Глава VI. Цена огненного гнева

OST: Tom Rhodes - Don’t Fear The Reaper

Темнота давила, как удушливый саван, сотканный из страха и предчувствий. Покои Рейниры, ещё недавно наполненные приторным ароматом травяного чая – той самой горечи, что теперь жгла её внутренности – и тихим треском свечей, теперь тонули в безмолвной, глухой тьме. Где-то за высокими окнами, в королевских садах, неясно шевелились ветви, словно древний дракон шептал сквозь листву забытые проклятия, предвещая нечто ужасное. Но Рейнира не слышала ничего, кроме собственного, сбивчивого дыхания. Проснулась она от боли, которая пришла волной, как обжигающее пламя, пробежавшее по внутренностям, пронзившее живот под самым сердцем. Сперва Рейнира ощутила просто спазм, цепкий и неприятный, но он не отпускал. Он растекался, нарастал, становился безжалостным, словно выкручивая каждую клеточку её тела. Она вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в болезненный хрип. Королева попыталась перевернуться на другой бок, но что-то было не так, что-то липкое и влажное ощущалось под ней, просачиваясь сквозь тонкую ночную рубашку. Влажно... Липко... Она знала этот запах, о, как хорошо она его знала! Горечь железа и предчувствие беды. Рейнира, не в силах сдержать нарастающей боли и паники, резко отдернула шелковое покрывало и замерла. Белоснежные простыни, ещё час назад чистые и невинные, теперь были пропитаны алым. Кровь.. Её кровь! Алая, густая, она расползалась под ней темным, зловещим цветком, словно распустившимся прямо в сердце ночи. Боль мгновенно отступила, уступая место чистому, ледяному ужасу. Руки задрожали так сильно, что дыхание перехватило. Мир сжался до этого пятна, расползающегося под ней в тусклом свете луны, как живая, дышащая угроза, как древнее проклятие, снова настигшее её. — Нет… — выдохнула она, с трудом поднявшись на локтях. Её волосы прилипли к влажному лбу, а в ушах стучала кровь, отбивая бешеный ритм надвигающейся беды. — Нет… нет… Внутри бушевал первобытный, необузданный ужас. Это была не просто угроза её жизни – это была угроза самой надежде, её будущему. Тому крохотному сердцу, что теперь билось под её собственным, но так рисковало умолкнуть. Её ребёнок. Их ребёнок. Она уже проходила через это и страх новой потери захлестнул Рейниру. Не так давно, в горестном, тайном изгнании, она потеряла их с Деймоном дочь. Та рана ещё кровоточила в её душе, но тогда, в своем отчаянии, она ощущала лишь опустошенность, почти облегчение от избавления, потому что тогда их настигала война, в которой она должна была участвовать. И все же потеря далась ей непросто, а сейчас… сейчас всё было иначе. За последние недели, под тяжестью ненависти и давления, под пристальным взглядом Эйгона, именно мысль о нём, о новой крови, о частичке её самой, давала ей силы. Особенно, когда родной сын отрекся от нее и Рейнира ощущала себя одинокой и потерянной. И теперь, глядя на эту кровь, королева внезапно осознала: она не хочет терять его. Не сейчас. Не так. Она старалась, но не могла найти в себе ни капли ненависти к этой невинной, ещё нерожденной жизни, что цеплялась за неё. Наоборот, она чувствовала лишь отчаянное желание защитить его, укрыть от этого мира, что пытался отнять у неё всё. Воспоминания нахлынули, как холодная волна. Она вспомнила фрейлину, что потеряла ребёнка в Красном Замке, также из-за яда, подсыпанного в еду. Вспомнила её бледное лицо, её безмолвный крик, который тогда ей казался чем-то далёким. Теперь Рейнира чувствовала этот крик в себе. Она сорвалась с кровати, шатаясь, цепляясь за край прикроватного столика, почти падая, но не сдаваясь. Комната качалась, словно палуба корабля в шторм и пол под ногами словно втягивал её обратно, как трясина, грозя поглотить. Она закричала, зовя слуг, стражу, хоть кого-нибудь. — Слуги! Мейстер! Кто-нибудь! – её голос ломался, превращаясь в хриплый, отчаянный шепот, затем в жалкий, надрывный крик. – Помогите! Тишина. Молчание было хуже любого крика, оно звенело в ушах, давило на грудь, заставляя легкие сжиматься. Никто не пришёл, никто не откликнулся, словно замок опустел, а его обитатели растворились в ночной тьме. — Почему… — прошептала Рейнира, и на её щеке, обожженной недавней лихорадкой, скатилась одинокая слеза. — Где все? Но Рейнира знала ответ, она всегда знала. Её оставили специально. Или специально убрали всех, кто мог её услышать, чтобы никто не помешал медленной, мучительной смерти. Одна мысль возникла среди этого ужаса, как вспышка света среди кромешной тьмы: Эйгон. Ненавистный. Опасный. Жестокий. Но он был королём, он был отцом этого ребёнка, чья жизнь сейчас висела на волоске. Он – её последний шанс. И не потому, что она хотела к нему, а потому что не было никого другого. Стиснув челюсти до зубовного скрежета, Рейнира наспех набросила на себя накидку, которая тут же запачкалась кровью. Тяжело дыша, она пошла вперед. Короткий коридор, который разделял её покои с покоями Эйгона был пустым и зловещим. Сейчас он казался королеве невообразимо длинным, потому что каждый шаг был агонией. Тело налилось свинцом, мышцы отказывали, словно в них не осталось ни капли жизненной силы. Рейнира почти ползла, едва волоча ноги, опираясь на массивные, холодные камни стен, чувствуя, как влажные, липкие следы крови остаются за ней на отполированных камнях. Мир плыл перед глазами, боль жгла, выкручивая внутренности, но мысль о ребенке, о его крохотной жизни, что была под угрозой, гнала её вперед. Она должна добраться! Должна спасти его! Последние футы до дверей покоев Эйгона казались бесконечными, целой вечностью, длиной в жизнь. Рейнира цеплялась за дверной косяк, её пальцы белели от напряжения, ногти царапали дерево. Едва дотянувшись до двери, она успела лишь слегка постучать – скорее, поцарапать дерево слабыми, окровавленными пальцами, – и последнее, что она увидела, прежде чем сознание окончательно покинуло её, – это яркий свет, льющийся из-за открытой двери, и распахнутые в шоке, полные неподдельного ужаса глаза Эйгона, который протягивал к ней руки. Её тело тут же обмякло, потеряв последние силы, и королева рухнула, теряя сознание прямо на пороге его покоев, оставив за собой кровавый след – немой укор и призыв к его драконьему гневу.Последняя мысль, что мелькнула в её помутненном сознании, прежде чем тьма поглотила её полностью: «Пусть ненавидит меня хоть всю жизнь и держит в плену — лишь бы сейчас спас».

