а потому – безобидной. Рейнира сидела у окна и её взгляд, казалось, блуждал по пустынному саду внизу, но на самом деле он был устремлен в пустоту собственного отчаяния. Несколько дней королева ощущала себя пленницей, стража следовала за ней повсюду, дежурила у дверей покоев, порой заглядывая внутрь. Она услышала, как где-то далеко, в глубине коридоров, слабо скрипнула дверь, но не удостоила этот звук даже поворотом головы. Слуги приходили и уходили, принося вечерний чай, свежие простыни, оставляя за собой лишь навязчивые, бессмысленные поклоны. Их лица давно стерлись из памяти королевы, став частью монотонного, неумолимого потока дней. Но в этот раз что-то было иначе. Послышались тихие шаги, мягкие, почти бесшумные, словно шаги призрака. «Скорей всего ещё одна новая служанка, Эллин, кажется» — подумала Рейнира. Эллин приставил к ней Корлис и девушка сразу понравилась королеве. Милая, услужливая, тихая. За шагами послышался шелест ткани, скользящей по полу, а затем возле кровати мелькнуло едва уловимое движение. Сорочку, которую обычно Рейнира просила оставлять на резном кресле у кровати, и все слуги об этом знали, теперь служанка аккуратно раскладывала на покрывале. Рейнира едва заметно повела бровью, повернувшись на мгновение к ней. Эта Эллин порой кажется слишком уж услужливой. Королева не просила её раскладывать одежду на ложе, но раз уж начала, пусть тогда доделает. Рейнира не хотела её ругать и повернулась обратно к окну, и… тогда это случилось. Короткий, резкий вдох раздался позади, будто кто-то захлебнулся собственным дыханием. Шорох ног, споткнувшихся о ковер, а затем глухой удар. Рейнира резко развернулась к девушке и увидела как тело Эллин у кровати обмякло, как сломанная кукла, и рухнуло у самого изножья постели. Рейнира вскочила на ноги. Ледяной холод пронзил грудь, сдавил легкие и пустил сердце вскачь. — Эллин? — голос её был неуверенным, лишь еле слышный шепот. Девушка лежала сжавшись на боку, её руки будто прилипли к тонкой ткани сорочки, которую она судорожно сжимала. Лицо… сначала оно просто побледнело, утратив последние капли жизни. Затем стало чернеть, словно покрываясь мертвой, гниющей тьмой. Темные пятна беспорядочно и очень быстро расползались по щекам, губам, шее, словно тень самой смерти. Из уголков рта хлынула кровь, темная, как патока, а затем Эллин стала захлебываться черной пеной, судорожно трепыхаясь у ног Рейниры. Живое, дышащее тело переставало быть человеческим на глазах королевы и превращалось в нечто иное, жуткое, на что было невыносимо смотреть. Рейнира в ужасе отшатнулась, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Стены покоев, высокий потолок, даже неподвижный воздух — всё завертелось вокруг неё в безумном водовороте, её замутило от увиденного. Эллин издала последний, неестественный хрип, звук, полный муки и отчаяния, и затем, как отравленная птица, рухнувшая с небес, она умолкла навеки. Она умерла. Мгновенно. Страшно. Без пощады. Проклятая сорочка… ткань, пропитанная не просто ядом, но самой смертью. Страшной смертью, уготованной ей, Рейнире. Только отравители ошиблись телом или обманули наивную девушку. Рейнира стояла несколько мгновений, словно вросшая в землю, в оцепенении. Губы её дрожали, не в силах вымолвить ни слова, руки стали холодными, как лёд. Она смотрела на изуродованное лицо служанки, на лицо, которое всего час назад смотрело на неё с мягкой покорностью и готовностью угождать. Яд…. Это была не угроза и не попытка запугать. Это была попытка устранения. Хладнокровная, изощренная и безжалостная. Кто-то хотел, чтобы она умерла ночью. Тихо и быстро. Без крика и без свидетелей. Мысль вспыхнула в голове, как раскаленный клинок, пронзая мозг. И вдруг, вся накопленная за долгие месяцы горечь, испепеляющая боль унижений, глухая ярость — всё отступило перед новым, всепоглощающим чувством. Животный, первобытный страх и ужас. Рейнира не закричала и не заплакала. Её тело, ведомое инстинктом самосохранения, сорвалось с места, как пущенная стрела. Босая, в одной лишь нижней рубашке, она метнулась к двери, и волосы развевались за ней, как языки серебряного пламени. Стража у дверей не успела остановить её — она