Глава V. Дыхание дракона (1 часть)

Кабинет Десницы был обителью серых теней и тяжёлых дум. Отто Хайтауэр сидел за своим массивным столом, тусклый свет свечей выхватывал резкие черты его лица. Он не был спокоен, но его движения были точны и выверены, как движения опытного кукловода. Перед ним, покорно склонив голову, стоял мейстер Орвелл, его руки нервно теребили полы серого одеяния. — Итак, мейстер, — начал Отто, его голос был тих, но пронзителен, как шепот змеи. — Значит… Королева беременна. Орвелл вздрогнул и нерешительно поднял глаза на Отто. — Да, Десница. Сегодня утром… мне удалось подтвердить это. Линелла принесла донесение, она сама заметила изменения. И на рассвете её Величество вызвала моего помощника, который осмотрел её и все подтвердил. Линелла намекала на это и Отто, но у него не было доказательств, поэтому он не сразу поверил служанке. Даже просьба о лунном чае, который королева приказала достать Линелле ещё ни о чем не говорила. — А ты, Орвелл, — голос Отто стал чуть жёстче, — почему ты не доложил мне раньше? Почему твои "утренние недомогания", о которых ты рассказывал, оказались столь... значительными? Орвелл побледнел. — Моя вина, милорд. Я списывал это на стресс, на перемену обстановки. Королева всегда была… сложной. — Довольно, мейстер, — отрезал Отто. — Теперь это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что Рейнира носит ребёнка Эйгона. И это меняет всё, все наши планы. Он долго молчал, вдыхая и выдыхая воздух, словно пытаясь принять эту новость, а потом медленно, едва слышно проговорил, устремив на мейстера пронзительный взгляд: — Король? — Ещё не знает, милорд. Даже сама королева велела не говорить ему. — Отлично. Эйгон и не должен узнать. Ни сейчас, ни в ближайшие недели, — голос Отто стал твёрдым, как закалённая сталь. — Ты понял меня, мейстер? Я имею в виду, точно ли понял? Орвелл замешкался, его лицо побледнело. — Милорд, я… я не могу лгать, если… — Я не прошу лгать, Орвелл, — Отто слегка раздраженно перебил мейстера, подняв руку. — Просто… молчи. Или говори загадками, как ты умеешь. Используй своё искусство, чтобы сокрыть истину, а не исказить её. К тому же скоро у короля именины, ему точно не нужно портить праздник. Отто встал, и в его мозгу сразу стал рождаться план, который нужно было выстроить очень четко. Он подошёл к окну, откуда открывался вид на далёкую Чёрноводную. — Если он узнает сейчас, мы потеряем его. Совсем. Он станет ещё более неуправляемым, а нам это не нужно. Его глаза были прищурены, словно он видел не залив, а всю шахматную доску Вестероса. — Наш план по её дискредитации должен быть скорректирован. Мы не можем позволить ей родить здорового наследника, который свяжет Эйгона с ней ещё крепче. Он уже и так чуть ли не одержим ею. Я не предполагал, что всё так серьёзно, когда он только освободил меня и вернул ко двору. Орвелл поднял взгляд, сжимая руки под серыми рукавами. — Тогда… что прикажете, Десница? — Она должна стать больной, мейстер. Очень слабой. Чтобы все видели, что она не способна править, чтобы разум её стал затуманен, чтобы король сам убедился в том, что эта женщина для него лишь обуза. И тогда, возможно, её смерть будет воспринята как естественное завершение её... болезненного существования. Мейстер вздрогнул снова. — Яд… Десница? Но после этой истории с сорочкой… — Не тот, что убивает сразу, Орвелл, — голос Отто был спокоен, но полон скрытой угрозы. — А такой, что истощает. Тот, что делает тело слабым, а разум мутным. Тот, что вызывает постоянную усталость, головокружения, тошноту. Должно казаться, что её здоровье просто ухудшается с каждым днём. Чтобы она сама верила, что умирает от какой-то неведомой болезни, и чтобы Эйгон видел её угасание и понимал, что она не подходит для роли королевы. Мне нужно тебе это объяснять? Орвелл кивнул, его лицо стало землисто-серым. Ему не нравились идеи Отто, но он не мог ему противостоять. — Я понял, Десница. Всё должно быть постепенно. — Именно, — Отто склонился над столом. — И, мейстер, убедись, что наши слуги будут постоянно предлагать ей «укрепляющие» отвары и «полезную» еду. Чем больше, тем лучше. Никто не должен ни о чём догадаться, даже она. Отто отпустил Орвелла, и, когда дверь за ним закрылась, на его лице появилась едва заметная, хищная ухмылка. Беременность Рейниры была неожиданным поворотом, но не смертельным ударом. Скорее, это был новый инструмент, который можно было использовать или просто уничтожить. Отто рассчитывал, что королева может за неделю, максимум две, угаснет, или станет совершенно изможденной, ничего не понимающей, так что не сможет встать с постели и затем погибнет. А про ребёнка Эйгон тогда не узнает, и в горе по королеве его будет легко склонить в нужную для Десницы сторону…