***

За массивной дубовой дверью, в атмосфере полной литров выпитого вина и скрытого раздражения, король не спал. Почему-то эта ночь была не похожа на другие. Полуночная тьма, обычно приносившая ему забвение в хмельном дурмане, сегодня лишь обострила смутную тревогу, поэтому Эйгон снова зажег свечи, не в силах уснуть. Он сидел на краю своей кровати, полураздетый, его золотистые, спутанные волосы падали на налитые кровью глаза, а губы пересохли от крепкого вина, которое он пил ещё с вечера, пытаясь заглушить навязчивые мысли. Пустой кубок валялся на полу, рядом с опрокинутым кувшином, но шум в голове был не от хмеля. Мысли, как огненные осы, жужжали, жалили, не давая покоя. Эйгон снова думал о ней. Об этой проклятой женщине, что занозой засела у него в голове и растворилась в венах – Рейнире. Он ненавидел её и одновременно жаждал. Он мечтал раздавить её волю, заставить ползать в его ногах, и одновременно поймать каждый её взгляд, каждое дрожание пальцев, каждый вздох. Её лицо всплывало перед ним, сначала с тем надменным выражением, затем с затуманенным страстью, и наконец, искажённым – сначала от страха, потом от боли, потом от чего-то ещё… чего он не мог назвать, но что тревожило его до глубины души. Мысли его прервал какой-то странный звук. Глухой, царапающий скрежет, словно кто-то провел ногтями по дереву, а затем тишина, такая густая, что её можно было потрогать. И затем снова — скрежет, едва уловимый, как чужое дыхание, замершее за дверью и какой-то лепет, будто шепот призраков. Эйгон нахмурился, его тело мгновенно напряглось. Он не был трусом, но эта странная оглушающая тишина и эти звуки вызывали в нём необъяснимую тревогу. Отбросив все мысли и привычное раздражение, он поднялся и подошёл к двери, тяжелый, полусонный, но уже начеку, и затем резко распахнул её. На пороге, согнувшись, словно надломленный, увядающий цветок, стояла она. В полуобморочном состоянии, с лицом, бледным как полотно, с алой кровью, ужасающе быстро расползающейся по её ночной одежде. Глаза королевы – затуманенные болью, но цепкие – на мгновение встретились с его, полные отчаянной мольбы, а затем она повалилась вперёд. Эйгон едва успел подхватить её. Её тело было горячим и холодным одновременно, влажным от пота и крови. — Рейнира?! — вырвалось у него. Его голос прозвучал, как стон раненого зверя. Он посмотрел на её лицо, белое, как мел, на этот кровавый след, и в нём всё закипело. Его рука осторожно коснулась её живота, пальцы стали липкими от крови. «Нет… Не снова... Только не это! Не её!». Гнев вспыхнул мгновенно. Ярость. На мир, на всех и каждого, кто осмелился посягнуть на его собственность, на тех, кто допустил это. — СТРАЖА!!! — рявкнул он в полутьму коридора, его голос эхом разлетелся по замку. — МЕЙСТЕРЫ!!! ЖИВО СЮДА! Ничего. Ответом королю была лишь гнетущая, зловещая тишина. Ни шороха, ни шага, ни одного живого звука. «Если кто-то осмелился вновь убить её, убрав всех людей отсюда — он умрёт. Медленно. Страшно». Он бросился обратно в свои покои, держа её на руках. В этот момент Рейнира была для него больше, чем трофеем, больше, чем пленницей, которую он хотел сломить. Она была его. Его драконицей, его собственностью, но сейчас ещё и чем-то живым, уязвимым, что он отчаянно, страшно боялся потерять. На его белой рубашке теперь остался след её крови – яркий, шокирующий мазок, будто печать, связывающая их. Эйгон не думал сейчас, он стал действовать – впервые, как дикий зверь, защищающий свою самку. Это ЕГО. ЕГО женщина. ЕГО ребёнок. И кто-то посягнул на это. Снова. Он осторожно уложил королеву на свою огромную постель, откинул с её лба прядь серебристых волос, что прилипла к влажной коже. И впервые в жизни в его пальцах не было ни намека на жестокость, лишь дрожь. Эйгон прислушался к её прерывистому дыханию. — Не смей… не смей умирать, слышишь? — прошипел он сквозь зубы, не понимая сам, откуда в нем эта дрожь, эта глухая боль в груди. Он не знал, как это назвать. Он бросился к двери, рванул на себя железный факел, погасив его, швырнул с громким звоном на пол, побежал по коридору босиком, словно мечущийся хищник, забывший о своей человеческой сути. — Всех сюда! — кричал он, его голос разносился по сонному замку, как безумный. — Мейстеров! Слуг! Всех! Если хоть один не придет – я вырву ваши кишки и повешу на стенах вместо гобеленов! И уже возвращаясь обратно, слыша шум приближающихся людей, он снова бросил взгляд на бледную, почти бездыханную Рейниру, лежащую на его постели, и прошептал, почти молитвенно, с дикой решимостью: — Кто бы ты ни был… кто посмел… Я тебя найду. Ты уже мертв. Клянусь, ты уже мертв.