толкнула одного плечом, другой вскрикнул от неожиданности, но Рейнира уже бежала по коридорам, словно за ней гнались все демоны Семи Королевств. Босые ступни шлёпали по холодному камню, дыхание сбивалось в судорожные всхлипы, глаза метались в поисках спасения. Ей некуда больше было бежать. Кроме него. Покои Эйгона, единственное место в этом проклятом замке, где могла быть сила, способная хоть ненадолго удержать этот мир от полного обвала в хаос. Рейнира влетела внутрь без стука, без предупреждения. — Эйгон! — крикнула она, голос её сорвался. Он резко обернулся к ней, стоя у камина, освещенный мерцающим огнем. В одной руке он сжимал кубок, другая была сжата в кулак. Король не ожидал её увидеть, тем более в таком виде. И уж тем более с таким неприкрытым ужасом в глазах. — Что случилось? — резко и отрывисто спросил он напряженным голосом. — Моя служанка… — Рейнира не могла говорить, она задыхалась и слова застревали в горле. — Она… она… моя сорочка… она дотронулась и… и умерла! В мгновенно воцарившейся тишине раздавалось сейчас лишь потрескивание дров в камине. — Что? — переспросил Эйгон, его глаза опасно сузились. — Она умерла, Эйгон! Прямо на моих глазах! Это была ловушка для меня… Ткань наверное была отравлена… Он шагнул к ней, схватив за плечи, его пальцы впились в кожу Рейниры, заставив её блуждающий взгляд остановиться на его лице. — Где это случилось? — В моих покоях. Она… Эллин… она просто коснулась ткани. Яд… — её стало трясти от осознания того, что бы с ней могло быть. — Эйгон, меня хотели убить! Это не слух и не угроза… Рейнира смотрела в его глаза — те самые, в которых всегда читалась насмешка, подспудная боль, глухая злость. Но сейчас там вспыхнула ярость, холодная, сосредоточенная и смертоносная ярость, при этом направленная не на неё. — Значит, они всё же решились, так явно. — тихо, почти неслышно сказал он, его голос был полон какого-то темного предвкушения. — Значит, кто-то думает, что я не замечу, если тебя убьют, что мне будет всё равно. Эйгон резко отпустил её и повернулся а камину, отшвырнув кубок. Драгоценное вино брызнуло на пол, попало в огонь, словно кровь, растворенная в золоте, кубок откатился в сторону. — Я найду того, кто это сделал, — в его словах зазвенела безжалостная клятва, когда он бросил на неё взгляд. — и заставлю глотать его тот же яд, пока кишки не вылезут наружу. — Эйгон… — прошептала Рейнира, её голос был едва слышен. — Я думала… Я не верила, что кто-то на такое решится… Считала, что твои меры безопасности это попытка меня лишь контролировать… — Теперь ты понимаешь, что я приставил к тебе больше стражников, чтобы тебя не убили, чёрт возьми! — прорычал он, резко обернувшись к ней, его глаза пылали. — А ты мне не поверила! И всегда презираешь, плюешь в душу, как будто я лишь твой палач. Теперь же ты приползла ко мне, как будто я твоя единственная защита! Он замолчал, его тяжелое дыхание слышалось в гулкой тишине. Король посмотрел на неё, и что-то необъяснимое дрогнуло в его взгляде. Он спросил её уже тише: — Или так и есть? Рейнира отвела взгляд, и впервые не из стыда или высокомерия, а потому что правда была именно такой. Жгучей и неопровержимой, которую она не хотела признавать. — Ты… — тихо сказала она, её голос почти растворился в воздухе. — Ты просто единственный, кому, я думаю, невыгодна моя смерть. Я тебе нужна живой, чтобы ты мог меня мучить. Он подошел к ней вплотную. Пальцы, сильные и грубые, обхватили её тонкое запястье. — Я хочу тебя живой, Рейнира. Потому что только живая ты умеешь смотреть вот так… — Эйгон наклонился, его дыхание опалило её ухо. — …как будто всё внутри тебя горит, и ты не знаешь, кого сжечь в первую очередь: меня или себя. Рейнира не отстранилась, и потом сказала: — Они не остановятся. — оба прекрасно понимали, что к этим «они» относится Малый Совет или кто-то из их протеже. — Особенно после этой ночи. — Значит, им придется умереть первыми, — отрезал он, его голос был холодным, как сталь. И внезапно, в этой ночи, среди теней и страха, Рейнира поняла: они оба оказались внутри коварной ловушки, и кто-то уже затянул смертоносную петлю. Но впервые они стояли в ней вдвоём, оказавшись на одной стороне.