***

Последняя неделя превратилась для Рейниры в один тягучий, бесформенный туман. Золотые шелка ложа ощущались для неё как тюремный каменный пол. Оно превратилось в клетку, где её собственное тело с каждым рассветом будто становилось чужим. Боль временами обволакивала королеву, впиваясь в кости, а мысли текли всё медленнее, как стылый мёд в середине зимы. Тошнота накатывала волнами, голова кружилась даже в горизонтальном положении. Во рту почти постоянно ощущался противный привкус железа, острый и неприятный, ухудшающий тошноту. «Это всё беременность», — шептала Рейнира самой себе, едва приоткрывая веки по утрам. — «Просто беременность. Я уже проходила через это. Это — цена жизни, что растёт во мне». Затем она прижимала пальцы к животу, словно пытаясь убедиться: всё ли идёт так, как должно? Но в глубинах её существа, там, где обитают инстинкты, неподвластные словам и убеждениям, уже проросло иное: страх. Он был вязким, словно смола, окутывающим её, как кошмарный сон, от которого сложно проснуться. Беременность не приносила такой спутанности мыслей, беременность не оставляла после каждого приёма пищи ощущение, что изнутри кто-то медленно, мучительно выжигает тебя кислотой. Стук в дверь внезапно разорвал тишину, и Рейнира приподнялась на подушках, стараясь выглядеть бодрой. Дверь отворилась неслышно, с той же привычной мягкостью, что и всегда. Линелла вошла в покои, тихая и безупречная, с выверенной любезностью, ставшей частью её натуры. На серебряном подносе стоял горячий завтрак: овсяная каша с мёдом, горсть спелых фруктов и ягод и пряный травяной чай с долькой лимона. — Ваше Величество, — её голос был мягким, как бархат, и столь же обволакивающим приторной заботой. — Вы плохо спали? — Нет, — Рейнира села чуть выше, с трудом подавляя тяжесть, скрутившую поясницу. — Просто устала. Всё хорошо. Она улыбнулась служанке той самой, королевской улыбкой. Непроницаемой. Той, с которой она когда-то смотрела на неприятных ей лордов и на врагов. Линелла поставила поднос на столик у кровати, разложила салфетку. В её движениях не было ни спешки, ни излишней услужливости — всё, как и должно быть. Но Рейнира всё чаще ловила на себе её взгляд: чересчур пристальный, словно ищущий чего-то. Он скользил по рукам королевы, по животу, затем, на мгновение, всматривался прямо в глаза. — Вы почти ничего не ели вчера, — заметила Линелла. — Сегодня поем, — Рейнира потянулась за тарелкой с кашей и начала медленно её есть. Каша была сладкой, но на языке после неё оставалась лишь сухость, ягоды казались горькими, а травяной чай жёг горло, словно вино, хотя был чуть тёплым. Рейнира заставляла проталкивать в себя еду, пока тут была служанка. Всё как обычно, всё как должно быть. Линелла стояла чуть поодаль, сложив руки под фартуком, не торопясь уходить. Рейнира подавила внутреннее раздражение и заставила себя улыбнуться. — Ты можешь идти, Линелла, я сама тебя позову, если ты понадобишься. — Слушаюсь, Ваше Величество. Служанка низко склонилась и вышла, тихо затворив за собой дверь. Оставшись одна, Рейнира отложила ложку и сжала пальцами виски, кровь стучала в них, как молот. Мир перед глазами расплывался, словно она выпила слишком много вина. Это не привычные утренние недомогания. Это… нечто иное. Она медленно поднялась и подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела женщина с бледным, почти восковым лицом, под глазами залегли ещё более жуткие тени, губы растрескались, как пересохшая земля. Рейнира скользнула ладонью по животу. Там, внутри — жизнь, но в венах, в крови, будто поселилась смерть. И тогда, впервые, её пронзила страшная догадка, смутное подозрение. «Это не ребёнок. Это болезнь… или какая-то новая попытка убрать меня?» Сердце ей подсказывало, что вторая мысль это горькая, но неоспоримая истина. Кто-то настойчиво не хотел видеть её в живых.