***

Утро Красного Замка встретило всех тишиной, настораживающей и чуждой, словно мир затаил дыхание. Даже птицы за окнами покоев короля будто замерли, ожидая, когда это напряжение прорвётся огнём и яростью. В покоях Эйгона витала злоба, страх и металлический запах крови, едва прикрытый ароматом травяных настоев. Рейнира лежала перед ним чужая, белоснежная, беззащитная в своей уязвимости. Губы её были бледны, как воск, ресницы едва дрожали, словно тонкие паутинки, готовые порваться. Сквозь полузабытье и боль она иногда вздрагивала, сбивчиво что-то шепча, и в её бреду сквозь чужие имена прорывалось: «Эйгон…» – зов, полный отчаяния, обращенный к тому, кого она презирала, но кто теперь был её единственной надеждой. Эйгон то кружил по комнате, не в силах совладать со своим страхом, то сидел рядом, склонившись над тонкой рукой Рейниры. Его лицо было почти таким же мертвенно-бледным, как у неё, а глаза, обычно полные насмешки, теперь горели дикой, неприкрытой яростью. Он не спал ни секунды все эти часы, его сознание, острое и цепкое в этот момент, впитывало каждое движение её ослабевшего тела, каждый вздох, сорвавшийся с её губ. Он чувствовал её горячку, видел, как её жизнь ускользает сквозь пальцы, но ничего не мог сделать, и эта беспомощность бесила его, доводя до дрожи. Вокруг сновали мейстеры – запоздало вызванные, сонные, ошеломлённые. Они суетились, как потревоженные мыши, их лица были серыми от страха. При одном лишь взгляде короля, который обещал им всем скорую расправу, если они не помогут, мейстеры превращались в тени, заикающиеся, путающиеся в диагнозах, их книжная премудрость рассыпалась в прах. — Это мог быть… Королева могла выкинуть из-за переживаний… — лепетал один, избегая прямого взгляда Эйгона.— Или пищевое отравление, милорд, но возможно, магия тоже… — добавлял другой, пытаясь прикрыть свою некомпетентность мистикой. — ТЫ, — Эйгон вскинул руку, его палец, словно копье, ткнул в мейстера Орвелла, — был её лекарем. Как ты объяснишь это?! Почему она умирает под твоим присмотром?! Орвелл, седой и худой, побледнел ещё сильнее, чем обычно, его скудная бородка нервно подрагивала. — Я… я не знал, что она беременна, милорд. Если бы я… мне не доложили, что… — Ты лжёшь, ты всё знал, не мог не знать! — голос Эйгона был низким, опасным, как рычание дракона перед огненным выдохом. Он вскочил, его глаза запылали нестерпимым, золотым огнем. Тем огнём, который появился в его лиловых глазах после того, как он побывал в пламени дракона. — Все вон и чтобы через полчаса вы пришли со средством, которое сохранит ей жизнь! Не поможете ей – умрёте вместе с ней. Я обещаю вам это. Мейстеры бросились вон, столкнувшись в дверях, словно испуганные мыши, едва не сбив друг друга с ног. Эйгон остался наедине с Рейнирой, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он сел обратно к кровати, на край которой снова упали его растрёпанные волосы. Дрожь, которую он сдерживал всё утро, снова вернулась, пробегая по его телу. Он провёл руками по лицу, пытаясь подавить нарастающий приступ ярости, потом резко встал и ударил кулаком в каменную стену. Костяшки пальцев разбились в кровь, боль хлынула в руку, но не принесла облегчения, лишь усилила ощущение бессилия. — Тварь… — прошипел он себе под нос, его голос был полон отвращения и ненависти. — Кто ты, кто решился… Внезапно дверь, за которой только что скрылись перепуганные мейстеры, тихо открылась. Без стука и предупреждения. Лишь легкий скрип, словно призрак проскользнул в комнату, и воздух наполнился странным запахом: сухих трав, дыма и чего-то горького, землистого. — Ты ослеп, мальчик, — произнес хриплый, усталый голос, пропитанный вековой мудростью и некоторой странностью. Голос, звучавший так же дремуче, как старые леса. — Или просто глуп? Эйгон резко обернулся. Перед ним, словно мираж, возник мейстер Герардис. Его волосы были тоже были растрёпаны, как и у короля, лицо выдавало следы дорожной усталости, а на боку, под разорванным плащом, виднелось свежая, ещё кровоточащая царапина – признак того, что его путь сюда был непрост и полон опасностей. От него исходил тот самый землистый запах, что теперь витал в комнате – запах изгнанника-знахаря, окутанного тайной, чуждого лживой дворцовой медицине. В его глазах не было страха перед грозным королем. Только извечное презрение к невежеству и усталость от людской глупости, но в то же время и неприкрытая решимость. — Ты… — Эйгон шагнул к нему, его голос стал глухим и угрожающим. — Тебя выслали! Ты смеешь возвращаться?! — Да. И зря выслали, — Герардис не стал смотреть на короля, его взгляд был прикован к Рейнире. Он склонился к постели, нежно касаясь её бледного лица. — При мне бы ничего этого не случилось бы. Её травили день за днём, ядом с очень медленным действием. Скорее всего, подмешивали по капле, возможно, в течение недель. Ядовитые травы, которые нанесли серьёзный вред. Эйгон почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Информация, которую он так жаждал получить, была прямо перед ним, но он не мог поверить своим ушам. Снова яд! Что за трусы его окружают? Или фальшивые мейстеры? — Она… она выживет? Ребёнок? — выдавил Эйгон, не замечая, как его обычно надменный голос дрогнул, обнажая неподдельный страх. Герардис поднял взгляд на короля, который сейчас выглядел как испуганный мальчишка. — Если ты отойдешь и не будешь мешать мне — возможно. Если ты, король, позволишь мне делать мою работу, а не будешь играть в палача, который наказывает за преданность его королеве. Эйгон отступил, его тело было напряжено, как тетива лука, но взглядом он пригвоздил Герардиса к полу. — Если она умрёт — ты умрешь первым. Я найду способ заставить тебя сгорать от мучений. — Справедливо, — сухо отозвался мейстер, не отводя взгляда от Рейниры. — А теперь иди и отдай распоряжения слугам: мне нужен чистый огонь, кипячёная вода, настой бессмертника, и ни одна крыса из твоего Совета мейстеров не должна прикасаться к ней. Эйгон посмотрел на него, затем, словно подчиняясь невидимой силе, шагнул к двери. Его ярость была холодной и сосредоточенной, когда он обратился к стражу. — Всех мейстеров и слуг, кто прикасался к её пище, всех, кто находился в её покоях этой ночью и потом куда-то исчез — бросить в каменные “мешки”. Пусть гниют там до моих новых распоряжений.— Ваше Величество… — пробормотал стражник, которого Эйгон ранее не видел, поэтому и поставил его на охрану, сменив всех старых. Он не знал от кого ждать подвоха. — ВСЕХ. И тех, кто смотрел за её дверью этой ночью — приведите во внутренний двор, я сожгу их живьём. Пусть их крики разносятся по замку в назидание другим. Он вышел, хлопнув дверью наружных покоев с такой силой, что штукатурка посыпалась. Герардис склонился к Рейнире, его старые, натруженные пальцы нежно коснулись её щеки. — Ты ещё держишься, глупая, упрямая девочка, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная нежность и сочувствие. Рейнира, едва слыша его слова сквозь пелену боли, приоткрыла на миг глаза. Её взгляд, полный облегчения и доверия, задержался на нём. — Я надеялась, что ты не бросишь меня, — прошептала она в ответ, и в этом шепоте была вся боль и вся вера, выразить которые она больше никому не могла. А за дверью Красного Замка застыл мир, ожидая дальнейшего приговора. Эйгон, молодой, злобный, дрожащий от неутолённой ярости, стоял с сжатыми кулаками, его грудь вздымалась. Перед ним дымились останки двоих стражников, которые посмели оставить покои Рейниры без присмотра. Они клялись, что их обманули, сказав, что король приказал срочно прибыть в Тронный зал. Но для Эйгона их слова ничего не значили. Солнечный Огонь облил пламенем осужденных его наездником и теперь довольно урчал, стоя рядом с королём. Эйгон потрепал дракона по шее, не отводя взгляд от почерневшего пепла. — Я узнаю всех до единого, кто виноват в этом. Я подожгу весь замок, если нужно, — прорычал он. — Но ты, Рейнира… ты будешь жить. Будешь жить.