***

Кровать и ковер в покоях, где оборвалась жизнь новой служанки, покрыли тяжёлой тканью, которая словно не желала выпускать наружу свой смертоносный секрет. Тонкий, едкий запах яда, едва уловимый, но оттого лишь более зловещий, витал в воздухе, заставляя стражников у двери дышать мелко и поверхностно, будто оно думали, что каждый глубокий вдох мог стоить им жизни. У порога, словно два мрачных жнеца, застыли мейстеры. Орвелл, чьё лицо казалось высеченным из мрамора, и его молодой помощник, бледный как воск, нервно теребивший рукав своего серого одеяния. Рядом с ними, окутанный напряжением и тревогой, стоял сам Эйгон. Наспех наброшенная рубаха измята, волосы были растрёпаны, выдавая бессонную ночь. Его взгляд был прикован к телу служанки, к проклятой сорочке — символу его собственной неосмотрительности. Или, быть может, ещё хуже, символу той слабости, благодаря которой Рейнира оказалась к нему так близко и, соответственно, под угрозой. Рейнира стояла позади него, словно каменное изваяние. Ни слова и ни единой слезинки. Вся её сущность была будто оцепеневшей, сердце превратилось в лёд. — Скажите мне, — голос Эйгона был хриплым, сдержанным, как натянутая до предела тетива перед смертоносным выстрелом, — что это за яд? Кто мог его достать? Кто мог пронести? Кто приказал? Отвечайте! Мейстеры неловко переглянулись. Орвелл, заметно нервничая, медленно ответил: — Мы не можем сказать наверняка, Ваше Величество. Следов яда почти не осталось. Он разрушает ткани мгновенно. По первичным признакам — это одна из вариаций яда Дельского архипелага. Его используют чаще воины в Дорне, для наконечников стрел или копий. Реже — травники, но в очень специфических целях. В дворцовых запасах он не хранился, это точно. — Значит, кто-то принёс его снаружи, — Эйгон опустил взгляд на безжизненное тело, его глаза потемнели. То, что случилось с девушкой было ужасно и даже у него в горле встал ком. Сердце на мгновение сбилось с ритма, когда он представил на месте служанки Рейниру. — Или… кто-то мог дать его изнутри? — Служанка? — предположил Орвелл, пытаясь отвести подозрения от членов Совета. Эйгон подметил это. — Она умерла первой, — холодно бросила Рейнира, её голос резанул тишину. — Вы хотите сказать, что она пыталась отравить сорочку и сама коснулась яда голыми руками? Хотите сказать, она решила отвести от себя подозрения самоубийством? — Нет, разумеется, — Орвелл сглотнул, его лицо стало ещё бледнее. — Я… лишь предполагаю, что она могла быть подослана кем-то. Кто-то дал ей сорочку, чтобы она разложила её и нарушила ваш привычный порядок, о котором она могла не знать. — Она знала, но не делала так прежде, — тихо, но с железной уверенностью сказала Рейнира. — Только сегодня… сегодня она почему-то решила, что так надо. Как будто кто-то сказал ей сделать именно так, именно сейчас. Совпадений не бывает, особенно, когда речь идёт о жизни и смерти в Королевской Гавани. Эйгон медленно поднял глаза на мейстеров, а затем на остальных членов совета, которые один за другим появлялись в покоях, и в этот миг его лицо исказилось. Это был тот же гнев, что и в воспоминаниях из мрачного прошлого, когда он смотрел на мёртвое тело Джейхейриса, своего безвинно погибшего сына. Только теперь гнев был направлен на живых, на тех, кто осмелился посягнуть на то, что он считал своим. — Вы хотите сказать, — рявкнул он, его голос раскатился по покоям, как гром, — что кто-то просто так вошёл в мой замок, в мой дом, в покои к королеве, спокойно пронес один из опаснейших ядов и пытался устранить её, как грязную, ничтожную пешку?! Он резко ударил по столу, стоявшему недалеко от кровати Рейниры, — пергаменты, чернильница, свечи — всё полетело в разные стороны с оглушительным грохотом. Рейнира не шелохнулась, её взгляд оставался