***

Каменные стены Зала Советов, словно живые свидетели, хранили в себе эхо бесчисленных решений и шепота бесчисленных заговоров, которые плелись тут десятилетиями. Воздух в зале был тяжелым, насыщенным напряжением, пахнущим воском догорающих свечей, старой бумагой пергаментов и холодным, пронизывающим чувством страха. Слухи — едкие, как кислота, и цепкие, как паутина — о покушении на королеву с попыткой отравления, о ее внезапном недомогании, о зловещих предзнаменованиях уже расползлись по углам Красного Замка. Малый Совет собрался сегодня раньше обычного, будто всех притянуло сюда невидимой, но всемогущей силой этих высоких стен. Отто Хайтауэр сидел в своей привычной позе воплощенного спокойствия. Пальцы сложены в замок, спина прямая, лицо непроницаемое, словно маска. Только глаза, темные и острые, выдавали его ожидание. Он ждал, и он знал, куда повернёт этот разговор. Он сам направлял его туда, шаг за шагом, неумолимо и невидимо. — Мы не можем игнорировать то, что произошло, — первым заговорил Тайланд Ланнистер, бросая на стол пергамент с донесениями. Его голос был сухим и недовольным. — Это не просто случайность, и не совпадение, заслуживающее забвения. Королева едва не погибла, но что самое поразительное, каждый раз, выходя из беды, она становится лишь сильнее. И всё… ближе к королю. — Или к трону, — заметил Отто, его голос был тихим, почти задумчивым, словно он размышлял вслух над интересной загадкой. Кивок Тайланда был почтительным, будто в знак согласия с учителем, а не с равным советником. В его глазах читалась готовность служить любому плану, который предложит Отто. Но пока что Ланнистер не мог понять и сказать, кто подослал королеве отравленную ткань и никаких новых планов от Отто он не слышал, хотя совсем недавно они обсуждали вариант того, как убрать Рейниру. — Что вы хотите сказать, лорд Хайтауэр? — Голос мейстера Орвелла прозвучал ровно, но за этой ровностью скрывалось заметное напряжение. Его руки нервно теребили полы мантии, и взгляд метался между Отто и Корлисом. Орвеллу все сложнее становилось играть свою роль. — Я лишь указываю на очевидное, мейстер. — Отто медленно повернул голову к нему, его взгляд, казалось, пронзил того насквозь. — С тех пор как она вернулась, при дворе начались странности, достойные легенд. Яд в сорочке... Странные, тревожные речи короля… Его новая… чувствительность, граничащая с одержимостью… Кошмары, преследующие королеву по ночам… Он вновь взглянул на Орвелла, медленно, с давлением и подозрением. — Вы считаете, что это всё способствует нормальному состоянию короля и государства? Её присутствие рядом с ним? Постоянные угрозы якобы в её адрес, а затем чудесное спасение? — Я, как и всегда, просто служу обоим с равной преданностью, — тихо ответил мейстер, его голос был едва слышен, а взгляд стыдливо уперся в стол. — И мне кажется, вы торопитесь с обвинениями. Они слишком поспешны. — Торопимся? — усмехнулся Тайланд, в его голосе сквозило открытое презрение. — Сколько ещё раз она должна «едва выжить», чтобы это не показалось подозрительным? Чтобы мы, наконец, начали действовать, а не рассуждать? — Возможно, дело не только в ней, — Орвелл, казалось, решился что-то сказать, и его голос окреп. Он сделал паузу, прежде чем продолжить, его взгляд скользнул с опаской по Корлису Велариону, пока молчаливо сидящему в тени. — В последнее время замечена повышенная