***

Полуденное солнце лилось в витражные окна Красного Замка, заливая галереи призрачным золотом, будто насмехаясь над той густой тенью, что витала сегодня в его стенах. Воздух, прогретый и неподвижный, казался мёртвым. Даже шелест тяжёлых платьев придворных в коридорах звучал будто приглушённо, словно эхо в храме перед надгробием, где скорбь была неизбежна. Последующие часы после появления Герардиса были наполнены лихорадочной деятельностью. Старый мейстер, окутанный запахом трав и дыма, с головой погрузился в работу. Эйгон позволил ему делать всё, что нужно, но Герардис пока не дал никаких гарантий. Он лишь хмурился, шептал что-то о «медленном, коварном яде» и «чудесной воле королевы», которая боролась за свою жизнь. Но одно было ясно: непосредственная угроза для Рейниры миновала. Она была слаба, но жива. А вот будущее их ребёнка оставалось в зыбком тумане неопределённости и мысли Эйгона были такими же зыбкими из-за страха перед тем, что может быть. Элиана Бисбери шла по центральной галерее медленно, будто не торопилась, хотя каждый её шаг был выверен до мимолетного дыхания, а сердце билось в нетерпении. Её светло-серое платье, словно оттенок пепла, подчёркивало благородную бледность кожи, а тонкий пояс с символом её дома — золотой пчелой, мерцающей на талии, — казался намеренно ярким и неуместным на фоне траурной атмосферы, царившей в замке. Она шла, как шли бы те, кто знает свою цель и уже приговорили другого к падению, кто чувствует вкус будущей победы на языке. Навстречу ей, словно призрак собственной ярости, вышел сам король, весь погруженный в мрачные мысли. Эйгон шагал быстро, с застывшей в челюстях судорогой. Он был сейчас другим. За одну ночь он перестал быть растерянным пьяницей и сомневающимся мальчишкой, который метался между долгом и желанием. Он был сосредоточен, как натянутый лук, каждая жила его шеи натянута. Элиана знала: Рейнира ещё жива. Иначе замок уже бы выл от боли, а не отталкивал её гнетущей тишиной. — Ваше Величество, — произнесла она, остановившись и склонив голову в глубоком, почтительном реверансе, который скрыл её мимолетную улыбку, она не жалела на самом деле о том, что Рейнире плохо, но играть скорбь умела хорошо. — Я… я молилась за королеву. Это ужасно, то, что произошло. Моё сердце обливается кровью от таких новостей. Эйгон остановился. Его взгляд, обычно бывший пустым в эти дни, теперь был тяжёлым и злым. Он скользнул по ней глазами, почти без интереса, пробежав по фигуре и вспомнив, как она пришла к нему совсем недавно, но потом его взгляд задержался. Элиана была красивой, такой спокойной. И рядом с ней было тихо. Не было внутреннего шума, страха, и… болезненного, мучительного ощущения чужой агонии, что преследовало его всю эту ночь. — Не знал, что ты умеешь молиться, Элиана, — нехотя бросил Эйгон, его голос был сухим, как осенние листья. Она улыбнулась краешком губ, тонкой, загадочной улыбкой, будто это был не упрёк с его стороны, а приглашение в его мир. Элиана не собиралась отказываться от своих целей из-за одной вспышки гнева Эйгона. Она наберется терпения и получит своё. — Когда королеве угрожает смерть, молятся даже те, кто раньше только грешил, Ваше Величество, — мягко отозвалась она, её голос был похож на шёлк, льющийся сквозь пальцы. Он кивнул и хотел пройти мимо, но она положила свою тонкую, но сильную руку на его локоть. Ненавязчиво, но точно, с утончённой мягкостью, которая могла бы ещё сильнее запутать любую паутину. Он замер на месте. — Если вам понадобится утешение, Ваше Величество, поговорить с кем-то… — Элиана говорила медленно, с нажимом, и каждое её слово звучало как обещание. — Я здесь. Без страха, без ожиданий. Только я, и моя готовность скрасить ваше время, сделать его более лёгким и радостным. Эйгон смотрел на неё, его глаза изучали её лицо, на котором не было ни тени страха, ни намёка на осуждение. И в какой-то миг, именно сейчас, после долгих часов страданий, он почти поддался. Её красота была безупречной, её голос — ласковым шелестом волн, обещающим покой и забвение. Его измученная душа искала этого покоя. Но король отстранился, и его рука легко, почти инстинктивно, убрала её. — Поздно для утешений, леди Бисбери, — буркнул он, его глаза снова налились золотым огнём. — Когда я узнаю, кто это сделал, он не умрёт быстро. Его смерть будет долгим уроком для всех. Эйгон ушёл, но не ускорил шаг, будто оставил за собой некий выбор, некий намёк на возможность, к которой он ещё мог вернуться. Элиана смотрела ему вслед и её рука так и осталась протянутой — будто она ещё держала на кончиках пальцев тепло его руки, ощущая его силу. На её губах расцвела торжествующая улыбка. «Он не испугался меня, и не отверг полностью, даже несмотря на недавние угрозы». Позже тем же вечером Элиана, не дожидаясь приглашения, словно собственница, вошла в покои Десницы. Отто Хайтауэр сидел у камина, его лицо было напряженным, а глаза прищурены, когда он напряжённо читал пергамент с печатью из Орлиного Гнезда. — Тебя не звали, — сказал он, не поднимая взгляда от документа. — Но ты же рад, что я пришла, — её голос был полон уверенности. Отто тяжело вздохнул, его взгляд наконец оторвался от пергамента и устремился на неё. Элиана не опустила глаз. Она была раздражающе дерзкой, но умной. И сегодня у неё было не просто предложение, а чёткий, отточенный план для Отто. — Ты же увидел, что Рейнира слабее, чем ты думал, Десница, — начала она, её голос был низким и заговорщицким. — Она чуть не умерла. И Эйгон сломлен этим, но не так, как ты надеялся. Он не отдал её. Он… ухаживает за ней, борется до последнего. Это его собственничество… это не то, что нам нужно. Отто молчал, но глаза его сузились, а тонкие губы сжались в нить. Он пытался понять, что хочет предложить Элиана. — Он думает, что спасает её. Он защищает её, король сжег сегодня просто в минуту двух своих стражников. Ты видишь, что это? Он не просто боится потерять наследника. Он начинает видеть в ней… что-то большее. То, что нам невыгодно. — Ты хочешь сказать, что я проигрываю? — в голосе Отто прозвучала скрытая угроза. — Я хочу сказать, что ты теряешь влияние на короля, но я могу вернуть его тебе. Мы можем вернуть его тебе. — Элиана улыбнулась. Она подошла ближе к Деснице, её силуэт растворился в тенях камина. Её голос стал ещё ниже, стал почти шёпотом. — Я могу дать ему то, чего нет в Рейнире: покой. Послушание и сладость всех ночей. Наследника, не запятнанного еретическими союзами и не рожденного от крови Деймона Таргариена. Ребенка, который будет ближе к твоей крови, а не к её грязи. Отто смотрел на Элиану, не отвечая. Но теперь он слушал, каждое её слово сейчас было на вес золота. Его мозг, словно хищник, оценивал каждую возможность и уже продумывал путь к достижению цели. — Я не прошу титулов, Десница, я получу их сама. Я прошу возможности. Просто дай мне действовать, и он постепенно начнёт смотреть в другую сторону. И когда Рейнира падёт… а она падёт, независимо от того, выживет ли её недоношенный плод… (мы об этом позаботимся), я уже буду рядом. Я буду его утешением, его надеждой, его новой королевой. И если её ребёнок выживет, мы найдем способ дискредитировать и его, вместе с ней, объявив его слабым, больным или неполноценным. Или просто слишком похожим на кого-то другого. Отто медленно встал и подошёл к Элиане. Его пальцы, холодные и тонкие, коснулись её подбородка, поднимая её взгляд к себе. — А ты не такая дура, какой мне сперва показалась… Но! Если ты ошибёшься – ты сгоришь первой. И я сам подложу дрова в твой костёр. — Тогда добавь масла в огонь, милорд, — прошептала леди Бисбери, её глаза сияли в полумраке, полные дерзкой решимости. — Я люблю, когда пламя горит жарко. И она улыбнулась. Улыбнулась, зная, что в этой игре на кон поставлено всё, но и выигрыш будет бесценным. Её улыбка была обещанием новой, смертельной угрозы для Рейниры и Эйгона, чья связь теперь, казалось, лишь укреплялась под давлением общего врага. Но Элиана намеревалась эту связь разрушить и никогда больше не дать ей возникнуть…