таким же холодным, как лёд. — Где была охрана? Где были ваши глаза? Кто допустил это? Кто не проверил ткани? Кто посмел отдать такой приказ?! Я знаю, что кто-то из всех вас как крыса, хочет устранить вашу законную королеву, а может быть и меня. Орвелл побледнел так, что его кожа казалась зеленоватой. — Мы.. мы не можем подозревать Совет, Ваше Величество, или кого-то из великих лордов. Мы… не имеем доказательств. — Тогда найдите их! — воскликнул Эйгон, его слова сочились угрозой и он переводил взгляд с одного советника на другого. — Или я выдерну признания сам, у каждого, по одному ногтю, пока не услышу правду! Он посмотрел прямо и на Отто, и на Тайланда, не делая никаких различий между всеми лордами. Повисла тишина, такая густая, что, казалось, страх стал осязаем. И в эту давящую тишину, в момент, когда напряжение достигло своего пика, вошёл Кристон Коль, одним из последних. Он окинул взглядом всю картину: мёртвое тело, потом перевел взгляд на Эйгона, пышущего яростью, и наконец на Рейниру, застывшую на месте, как статуя. — Я слышал кое-что, — процедил он сквозь зубы, его взгляд был полон яда. — И я скажу это, если остальные боятся: это королева притворяется жертвой. Она могла сама всё устроить, чтобы стравить тебя с Советом. Она могла подкупить служанку, инсценировать покушение, сделать себя жертвой… У неё ещё осталось много сторонников, готовых помочь ей, в том числе и достать любой яд. — Заткнись, Кристон, — тихо, почти по-доброму, но с ледяной интонацией сказал Эйгон. Взгляд его при этом не улыбался, а напротив, обещал скорую расправу. — Ещё одно слово, и ты полетишь туда же, куда полетят все крысы, которые решили кусать мою руку, которая их кормит. Рейнира посмотрела на Коля с ненавистью, благо, Эйгон заговорил раньше, чем она успела ответить на абсурдное обвинение. Коль отступил, но глаза его блестели злой, фанатичной уверенностью. Внутри него уже горело нерушимое убеждение: это не совпадение. Это игра. Королева — не пешка в ней, она паук, и яд это её искусная паутина, в которой погибнуть может король. Но правда, как всегда, была куда сложнее и запутаннее, чем мог вообразить себе даже Кристон Коль. Позже в тот же вечер мейстеры доложили Совету и королю, едва осмеливаясь поднять глаза: в списках поставок белья на неделю вперёд сорочки такой, как найденная с ядом, не значилось. Значит, она была пронесена тайно и кем-то из приближенных людей к королеве. Подозрения начали расползаться в совершенно разные направления, словно змеи, уползающие от огня. — Возможно, это была подмена… из королевской прачечной, — неуверенно сказал один из мейстеров. — Но там всем заведует наш коллега, близкий к Бисбери, Виалл. Все замолчали, и смысл этих слов, повисших в воздухе, был очевиден. И впервые, очень осторожно, взгляды в совете начали поворачиваться не к королеве, чей образ врага был столь удобен для всех, а… к мейстерам. К людям, у которых был полный доступ к тканям, к алхимическим составам, к инвентарным спискам. Попытка убийства выглядела слишком удобной для них. Они могли совершить все слишком чисто и слишком быстро. К тому же сделано это было не в координации с Советом, а значит, кто-то действовал в одиночку. Рейнира в ту ночь так и не вернулась в свои покои, предпочитая общество гнева Эйгона одиночеству в смертоносных стенах. Эйгон же стоял у окна, невидящим взглядом уставившись в бескрайнюю темноту ночи. Иногда его взгляд быстро проскальзывал по королеве, которая сейчас спала в его постели, и казалась просто беззащитной молодой женщиной. Мысль, жгучая, как горячее клеймо, пульсировала в его голове: «Они хотят её убрать. Даже не столько ради власти, сколько чтобы стереть всё, что было связано с истинными Таргариенами, с ней, с моим отцом. Я Таргариен, но по матери Хайтауэр, в ней не было валирийской крови. И они хотят, чтобы я остался без неё, а значит, без той слабости, которая делает меня уязвимым». И впервые в жизни Эйгон не знал, чего боится больше: того, что на Рейниру вновь нападут, или того, что он придёт слишком поздно…