активность людей, связанных с домом Веларионов и Арренов. Письма. Слухи. Странные визиты на Драконий Камень и в Орлиное Гнездо… Тишина, плотная и вязкая, опустилась на Совет. Корлис Веларион сидел в тени, облокотившись на резной, массивный подлокотник своего кресла. Он ничего не сказал в ответ на подозрения Орвелла. Его лицо было закрытым и таким же непроницаемым как у Отто. Но его глаза… они жили своей жизнью, скользя по лицам советников, по их рукам, их нервным жестам, по расширяющимся и сужающимся зрачкам. Он видел всё. Он видел, как Отто, словно искусный паук, плел свою сеть, манипулируя страхами лордов. Он видел, как Тайланд, словно хорошо обученная собака, повторял слова своего хозяина, видел, как Орвелл извивался, как уж на раскаленной сковороде, пытаясь угодить всем. И он понял: Рейнира теперь — не просто угроза для Эйгона по их мнению, она — угроза для самого Совета, для их власти, для их положения. Они боялись не её силы, а того, что она может пробудить в нём, в короле. Боялись, что он выйдет из-под их контроля, став непредсказуемым, а значит опасным. Так когда-то боялись Деймона, который не желал быть марионеткой в руках Совета, и злился, когда его старший брат превращался в «карманного» короля по прихоти лордов. — Нам нужно быть осторожными, — наконец проговорил Корлис, его голос был спокоен, но полон скрытой силы. Он прозвучал как предостережение, словно клинок, медленно, но решительно прижатый к горлу каждого из них. — В такую пору слишком легко спутать врага с союзником, а союзника с истинной угрозой. Совет завершился в гробовой тишине. Не было ни криков, ни резких решений. Только отложенные в сторону бумаги, приглушённые шаги удаляющихся лордов и взгляды, полные недосказанности, обещающие дальнейшую борьбу. Позже, тем же вечером, комнаты Красного Замка, скрытые от посторонних глаз, стали ареной для тайных переговоров. Отто Хайтауэр находился в своих покоях, где горела только одна свеча, отбрасывая зыбкий свет на его лицо. Он любил сумерки — в них было меньше масок, меньше лжи, для него истина открывалась в зыбкой полутьме. Когда Линелла вошла, неслышно, как тень, он даже не поднял глаз, лишь жестом указал ей на кресло перед своим столом. — Ну? — произнёс он, и это слово было коротким, острым, как удар плетью. — Она… слабеет, милорд, все как вы и говорили. С каждым днём, — голос Линеллы был тих, но в нем сквозило едва заметное торжество. — Я делаю всё, как вы мне велели: слежу за каждым её шагом, подношу ей всё необходимое, но она начинает подозревать. Сегодня утром она почти ничего не ела. Я… думаю, она начинает что-то чувствовать. — Пусть чувствует, — Отто наконец поднял на неё взгляд. Его глаза были пустыми, как зеркало в тумане, но в их глубине, казалось, мерцал холодный, расчетливый огонёк. — И помни, ни слова ей, что ты говоришь со мной. Даже шёпотом, я услышу, ибо в замке и стены имеют уши. Линелла кивнула, не дыша, её глаза были расширены от смеси страха и предвкушения. Она исчезла по знаку Отто так же тихо, как и появилась, словно растворилась в тенях. Пока план Десницы шел совершенно идеально. За окном звёзды мерцали над уснувшим городом. Ночь начиналась, как и новая, смертельно опасная игра. Война за короля шла не на полях сражений, с грохотом клинков и криками воинов. Она шла за закрытыми дверями, в шёпоте и во взглядах, и мечи были спрятаны в словах, а яд в улыбках.