***

Ночь опустилась на Красный Замок, поглотив его башни и зубчатые дворы, будто сама тьма желала скрыть происходящее внутри его каменных утроб. Сводчатые залы подземелий были обителью полумрака и сырости. Стены здесь пропитались запахом земли, плесени и въевшегося в камень железа — запахом древней крови, что когда-то пролилась на эти холодные полы. Эйгон стоял в глубине одной из камер, его силуэт казался сотканным из самой тьмы. Плащ был отброшен в сторону, расшитые рукава рубашки были закатаны до локтей, а в глазах плясал неистовый огонь. Он отражал не факелы, что горели в углах, а гнев, живой и выжигающий, пылающий с истинно драконьей силой. На коленях перед ним, в умоляющей позе, корчился слуга, его руки были прикованы к стене так, что он даже не мог подняться на ноги. Молодой, жалкий, в рваной, испачканной ливрее, с окровавленным лицом и глазами, полными чистого, животного ужаса, с которым он смотрел на короля. Рядом с Эйгоном, словно неподвижная статуя, застыл сир Кристон Коль. Его руки были скрещены на груди, а лицо бесстрастным и холодным. Он молчал, его губы были сжаты в тонкую нить, но взгляд, неотрывно следивший за каждым движением короля, выдавал глубокое, почти физическое отвращение ко всему происходящему. Коль был воином, но не палачом. Тем не менее, он не вмешивался, это было дело короля. — Ты подавал ей еду. Каждое утро. Каждый вечер. Из твоих рук, — произнёс Эйгон, его голос был холодным, как лед, но в нём звенела ярость. — Что в ней было? — Н-ничего, Ваше Величество, — заикаясь ответил слуга, его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Я… я просто… я приносил, как мне велели… я клянусь… Эйгон медленно, почти ритуально, поднял тонкий, но смертоносный клинок со стола. Узкое острие иглой сверкнуло в свете факела, отражаясь в расширенных от ужаса глазах слуги. — Ты знаешь, кто она для меня? — голос Эйгона понизился до зловещего шёпота, который был хуже любого крика. — Она мать моего ребёнка, наследника этого государства, и ты приложил руку к тому, чтобы убить мою кровь. Как думаешь, я прощу это? Слуга задергался в своих кандалах, он весь сжался, пытаясь отползти подальше от нависающего над ним короля. Кристон сделал едва заметный шаг вперёд, его рука напряглась на рукояти меча, но он не вмешался. Он знал, что этот гнев — иррационален, но непреодолим. Рейнира опутала его своей паутиной и Коль понимал, что у Эйгона в мыслях сейчас только она. Кристон вздохнул, вспоминая как сам был в сетях тогда ещё принцессы. Он едва не лишил себя жизни из-за её предательства! И если бы не Алисента… — Я ничего не знал! Клянусь! Я просто подавал поднос! Я не проверял еду! Я не знал, что… что это было, клянусь Семерыми! — слуга забился в истерике, его голос сорвался на визг. «Я всего лишь слуга, я не мог ослушаться, я не смел! Их приказы были законом! Его ярость страшна, но их гнев был не менее страшен. Я знаю, что стало с теми, кто не подчинялся. Он сожжёт меня, но и они меня просто убьют. Я ничего не могу…» – эта мысль, полная отчаяния и безысходности, промелькнула в сознании бедняги. Эйгон схватил его за ворот железной хваткой, прижал к холодной, липкой стене, нависая над ним, словно тень гигантского дракона. — Тогда скажи мне, кто знал, — прорычал он, сверля взглядом слугу. Повисла пауза, казалось, длиной в вечность. Лицо слуги в конце-концов исказилось от боли и страха, он задыхался. — Линелла… — выдавил он наконец, слово вырвалось из него вместе с хриплым вздохом. — Служанка… Рейниры. Она всегда приходила первая. Проверяла блюда… Иногда брала с собой кубки… говорила, что так нужно, что королева велела или мейстер. Я не смел спорить! Она была… она была выше меня! Имя прозвучало, как раскат грома в подземелье, эхом отдаваясь от каменных сводов. Эйгон отступил на шаг. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал много миль. — Линелла, — повторил он, почти выдыхая, словно пробуя имя на вкус, и оно жгло его язык. — Кто ещё? Слуга замотал головой, его глаза были полны ужаса и искреннего незнания. — Я не знаю… клянусь! Только она! Она всегда рядом была с королевой, даже ночью. Она что-то шептала как-то себе под нос, но я не понял к чему это… она шептала, что-то вроде «всё ради королевства»… Король молчал. Его взгляд остекленел, устремившись куда-то вдаль, в ту область, где рождались самые тёмные планы. Затем он резко обернулся к Кристону: — Найди её. Немедленно. Скажи своим людям, чтобы они нашли в какой она камере и привели ко мне. Коль кивнул, его лицо было по-прежнему бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на предчувствие беды. Он вышел, его плащ хлестнул воздух, оставив за собой лишь эхо шагов. Эйгон повернулся к слуге, его голос снова стал низким, но теперь в нём звучала смертельная угроза. — Если ты солгал мне хоть в чём-то — ты умрёшь медленно. Так медленно, что будешь молить о скорой смерти. — Я сказал всё, Ваше Величество! Всё, клянусь! — взмолился слуга, его голос превратился почти в жалкий писк. Но король его уже не слушал. Он стоял в тени, и в глазах его копилась не просто ярость или обычная, человеческая злость, а нечто иное, древнее, могущественное. Что-то от настоящего дракона. Это была ярость собственника, защищающего своё единственное сокровище. Кто-то тронул его сокровище. Протянул к нему грязные и смертоносные руки. И кто бы это ни был — он сгорит. Медленно и дотла.

***

Уровнем ниже от того подземелья, где всего несколько часов назад Эйгон выбивал признания из дрожащего слуги, царила иная, ещё более мрачная атмосфера. Здесь царила тьма и очень тусклые, призрачные отблески огня, отбрасываемые единственным факелом, мерцающим на стене. Эйгон стоял посреди камеры, его лицо теперь было каменным, а глаза горели еще более неистовым, почти безумным огнём. Кристон Коль и здесь сопровождал короля, его лицо было непроницаемо, но в уголках рта залегла едва заметная тень напряжения. Он никогда не мог подумать о том, что Эйгон словно сойдет с ума и из-за кого? Из-за Рейниры! По мнению Коля это она должна была сейчас быть на месте всех этих слуг, но он предпочел молчать. Сейчас Эйгон мог и ему снести голову за кривое слово в адрес королевы. В железных оковах, прикованные к стене, повисли трое: двое слуг и пожилой мейстер, один из тех, кто постоянно находился при Рейнире по поручению Орвелла. Эйгон понимал, что не может добраться так просто до членов Совета, которых подозревал. Даже если ты король, ты все равно не можешь быть всесильным. Это его раздражало, поэтому слугам и исполнителям доставалось больше тех, кто отдавал приказы. Эйгон хотел знать все имена причастных, а когда он узнает… Он устроит для этих лордов изощренную и медленную месть, а потом и смерть. Лица слуг и мейстера были искажены ужасом, они знали, что их ждёт. Их страх перед королём, который теперь не прятался за вином и насмешками, был осязаем. — Вы клялись в верности моему дому, — голос Эйгона был тихим, но пронзительным, как звук отточенного клинка. Он шагнул к мейстеру, и его тень накрыла несчастного. — Клялись заботиться о моей семье. А взамен… вы пытались отравить мою королеву. Мою кровь. Моего наследника. Мейстер, седой и сгорбленный, задрожал. — Ваше Величество, я… я ни в чём не виноват! Я не знал! Эйгон не повысил голос, но в его движениях появилось нечто хищное. Он схватил мейстера за бороду, резко дернув голову вверх, так что тот застонал. — То, что ты не знал — твоя вина. А из-за твоей вины последует их смерть. Его взгляд метнулся к двум слугам. Они были поварами, которые готовили для Рейниры, по поручению мейстера, и их имена всплыли во время допроса слуги тоже. Один из них, молодой парень с испуганными глазами, попытался что-то выдавить. — Мы не… мы просто… Линелла говорила, что это новые травы для сна королевы… Эйгон улыбнулся. Это была не улыбка удовольствия, а оскал хищника. Имя служанки снова прозвучало в ходе допроса. На кого же работала эта Линелла, и почему Рейнира настояла на том, чтобы Эйгон не менял эту служанку при ней? — Сон? Да, вы дали ей сон. Такой сон, который мог стать вечным. Но я больше не позволю такому случиться. Я – король, и я не потерплю покушений на то, что моё. Кто еще причастен к тому что произошло? Все дрожали от страха, но молчали. Эйгон кивнул и отошёл на шаг, его рука скользнула к поясу, где висел тот самый тонкий, но смертоносный кинжал. Глаза узников расширились. — Я не Десница, который играет в свои интриги, не мой отец, который предпочитал милость правосудию. Я – Эйгон. И я покажу вам, что значит прикоснуться к тому, что принадлежит дракону… Он медленно повернулся к Кристону Колю. — Сир Кристон. Подайте мне мою булаву. Кристон, который был свидетелем многих жестокостей, моргнул, но беспрекословно протянул орудие. Воздух в камере сгустился. Страшная тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обречённых. То, что последовало, было ужасно. Эйгон не просто убивал. Он выбивал из них каждую каплю правды, каждое имя, каждый намёк на соучастие. Его руки не дрожали, его лицо оставалось бесстрастным, пока он причинял боль. Он не был профессиональным палачом, никогда не был замечен в подобных жестокостях, но его ярость, его личная обида, делала его не менее эффективным. Он хотел, чтобы они страдали так же, как страдала Рейнира, как страдал он, чтобы они почувствовали ужас потери. — Кто?! — рычал он, его голос был глухим, но полным огня. — Кто ещё?! Кто отдал приказ?! Один из слуг, не выдержав, закричал, его голос был надломлен. — Она… она дала нам порошок! Линелла! Она сказала… Десница… он… он одобрил… Имя Отто Хайтауэра прозвучало в воздухе, словно колокольный звон. Эйгон замер и его глаза сузились. Он прекратил пытку, отступил. Мейстер и оставшийся в живых слуга забились в конвульсиях и сознание покинуло их. Эйгон посмотрел на свои руки, покрытые кровью, но не своей. На его лице не было раскаяния, лишь странное, болезненное удовлетворение. Он был готов к этому, он был готов ко всему. Он повернулся к Кристону. Рыцарь ужаснулся тому, как сейчас выглядел король. — Они мертвы, и их агония была ещё быстрой, по сравнению с тем, что ждёт их сообщников. Обыщите их камеры. Каждый камень. Каждую щель. И если найдёте ещё кого-то… приведите ко мне. А с теми, кто все это устроил, я разберусь по-своему. И не смей донести кому-то о том, что ты тут слышал, ясно тебе, Коль? Коль кивнул, его лицо было бледным, когда он выходил из камеры. Он понимал, что Эйгон пересёк черту, откуда нет возврата, и да сохранят их теперь боги!