***

Утро накрыло мир серым, плотным занавесом, отделившим его от золотого диска солнца. Ни трели птиц, ни шелест ветра не нарушали эту безмолвную тишину, из которой вдруг возник стражник, войдя в покои Рейниры. В его ладонях лежал небольшой свиток, перевязанный тонкой нитью чёрного шёлка, будто траурной лентой. — Это для вас, Ваше Величество, — голос его был почтителен, но в нём слышалась неуверенность, предчувствие беды. — Печать… из Орлиного Гнезда. Рейнира медленно поднялась с кресла. Она снова не спала. Всю ночь она провела, кутаясь в меха, словно в тяжёлые, но бесполезные доспехи, охраняющие не только её тело, но и измученную душу. Несколько дней назад для королевы подготовили новые покои, ближе к покоям Эйгона. В старые покои она отказалась возвращаться, слишком жив был ужас, который ей пришлось там пережить. Но и в новых покоях Рейнире было тревожно. Её мучили кошмары, чаще случались головокружения и тошнота, страх снова стать жертвой интриг временами накрывал её с новой силой. И она жалела о той слабости, которую показала перед Эйгоном в тот страшный вечер. И его ярость, злость на отравителей, усиленный контроль над ней почему-то больше раздражали её. Эйгона же раздражала её реакция на меры безопасности. И они снова начинали ссориться… Как только стражник удалился, взгляд Рейниры скользнул к печати. Дракон, но не её. Не три головы Таргариенов, не знамя восстания и её неоспоримых прав на трон, а три дракона с коронами на головах — серебряные на красном поле, герб, видимо нового Совета при Эйгоне Третьем. Официальный. Законный. И от того такой холодный, такой чужой. Значит, её сын в Орлином Гнезде?… Туда его увезли? Её руки дрожали, когда она надломила сургуч, раскалывая символ чужой власти. Бумага внутри была плотная, дорогая и шершавая на ощупь, чернила были свежие, ещё не успевшие полностью впечататься в бумагу. Почерк… слишком прямой, слишком выверенный, словно бы не её сына. «Матушка», — так начиналось письмо. — «Или, вернее, та, кого я ещё должен так называть…» Рейнира сжала пергамент пальцами, чужое приветствие словно острый клинок вонзилось ей прямо в сердце. «… я пишу тебе по настоянию моего Совета, но также и по зову собственного разума», — продолжал текст, слова которого били по её сердцу все сильнее. — «Мы больше не увидимся. Я должен остаться здесь, подальше от дворцовых игр и той крови, что отравляет наш род. Мне нужно учиться, расти, становиться королем, который не будет запятнан чужими преступлениями». Эти слова были чёткими, без гнева, но от того ещё больнее, ибо в них таилось хладнокровие, которое было хуже любой ярости. И слова были слишком взрослыми для десятилетнего мальчика… Или ему подсказали эти слова? «Молю тебя — не ищи меня и не пиши мне. Не произноси моё имя на Совете, ибо оно лишь принесёт раздор. Я не предаю тебя, я просто… отрекаюсь. От того, кем ты стала, с кем ты связала свою жизнь». Рейнира ощутила, как ледяной холод проникает в самые кости, сдавливая грудь. Слово «отрекаюсь» будто забило железный гвоздь в её истерзанную душу. Она перечитала эту строчку, надеясь, что глаза подвели её, что ей показалось...