***

Зал был залит золотым светом сотен свечей, их пламя отражалось в отполированном до блеска мраморном полу и сверкало, переливаясь в драгоценных камнях нарядов гостей. Придворные, лорды и леди, словно яркие экзотические птицы, порхали от стола к столу, обмениваясь любезностями и сплетнями. Воздух был пропитан запахами жареного мяса, сладкого вина и дорогих духов. Это был праздничный ужин в честь предстоящих именин короля Эйгона — пышный, громкий, показной, призванный продемонстрировать благополучие и мощь дома Таргариенов. Рейнира сидела рядом с Эйгоном, их места были во главе длинного стола из самого дорогого дерева. Она была одета в платье глубокого изумрудного цвета, которое, по её замыслу, должно было скрывать её совсем слегка изменившуюся фигуру, но казалось, оно лишь подчёркивало её хрупкость. На её губах застыла вежливая, чуть отсутствующая улыбка, а взгляд блуждал по лицам присутствующих, задерживаясь на тех, кто, по её ощущениям, следил за ней слишком пристально. Линелла мелькала среди слуг, её выражение лица было непроницаемым, но Рейнира заметила, как часто она поглядывает в её сторону. Эйгон, напротив, был в своём роде триумфатором. Он пил вино, смеялся, обменивался шутками с лордами, в его глазах горел весёлый огонь. Он был центром внимания, демонстрируя всю свою власть и обладание. Время от времени он наклонялся к Рейнире и что-то шептал ей на ухо: комплименты, которые звучали как скрытые упрёки, или же откровенные приказы, замаскированные под проявления нежности. Рейнира лишь кивала в ответ, стараясь не выдать отвращения, которое поднималось в ней, как едкая желчь. Шум и суета вокруг нарастали. Музыканты играли что-то весёлое, слуги сновали, наполняя кубки вином. В какой-то момент Эйгон, встал и, подняв свой кубок, привлёк всеобщее внимание. — За моё королевство! — провозгласил он, и зал ответил ему одобрительным гулом. — За то, что я наконец-то обрел то, что по праву принадлежит мне! И за мою прекрасную королеву, которая станет матерью моих наследников! Королева вяло улыбнулась, тоже поднимаясь и выдерживая на себе взгляды сотен гостей. Эйгон в этот момент наклонился к ней, намереваясь поцеловать, и в тот же миг, как будто по сигналу, Рейниру пронзил резкий спазм. Желудок скрутило, и волна тошноты поднялась к горлу. Голова закружилась, словно она оказалась в эпицентре шторма. Весь мир качнулся, свечи расплылись в золотые пятна, а голоса придворных превратились в неразборчивое гудение. Ей стало невыносимо жарко, потом прошибло холодным потом. Она инстинктивно схватилась за край стола одной рукой, а другой прижала ладонь к животу, пытаясь подавить приступ. Улыбка тут же сползла с лица Рейниры. Её побледневшее лицо, дёрнувшееся в гримасе боли, слишком заметно говорило обо всем, что она скрывала. Она пошатнулась, и лишь железная воля не дала ей упасть. Эйгон, уже протянувший к ней руку, чтобы привлечь её для поцелуя, замер. Его глаза, прежде полные весёлого пьяного блеска, сузились и растеряли всякий хмель. Он в одну секунду заметил и её бледность, и её резкий жест рукой к животу, который недвусмысленно указывал на что-то большее, чем простое недомогание. В его взгляде промелькнула череда эмоций: замешательство, затем подозрение, и наконец — мгновенное, леденящее осознание. “Она… беременна”, — эта мысль, невысказанная, но очевидная, ударила его, как молния. Он вспомнил, как ему не так давно показалось, что грудь её словно стала соблазнительнее (даже сегодня он не мог отвести глаз от выреза её платья), что в последнее время, если он заходил к ней утром, то служанки носились туда-сюда с медной посудой и полотенцами, пряча глаза… Рейнира так отчаянно пыталась всё скрыть, что он только сейчас понял, что всё это время она носит в себе его наследника. Недомогание, бледность… всё обрело смысл. Лицо Эйгона исказилось. Это был уже не триумф, это был гнев, смешанный с нотой одержимости. Гнев на королеву, что она посмела скрыть это от него, гнев на себя, что он не заметил вовремя, гнев на то, что