***

Подземелья Красного Замка, мрачные и безмолвные, таили в себе больше, чем просто преступников и их несчастные судьбы. Они хранили тайны, пролитую кровь и всепоглощающий страх, который, казалось, пропитал каждый камень, каждую трещину в стене. По сырому, источающему смрад коридору быстро шагали двое стражников, их дыхание было тяжёлым и прерывистым от гнетущего напряжения. Королевский приказ, переданный Колем, прозвучавший как удар молнии, всё ещё звенел в ушах: «Привести Линеллу. Немедленно». Они добрались до камеры, где с вечера держали девушку под усиленной охраной. Один из стражников, крупный мужчина с поцарапанным шлемом, протянул руку к массивному засову, но замер. Он вдохнул воздух, и его лицо исказилось. Из-за двери доносился едкий, металлический запах, с примесью чего-то горького, словно застарелая гарь. Он переглянулся с напарником, его глаза расширились. — Что-то не так, — пробормотал тот, его рука уже легла на рукоять меча. Со скрипом и скрежетом, словно открывая врата в иной мир, тяжёлая металлическая дверь распахнулась… и наступила тишина. Глухая, звенящая, настолько плотная, что, казалось, поглощала даже свет факелов, которые держали стражники. На полу, в углу камеры, словно брошенная кукла, оброненная кем-то в спешке, лежала Линелла. Её лицо было обращено к стене, скрыто от взглядов, но её руки были раскинуты в стороны, девушка не шевелилась. Один из стражников, преодолев инстинктивный ужас, медленно шагнул вперёд. Опустился на колени рядом с бездыханным телом и приложил пальцы к её шее, туда, где должен был биться пульс. — Она мертва, — его голос был хриплым, будто страх сдавил ему горло, и эти слова потонуло в воздухе. — Как… как это возможно?! — прошептал второй стражник, его глаза метались по камере. — Мы же поставили охрану, проверяли каждый час… — Её задушили, — голос первого был резким и уверенным. Он осторожно перевернул тело Линеллы. На её шее багровело уродливое пятно — глубокий, явно различимый след от чего-то тонкого, похожего на шнурок, а губы посинели от недостатка воздуха. Стеклянные глаза, полные застывшего ужаса, смотрели в пустоту, словно даже после смерти искали прощения… или спасения. Стражники тщательно обыскали камеру, простукивая стены и пол, ища потайные ходы, но так ничего и не нашли. Камера была пуста, её единственная дверь находилась под постоянным присмотром. Молча, без слов, они вышли из камеры, их лица были бледны. Один из них, не тратя времени, поспешил наверх к Эйгону, чтобы сообщить страшную весть. — Что ты сказал?! — Эйгон вскочил из-за стола, когда стражник доложил ему что случилось, его рука инстинктивно метнулась к рукояти кинжала и он помчался в подземелье. Ярость, едва сдерживаемая в нём, теперь готова снова была вырваться. — Она мертва, милорд, — повторил другой рыцарь, едва осмеливаясь смотреть на короля, ворвавшегося в камеру Линеллы и чья ярость сейчас была страшнее любого дракона. — Когда мы пришли… её уже не было в живых. Её задушили. Эйгон застыл, будто на миг превратившись в статую, лицо его побледнело, но в глазах что-то зажглось — не огонь, а бездна ада. Медленная, вязкая тьма, в которой тонули последние крохи здравого смысла и сдержанности. Он бросил взгляд на тело служанки и потом медленно шагнул к стражнику, и тот инстинктивно отступил. — Вы её не охраняли?! Вы осмелились пренебречь моим приказом?! — Мы… мы проверяли, Ваше Величество! Каждый час! Никто не входил, клянусь Семерыми! Камера была под круглосуточным надзором! Король выругался и, схватив ближайший потухший факел, с яростью швырнул его об стену. Пламя от горящих факелов дёрнулось от резкого движения. — Значит, все крысы живут внутри моих стен! — прошипел он, его голос был едва слышен, но в нём звенела смертельная угроза. — Кто-то очень не хочет, чтобы я узнал правду. Они убирают следы. Даже убивают своих, чтобы они не смогли заговорить. Он резко повернулся к Кристону, стоящему в тени, его фигура была неподвижна, пока он наблюдал за всей этой сценой. — Это не просто убийство. Это настоящая война, что идёт внутри замка! Моего замка! — Что прикажете, Ваше Величество? — голос Кристона был тихим и ровным, его рука лежала на рукояти меча. Он думал о том, что не было бы никакой войны, откажись Эйгон от Рейниры и убей он её в самом начале. — Удвойте стражу, на всех постах. Обыскать покои всех, кто был близок к Рейнире. Даже мейстеров, — его взгляд обвёл комнату, словно ища предателя. — Никто не должен ускользнуть. — Эйгон… — начал было Кристон, его голос был полон предостережения. — Я – король! — рявкнул тот, подойдя вплотную к своему Лорду-командующему. — А если я не могу защитить то, что моё, — значит, мне незачем сидеть на этом троне! Я не смогу тогда уберечь и Семь Королевств. Он отступил от рыцаря, его взгляд устремился на погибшую служанку. Пальцы Эйгона дрожали от этого странного, неуправляемого бешенства, от которого в голове, казалось, трещали молнии. Страх за ребёнка, за Рейниру, за свой трон не отпускал его. И вдруг, в отблесках пламени, он увидел это: на запястье мёртвой Линеллы, чуть выше кисти, кровью, растекшейся в темноте под её ладонью, был начертан едва различимый, не до конца оформленные символы. То ли буквы, то ли обрывок рисунка. Нечто, что могло быть попыткой что-то написать, последним, отчаянным посланием. Или предупреждением. Смысл его был не сразу ясен, но Эйгон уже понял про что он и на кого указывает. И имя, свернувшееся клубком змеёй в его разуме, зашипело, как раскаленное железо в воде: Отто.