но нет, всё было именно так. На следующей странице уже был другой почерк, другая рука. Совет Эйгона Третьего. Без особых титулов, без излишней вежливости, лишь сухая, безжалостная констатация фактов. «Королева Рейнира Таргариен, Вы можете считать себя прощённой за прошлые мятежи лишь до тех пор, пока не напомните о себе снова. Мы знаем, что вы теперь при дворе Эйгона Второго, вы его супруга. Но помните: ваша участь зависит лишь от воли нашего будущего монарха, что скоро воссядет на Железный Трон по полному его праву. Молитесь, чтобы, когда он взойдет на трон, он не пожелал очистить его от всего, что было в прошлом, и чтобы он не начал с вашей головы, как головы предательницы». Ни имени. Ни подписей. Только символ — коронованные драконы — внизу. Как клеймо, как безмолвная, но от этого не менее страшная угроза. Рейнира уронила письмо на пол, словно оно было раскалённым углем, и затем медленно опустилась на колени. Она не плакала, не могла, но её глаза были полны такой бездонной тишины, такой всепоглощающей пустоты, что даже древние стены её покоев показались ей мёртвыми. Весь мир показался мёртвым. Её сын больше не называл её «мама», он не просил, не звал, не нуждался в ней. Её мальчик, которого она прятала на груди, когда он боялся грозы, которого прижимала к себе до последнего, пока её не разлучили с ним… теперь он писал ей, будто бездушный судья узнице, выносящий приговор. — Они сделали это, — прошептала она, голос её дрожал от едва сдерживаемой боли. — Разделили нас. Её голос дрожал, но в этой дрожи рождалась новая боль — не зов отчаявшейся матери, а глухой, дикий крик потерянного зверя, загнанного в угол. В дверь раздался нерешительный стук. — Уходите, — голос Рейниры был хриплым, низким, как будто её душили невидимые руки. — Уходите все. И не беспокойте меня! Она сжала письмо так сильно, что острый край плотной бумаги порезал ей пальцы. Кровь капнула на символ дракона и, казалось, он зашевелился, открывая пасть и скаля зубы. Как будто печать ожила и доказывала, что родной сын навсегда отвернулся от неё, осуждая и отвергая. Рейнира поднялась и едва дошла до своей кровати. Рухнув на неё, она пролежала так весь день, отказываясь от еды и никого не впуская к себе. Вечером королева забылась тревожным сном и проснулась с новым рассветом.

***

В комнате, как и во всем замке было очень тихо. Только тонкий, призрачный рассвет, цвета холодного серебра, пробивался сквозь узорчатые витражи окон, окрашивая старинные гобелены в тусклые, неземные оттенки. Ветер, едва ощутимый, шевелил занавеси, принося с собой в покои запах моря. Рейнира сидела на краю постели. Письмо от сына так и лежало перед ней, аккуратно сложенное, таящее в себе скрытый приговор. Ещё один. Она не сожгла его и не разорвала в клочья, не скомкала в комок от бессильной ярости. Нет, она бережно, почти трепетно запрятала его в ту самую шкатулку, куда прежде клала письма Деймона. Туда, где хранилось то, что невозможно выкинуть, не потеряв самой себя, не утратив последние крупицы того, что когда-то определяло её. Затем она провела ладонью по животу. Легко, будто не веря, будто надеясь, что это морок, кошмарный сон… Вчерашняя слабость, непрекращающаяся тошнота — такая нелепая, ни с чем не сравнимая… А теперь подтверждение, страшное и неоспоримое. Помощник мейстера Орвилла, вызванный почти перед самым рассветом, лишь молчаливо кивнул, осмотрев королеву, его глаза были насторожены, полны тревоги. Он не посмел произнести ни слова вслух, и слава богам. Она была беременна. Для Рейниры впервые это было не благословение. Это было клеймо и метка победы Эйгона. Его семя в ней — живое, растущее напоминание, что всё, чего она боялась, случилось. Он хотел запереть её, привязать к себе, и теперь она действительно оказалась в клетке. Клетке из собственной крови и плоти, из которой не было выхода. Рейнира поднялась, медленно, словно её тело ей не принадлежало, и подошла к зеркалу. Она стояла перед ним долго, бесстрастно разглядывая своё отражение, словно видела его впервые. Бледная кожа, тени под глазами, глубокие, как ночь, волосы тусклые… она всегда выглядела во время беременности лучше, а сейчас все было