она, его собственность, вновь ускользнула от полного контроля, сохраняя эту тайну. Но сейчас это было не так важно. — Рейнира! — голос Эйгона прозвучал резко над её ухом, веселые смешки сидевших рядом лордов тут же прекратились. В глазах короля мелькнула на едва заметное мгновение нежность, но тут же исчезла. Осталась лишь жёсткость. — Что с тобой?! Он схватил её за руку, его пальцы больно впились ей в запястье, а взгляд был обжигающим. Помимо беременности было что-то ещё, но Эйгон не мог этого уловить. — Ты… больна? — в его голосе сквозило подозрение. Он оттащил её от стола, почти силой, не обращая внимания на перешептывания, которые мгновенно поднялись в зале. — Пойдём. Немедленно. Эйгон подхватил Рейниру под локоть и почти потащил через зал, не давая ей опомниться. Рейнира же едва переставляла ноги. Её гордость была растоптана, она чувствовала на себе сотни любопытных, осуждающих, злорадных взглядов. Шепот следовал за ней, как тень: "Королева Рейнира больна... ей плохо... такая бледная… что это значит?" Слухи, словно змеи, уже расползались по залу, обещая новые потрясения. Внутри Рейниры горела ярость. Она не хотела, чтобы это произошло так, не хотела, чтобы Эйгон узнал это таким образом и вообще узнал! Его одержимость ею теперь получит новое, жуткое измерение. Он будет считать, что она теперь его полная собственность, его трофей, что она способна производить на свет наследников. А она… она сейчас была так слаба и уязвима! Когда они покинули зал, оставив за собой гудящий рой голосов придворных, Рейнира услышала, как Эйгон рычит сквозь зубы: — Ты пыталась скрыть это от меня, не так ли? Что это за игра?! Я же сказал, что ты не имеешь права ничего от меня скрывать. Тем более это... потому что это только связывает тебя со мной ещё сильнее. Его слова были не угрозой, а подтверждением её худших опасений. Королева была теперь не просто его узницей, но и матерью его ребёнка. И это, каким бы страшным ни казалось, теперь стало её новым, смертоносным щитом, но Рейнира пока этого не понимала. После унизительного ужина, когда Эйгон практически вытащил Рейниру из зала, покои королевы были в основном заперты. Он приказал стражникам не пускать к ней никого, кроме служанок с едой, одеждой и водой. Дни тянулись медленно, словно густой туман. Рейнира чувствовала себя узницей вдвойне: пленницей замка и пленницей собственного тела, которое, казалось, предавало её. Она знала, что Эйгон зол на неё. Его ярость была осязаема даже через толстые стены. Её заключение он замаскировал под заботу о ней… как обычно. Именно эта ярость не давала ему покоя. Несколько дней Эйгон пытался игнорировать её, назло шумно пируя с лордами, развлекаясь с фаворитками. Именины всегда праздновали с размахом несколько дней. Но вина казались ему пресными, а смех фавориток — пустым. Он не мог смотреть на них, как раньше. Их тела, их улыбки, их попытки угодить ему… всё это казалось бессмысленным и фальшивым, и оттого еще более его раздражающим. В его голове постоянно всплывало бледное, измученное лицо Рейниры, её рука, прижатая к животу. Она была его королевой, его собственностью, и она посмела скрывать от него то, что носит под сердцем его наследника! Это бесило его до глубины души. И в то же время… он чувствовал, что хочет только её. Даже сейчас, когда она была не в лучшей форме, когда её тело, возможно, было отравлено, только она могла вызвать в нём эту бурю эмоций, эту жгучую смесь гнева и необъяснимого влечения, которая делала его живым. Поздней ночью, не выдержав, Эйгон приказал убрать стражу от внутренних дверей её покоев, оставив их лишь у наружных дверей, и вошел к ней. В её покоях свечи тускло горели, отбрасывая длинные тени на стены. Рейнира сидела у окна, глядя на далёкий город, её силуэт был хрупок и одинок. Она не вздрогнула, не обернулась. Казалось, она даже не заметила присутствия короля. — Ты не спишь, — произнес Эйгон необычно тихо, почти беззлобно. Он ожидал от Рейниры упрёков, криков, но в комнате была лишь тишина. Королева медленно