***

Кабинет Эйгона был мрачным, несмотря на свет, проникающий сквозь витражи. Он стоял у высокого стрельчатого окна, сжимая в руке кубок, наполненный креплёным дорнийским вином, но так и не сделал глоток. Его спина была прямой, а взгляд застыл, будто он смотрел сквозь стены и сквозь само время. В его переливающихся золотом глазах отражался город, такой же обманчиво спокойный, как и всё вокруг него, полный скрытых язв и затаившихся врагов. В дверь постучали, сообщив о прибытии Десницы. — Пусть войдет, — бросил король, не оборачиваясь, его голос был низким и ровным, как звон натянутой струны. Дверь скрипнула, нарушая гнетущую тишину, и вошел Отто Хайтауэр. Как всегда безупречно собранный, сдержанный, с лицом, напоминающим маску, за которой ничего нельзя было прочесть. Он склонил голову в точно выверенном поклоне, но не слишком низко — ровно настолько, насколько подобает Деснице склониться перед своим королём. — Ваше Величество вызывали? — прозвучал за спиной невозмутимый голос. Эйгон медленно обернулся к Отто, его движения были грациозны и опасны. Губы изогнулись в подобии улыбки, но глаза не смеялись. Они были холодными, как солнечный свет над Стеной на Севере. — Скажи, дед… — начал он, и в этом слове, произнесённом с тонкой, язвительной интонацией, прозвучало столько едкой насмешки, что Отто едва заметно напрягся. — Ты хорошо спишь по ночам? — Столько, сколько позволяет совесть, Ваше Величество, — ответил Отто, его голос был ровным, без единой дрожи. — А она, как ты знаешь, не слишком снисходительна к моим деяниям. — О, в этом я не сомневаюсь, — кивнул Эйгон, делая шаг к нему, его взгляд полоснул по лицу Десницы, как лезвие. — Особенно после того, как все, кто должен был защищать мою королеву, оказались глухими, слепыми, или, что куда удобнее для некоторых, мертвы… Отто никак не отреагировал на намёк внешне. Его лицо осталось маской, но за ней, под тонкой пеленой самообладания, его разум лихорадочно работал. Он понимал, что Эйгон играет с ним, заманивая в ловушку. Возможно, он что-то подозревает, или, даже знает, но по какой-то причине не действует напрямую. Пока что. — Вы намекаете, что это было не совпадение, Ваше Величество? — его голос был едва слышным, но тем не менее уверенным. — Я не намекаю, — Эйгон шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до миллиметров. Его глаза сверлили Отто. — Я проверяю, шевелится ли змея под камнем, когда ты его приподнимаешь. И насколько быстро она пытается уползти. Отто медленно выдохнул, его взгляд встретился с взглядом короля. Прямой и даже открыто честный. Он знал все, что сделал его внук и что произошло со служанкой, поварами и мейстером. — Ваш гнев понятен, Ваше Величество. Но, возможно, в этом больше эмоций, чем логики. Линелла могла… могла сама… — он запнулся на мгновение, впервые за этот разговор, выдавая тем самым своё лёгкое раздражение. — Задохнуться можно и от яда… А возможно, это дело самой Рейниры? Возможно, она хотела избавиться от… ребёнка, но все пошло не по плану и она решила убрать ненужных свидетелей, и нашла верного убийцу, который «помог» служанке, увидевшей что-то не то, отправится к богам? Эйгон взорвался смехом – сухим, резким, как треск рвущихся нервов, лишённым всякой весёлости. — Ты всерьёз говоришь мне, что она подстроила всё так, будто пыталась себя убить? Или, может, ребёнка, моего ребёнка?! Обвиняешь её во лжи? — его голос повышался с каждым словом. Он подошёл к массивному столу, резко отодвинул развёрнутую карту Вестероса, демонстрируя полное пренебрежение к государственным делам, и со звоном, что отозвался эхом в комнате, поставил кубок. — Кто-то в этом замке хочет, чтобы я был слаб. Одинок. Чтобы я потерял наследника и потерял контроль, жену, а потом и власть. — Эйгон медленно сел в кресло, и его голос стал ледяным, проникающим до самых костей. — Но знаешь что? Я больше не хочу слушать советов, которые пахнут гнилью и предательством. Отныне Рейниру будет охранять моя личная стража и только мои люди. Все мейстеры – будут под моим надзором. А Орвелл будет дежурить возле моих покоев, как заложник, вместе с Герардисом, пока она не выздоровеет. Если она умрёт – Орвелл умрёт первым. В мучениях. — Это безумие… — прошептал Отто, чуть поднимая тонкие, почти невидимые брови, пытаясь скрыть своё растущее беспокойство. Он явно недооценил то, в кого превратился его внук. — Нет, — процедил Эйгон, его слова были отчеканены из стали. — Это ясность. Я наконец вижу, как вы все плетёте паутину, в которой должен задохнуться не только я. Я не буду больше слепым дураком. Он подошёл к двери, резко распахнул её и посмотрел в коридор, где уже ждали стражники, их лица были непроницаемыми. — Проводите Десницу в его покои, — бросил он, не отводя взгляда от Отто. — У нас с ним разговор окончен. Отто задержался на миг. В его взгляде мелькнуло что-то: страх, может быть, или нечто ещё – острое, болезненное понимание того, что он теряет контроль над ситуацией, над человеком, которого считал своим инструментом. А возможно, осознание, что монстр, которого он растил, теперь смотрит на него с другого конца клетки, готовясь к прыжку. — Да пребудет с вами мудрость, Ваше Величество, — произнёс он, его голос был сухим, как шуршание старых пергаментов, и, повернувшись, он покинул кабинет. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, отрезая Отто от Эйгона будто навсегда, разводя их по разные стороны баррикад. Эйгон вернулся к окну. Его кулаки сжались. Он хотел сразу же бросить Отто обратно в темницу, сжечь его, приказать отрубить ему голову, но… Это было бы слишком просто. Эйгон хотел довести Отто до безумия, чтобы он сам выдал себя и молил о легкой смерти. Именно поэтому он не бросил ему в лицо всех обвинений. Он вздохнул, разжимая и сжимая кулаки снова. Они хотели убить Рейниру, и чуть не отняли у него того, кто должен был продолжить его род. Его огонь. Его власть. Он ощущал это нутром, каждой клеточкой своего тела. — Теперь вы все мои враги, — тихо сказал Эйгон, глядя на город, раскинувшийся у его ног и вспоминая лица предателей из Совета. — И я буду вашим палачом.