наоборот. Возможно, виной тому слишком много переживаний? Её глаза тоже были тусклые, почти погасшие, но в глубине, правда, тлело нечто новое, едва заметное, но мощное. Что-то теплое, тяжелое, осторожное… но не слабое. Она коснулась пальцами живота, ещё плоского, и в её взгляде вспыхнул огонёк, опасный и холодный. — Ты думаешь, ты победил, Эйгон? — прошептала королева своему отражению, словно глядя в бездушную маску врага. — Думаешь, что теперь я принадлежу тебе и телом, и душой? Губы её дрогнули. Улыбки не было и в помине, но в лице был заметен дикий, хищный огонь. — Ты ошибся, — сказала она, и в голосе её звучала сталь. — Это может стать именно моим оружием. Медленно, почти церемониально, словно принимая новую корону, Рейнира расправила плечи. В её движениях появилась неумолимая уверенность. Сила, выросшая не из счастья, а из безжалостной решимости выжить и, главное, отомстить. Ненависть к королю снова вернулась к Рейнире, почему? Тот страх, который заставил её броситься к Эйгону, был животным, инстинктивным. Ей нужен был щит, и он был тогда единственным, кто мог его предоставить. В тот момент, когда смерть дышала в спину, её гордость отступила перед жаждой выживания. Но теперь, когда непосредственная угроза миновала, и она осознала факт беременности, которой она не желала, старые раны вновь открылись. Беременность от Эйгона — это символ её полного поражения. Это не просто физическое состояние; это захват её тела, её крови, её будущего человеком, которого она ненавидит, презирает и считает узурпатором. Это унижение, которое запечатывает её судьбу в его руках. Её сын отрекся от неё, её мир рушился, и теперь она ещё и носит в себе кровь своего врага! Эта мысль была для Рейниры невыносима, и именно она возродила в ней ярость и желание сопротивляться. Её тело стало оружием врага, и она не могла этого принять. — Пока никто не узнает, — прошептала она, как обещание самой себе, и в её голосе звучала не только решимость, но и горькое торжество. — Ни он, ни Совет, никто. Это — моё. Моя тайна, мой щит, моё обещание мести. И вдруг, почти незаметно, в её глазах блеснули слёзы. Не из-за слабости, а из-за глубокой, испепеляющей горечи. От унижения, от попранной гордости. От того, что она стыдится даже своего собственного тела, которое предало её, и предавало каждый раз, когда Эйгон оказывался слишком близко. Даже после того вечера с попыткой её отравить она не могла противостоять ему, когда он появлялся на пороге её покоев. Что-то странное начинало твориться с ней, стоило ему подойти ближе и требовательно притянуть к себе. Она теряла всю свою волю в его руках, а потом злилась на себя и новая волна ненависти к Эйгону накрывала её. Рейнира зажала рот ладонью, не давая себе всхлипнуть. Она всё ещё была королева, пусть и королева в изгнании, в железной клетке золотого замка. Она отвернулась от зеркала и подошла к окну. Там, за садом, сквозь утреннюю дымку, виднелся город, столица просыпалась. Шум улиц, далёкий гул голосов, запах дыма из очагов и свежего хлеба. Народ жил своей жизнью, молился, проклинал или боготворил своих правителей… и она снова должна была стать для них кем-то. Возможно, теперь — матерью будущего наследника. И убить её теперь будет сложнее. Гораздо сложнее. Сквозь холодную дрожь и невыносимый стыд медленно, как рассвет пробивается сквозь самые плотные тучи, рождалась новая, страшная по своей силе мысль: «Я ещё не проиграла». Рейнира закрыла глаза. Пока нужно молчать, скрывать, играть, если будет необходимо. Но где-то в глубине сердца уже вспыхнуло первое зерно, не только злости. Может быть, она не совсем одна? Может быть, теперь у неё есть больше, чем просто жажда мести? Возможно, теперь у неё есть будущее, которое она вырвет из рук всех тех, кто хочет лишить её всего и даже жизни?…