повернула к нему голову. Её глаза были опухшими от слёз, но взгляд был холодным, как лёд. — Зачем мне сон? Чтобы увидеть ещё один кошмар? Эйгон сжал губы, он знал, что королеве в последнее время снились кошмары, но ничего не сказал на это. Он подошел ближе, остановившись в нескольких шагах от неё. Идя сюда он хотел накричать на неё, обрушить всю свою злость за её скрытность, за её презрение, но сейчас, при взгляде на это бледное, но прекрасное лицо, слова застряли в горле. Впервые, за долгое время, он увидел в ней не политического соперника, не объект желания, а просто уставшую женщину, которая, несмотря ни на что, всё ещё пробуждала в нём нечто глубокое, необъяснимое. И это пугало его, и бесило ещё больше. — Почему ты скрыла это от меня? — спросил он, и в его голосе проскользнула обида, смешанная с раздражением. — Ты носишь моего ребёнка. Почему ты молчала? Рейнира усмехнулась, горько и безрадостно. — А что бы это изменило, Эйгон? Ты бы перестал меня ненавидеть? Перестал бы держать взаперти? Перестал бы развлекаться со своими друзьями и девицами? Или ты бы сразу провозгласил это всему миру, чтобы связать меня с тобой ещё крепче? Ты сделал то, что хотел. Я здесь. Я выполнила твой уговор. Я ношу твоего ребёнка. Что ещё тебе нужно? Её слова, полные горечи и презрения, задели Эйгона за те струны сердца, о которых он даже не подозревал. Он почувствовал, как ярость вновь поднимается в нём, но теперь она была смешана с чем-то другим, с той самой нежелательной нежностью, которая едва пробивалась сквозь толщу их ненависти. — Я король! И это мой ребёнок! — Голос Эйгона стал громче. — Я имел право знать! Ты не просто моя королева, ты… Он замолчал, осекшись, и не найдя нужных слов. «Моя женщина? Моя собственность? Моя… Она моя, но кто?…» Рейнира посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень усталости, но не смирения. — Ты имеешь право на всё, не так ли, Эйгон? Ты уже получил всё. И теперь ты хочешь, чтобы я радовалась тому, что ношу в себе живое напоминание о моём поражении и твоей победе? Король сделал к ней ещё шаг. Между ними осталось всего несколько дюймов. В этот момент, когда они стояли так близко, почти касаясь друг друга, в воздухе повисла странная, неосязаемая нить. Она была соткана из их общего прошлого, их переплетённых судеб, и из этой новой, неожиданной связи, которая теперь росла между ними с каждым днём. Эйгон поднял руку, его пальцы на мгновение замерли в воздухе, словно он хотел коснуться её лица, провести по её волосам. Совсем крохотная искра чувства, что-то едва уловимое, близкое к нежности, смешанное с болью, промелькнула в его глазах. На долю секунды, он увидел в Рейнире не только свою добычу или своего врага, но и ту, которая теперь была связана с ним неразрывно, а может была связана всегда. Возможно, он даже ощутил некий фантомный, странный импульс защитить её, свою королеву, которая была беременна его ребенком. Но затем эта искра погасла, вытесненная старой, привычной злобой и обидой, а также собственным бешенством от того, что он не может её отпустить, вырвать из своих мыслей, сердца. — Ты всё ещё пытаешься меня унизить, — прорычал Эйгон, и его рука опустилась. — Даже сейчас! Ты думаешь, это будет легко? Думаешь, я позволю тебе превратить всё это в мою слабость? Нет. Это связывает тебя со мной. Теперь навсегда. “И ты никогда не станешь моей слабостью, потому что это убьет меня…” Он развернулся и направился к двери, его шаги были тяжёлыми. — Отдыхай, Рейнира, — бросил Эйгон через плечо, остановившись у выхода. Его голос был холоден, но не лишен скрытой угрозы. — Тебе понадобятся силы. И не пытайся больше ничего скрывать от меня, иначе ты пожалеешь об этом. Он вышел, оставив её одну в полумраке. Рейнира смотрела на закрытую дверь. Крохотная искра, мелькнувшая между ними, исчезла, оставив после себя лишь горький привкус. Но она была. И это означало, что их борьба не была простой игрой в кошки-мышки. Она была сложнее, глубже, и эта сложность, возможно, была её ключом к выживанию.

***

Орлиное гнездо, скалы, овеваемые бурными ветрами и пропитанные древней магией, были миром, совершенно не похожим на душную роскошь Королевской Гавани. Здесь, среди белых замковых стен, что помнили времена королей до Эйгона Завоевателя, под вечным криком соколов, росло новое поколение. Эйгон III, сын Рейниры и Деймона, был одним из них. Ему было всего десять лет, но его глаза, глубокие, как осеннее небо, уже хранили печать древней скорби. Он был тонок и высок для своих лет, его светлые волосы были вечно растрепаны ветром, а на лице редко появлялась улыбка. Он не был похож на своего отца, свирепого и полного страстей Деймона, и уж тем более на свою мать, Рейниру, которую сейчас он чувствовал чужой и далёкой. Он был молчаливым, мрачным, и даже его любимый дракон, казался более живым, чем сам принц. Утро началось с тренировки на плацу, как обычно. Старый сир Эррик Каргилл, один из немногих верных сторонников Рейниры, оставшихся с Эйгоном, хрипло отдавал команды. Он был суров, но справедлив, и пытался вложить в юного принца всё, что знал о мече и щите. Эйгон держал меч, ещё слишком большой для его тонких рук, и наносил удары по чучелу, пытаясь повторить движения учителя. Каждый удар был натужным, неуверенным, но в его глазах горела упрямая решимость. — Вы должны быть сильным, принц, — говорил сир Эррик, наблюдая за ним. — Королевство нуждается в сильных лидерах. И в сильных драконах. Эйгон III поднял меч, тяжело дыша, и посмотрел на замок. Его взгляд скользнул по зубчатым стенам, по фигурам сокола, высеченным из камня. Это было сейчас его убежище, но не его дом. Его дом был где-то далеко, внизу и за сотни миль отсюда, как и его мать… После тренировки, за столом, его ждали другие наставники. Мейстер Виман, чьи седые волосы и мудрые глаза всегда были источником знаний, и леди Бейла, его кузина, дочь Лейны Веларион, которая теперь была его ближайшей подругой и единственным человеком, с кем он мог быть по-настоящему откровенным. Они говорили о картах, о родословных, о древних законах Вестероса. — Королева Рейнира… она выбрала свой путь, — медленно, словно подбирая слова, сказал мейстер Виман, глядя на Эйгона. — Но не всегда выбор, который кажется единственно верным в минуту отчаяния, остается таковым навсегда. Эйгон поджал губы. Слова мейстера были осторожны, но принц слышал в них скрытый смысл. Он прекрасно помнил, как его мать, ещё совсем недавно, говорила о его праве на трон, как она клялась, что он станет королём после неё. Он помнил, что её бросили в темницу, а его заперли в башне. И потом, после всего этого… она вышла замуж за Эйгона Второго. За своего брата и узурпатора, как она сама его называла. И теперь она живет в его замке, делит с ним ложе, а к нему, своему сыну она даже не пришла и не посчитала нужным хотя бы отправить послание. — Моя мать предала нас, меня, — горько произнес Эйгон III, его голос был упрямым и наполненным глубокой, детской обидой. — Она выбрала его, а мы оказались здесь. Точнее, я оказался, потому что вы меня забрали. Бейла положила руку на его плечо. Её взгляд был сочувствующим, но и полным решимости. — Мы не оказались здесь просто так, кузен. Мы ждём. Ждём того дня, когда правда восторжествует. Ты — наша единственная надежда, Эйгон, наша единственная возможность. Мейстер Виман кивнул. — Именно так, принц. Вы — будущий король. И только вы можете исправить несправедливость, которая была совершена. Твоя мать… её сердце, возможно, заблудилось. Но твой долг, перед Королевством, перед памятью твоего отца, перед твоими предками — остаётся неизменным. Эйгон смотрел на них, на этих взрослых, которые возлагали на него такую непосильную ношу. Он был ребёнком, но они уже видели в нём правителя, спасителя. Он не понимал всей сложности политических игр, всей лжи и предательства, которые пропитали двор в Королевской Гавани. Он лишь знал, что его мать, которую он любил, и которая говорила, что любила его, выбрала другой путь. И этот путь, по их словам, был путём предательства. В его сердце росла не только обида на мать, но и странная, холодная решимость. Он должен быть тем, кем они хотят его видеть, он должен быть сильным. Он должен быть королём. Ради своего отца, ради всей своей семьи. Ради будущего, которое, как ему внушали, зависело только от него…