***

Резкий, чистый воздух гор пробирал до костей, неслышно танцуя среди обледенелых пиков. Молочные туманы медленно отступали, словно покорные духи, открывая суровые каменные склоны и застывшие в облаках, неприступные вершины. Среди этих величественных, холодных высот юный принц Таргариен учился держать меч, выковывая свою судьбу. На тренировочной площадке Орлиного Гнезда царил пронизывающий холод, несмотря на разгар лета. Каменные стены не пропускали тепло, и каждый удар по деревянному чучелу отдавался глухим, раскатистым гулом, словно стон. Эйгон III сжимал рукоять меча слишком сильно для своего возраста, его тонкие пальцы уже были в мозолях, а губы сжаты в жёсткую линию. Он не говорил, а делал. Каждый взмах меча – как вызов, как обещание. — Удары принца стали сильнее и тяжелее, — негромко заметил мейстер Виман, стоя в тени, его взгляд был проницателен. Он обратился к сиру Эррику Каргиллу, стоявшему рядом, чья фигура казалась огромной рядом с маленьким мейстером. — Потому что гнев в нём стал сильнее, — тихо, но твёрдо ответил Эррик. Его глаза не отрывались от мальчика, словно он видел в нём нечто большее, чем просто юного принца. — Он уже не ребёнок. — Но и не мужчина, — качнул головой Виман, его седую бороду чуть шевельнул ветер. — Пока. — Он станет им быстрее, чем должен, — ответил Эррик глухо, его голос был полон скрытого смысла. С криком, напоминающим рычание, полный ярости и решимости, Эйгон вонзил меч в соломенное чучело, сбивая его с постамента. Дышал он тяжело, пот струился по вискам, но он не прекращал наносить удары, теперь уже по другому «противнику», его глаза горели нетерпением. — Хватит, принц, — мягко, но твёрдо сказал Эррик. — Отдохни. — Я не устал! — резко ответил Эйгон, его голос был полон юношеской бравады и глубинного упрямства. Он бросил взгляд на них, и в этом взгляде был огонь – чистый и неукрощённый, тот самый, что горел в глазах его отца, Деймона. — Я должен быть сильнее. Быстрее. Лучше. — Зачем, дитя? — спокойно спросил Виман, его глаза были похожи на мудрые, далекие звезды. Эйгон посмотрел в небо. Там, высоко над замком, чертил широкие круги его дракон – юный, но уже угрожающе величественный зверь, его чешуя блестела в солнечных лучах. В отблеске солнца он казался пятном живого серебра, символом непокорённой силы. — Потому что моя мать сдалась, — глухо, с нескрываемой болью и горечью, произнёс мальчик. — Она стала женой врага, предала нас всех. Предала дело, меня, отдала свой трон. Она словно забыла, кем была. «Отец бы никогда так не поступил. Он бы скорее сгорел, чем преклонить колени перед предателем. Он бы сражался! Почему ты погиб, отец? Почему её так легко сломили?» – эти мысли, отравленные болью и разворошённые чужими словами, жгли его изнутри. — Она не та, кем была, — Эйгон III вскинул голову, его подбородок выдавался вперёд с упрямством. В голосе зазвенела сталь, выкованная из разочарования. — Она… она совсем не пишет мне. Ни одного письма! Она забыла обо мне. Но я… я исправлю это. Когда придёт время, я покажу им, что значит быть настоящим Таргариеном. Не их игрушкой и не их узником. Я покажу им, что значит гореть яростью, как мой отец! Мейстер Виман мягко улыбнулся, его взгляд был полон сочувствия. Он знал, что все письма Рейниры к сыну, полные тоски и любви, перехватываются. Он знал, что слова, сказанные сейчас юным принцем, были не его собственными, а словами тех лордов, что окружали его, сеяли в его сердце зёрна ненависти и разочарования. Виман сделал жест, и к мальчику подошёл мальчик-оруженосец, подал кубок с водой. Эйгон пил жадно, но не ослаблял хватки на рукояти меча, словно это был его единственный якорь в этом бушующем мире. — Ты всё ближе к своему предназначению, принц, — сказал Виман, его голос был низким и весомым. — И помни: истинный Таргариен не тот, кто кричит о своей драконьей крови, а тот, кто умеет зажечь огонь, когда наступает ночь. Тот, кто помнит о справедливости. Эйгон посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах отражалась сложная смесь обиды, решимости и ещё не до конца осознанной ярости. Затем он резко повернулся и пошёл прочь – вглубь Орлиного Гнезда, туда, где его дракон, прилетевший в широкую пещеру, ждал, когда его наездник придет, готовый забраться на него и ринуться в полет. За спиной принца, мейстер Виман и сир Эррик обменялись взглядами. — Он скоро будет готов, — тихо сказал Эррик, его голос был полон предвкушения. — Вопрос в том, — ответил Виман, его взгляд был печальным, — станет ли он достойным королём… или новым проклятием?…

***

В покои Эйгона II медленно вполз второй вечер после того, как он нашел Рейниру на своем пороге, окровавленную и слабую. За окнами Красного Замка один за другим зажигались первые, робкие огни, а внутри царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким, тревожным потрескиванием факелов и глубоким, мерным дыханием спящих стражников за дверью. Рейнира медленно приходила в себя, выныривая из липкой тьмы беспамятства. Ей снился сон. Он был ярким, но в то же время ускользающим, как дым. В нём был Деймон. Он стоял на фоне бушующего пламени, его серебряные волосы развевались, а глаза горели таким знакомым ей диким огнём. Он шёл к ней, его губы шевелились, и Рейнира слышала его голос, проникающий сквозь сон, как заклинание в её сознании: «Ты дракон, помни об этом. Даже если огонь внутри стал ядом, ты справишься. Ты должна, моя королева. Иначе они победят, они сломают тебя. Они не должны этого сделать». Его слова были эхом её собственной силы, зовом её крови. Она внезапно очнулась ото сна. Под головой была мягкая подушка, под пальцами, не шёлк её постели, к которому она привыкла, а тонкий, легкий лён и вышитый золотом узор – дракон с тремя головами. Символ Эйгона. Это была его постель. Рейнира чуть пошевелилась: в теле ощущалась ломота, живот был будто скован внутренним огнём, но пульсирующая боль отступила, оставив лишь призрачное эхо. Она чувствовала себя гораздо, гораздо лучше. Кажется, Герардис сотворил чудо… Она повернула голову. На стуле у окна, сливаясь с полумраком, сидел Эйгон. Его лицо было в тени, но глаза горели, словно два аметиста в золоте. Он не спал и не сводил с неё взгляда, изучая её лицо, будто ища ответ на невысказанный вопрос. — Ты не умерла, — наконец произнёс он хрипло, его голос был сухим, как будто он сам не верил в то, что видел. По его лицу, словно судорога, пробежало облегчение. — Герардис сказал, что если ты очнешься, то и мой наследник должен быть жив. Рейнира хотела ответить, но голос не работал, горло было ужасно пересохшим. Значит, она не потеряла ребёнка, слава Семерым! В ответ на слова Эйгона она только чуть качнула головой, и на глазах, несмотря на облегчение, навернулись слёзы. Не только от боли, но и от осознания того, что он сидит рядом. Эйгон поднялся, подошёл ближе и опустился на колени рядом с ложем, словно рыцарь перед королевой. Его пальцы коснулись её запястья – холодной, ослабшей руки. Его прикосновение не было нежным, не было ласковым, но Рейнира заметила, что в нём больше не чувствовалось злобы, той привычной жестокости. В нём было нечто другое. Новое и опасное, потому что это было нечто, что она не могла понять. — Ты больше не будешь есть из чужих рук, — сказал он, его голос был низким и твёрдым. — Ни одна мразь в этом замке не коснётся тебя без моего приказа. Ни один мейстер не прикоснётся к тебе без моего надзора и разрешения. Ты теперь под моей защитой, и под моим контролем. Рейнира всматривалась в лицо короля. Она всё ещё ненавидела его, помнила каждую обиду – и первую ночь, и жестокие слова, и плен, в который он её заключил, и всех, кто погиб из-за него. Но… сейчас он сидел рядом с ней – в этот тёмный час, когда никто другой не пришёл на помощь. Никто. Ни один из её слуг, ни один из тех стражей, кто клялся ей в верности. Никто, кроме него. — Почему ты… — едва слышно, словно выдыхая последний воздух, наконец прошептала она. — Зачем тебе это? Эйгон не ответил сразу. Он поднялся, подошёл к камину, его лицо было хмурым, искаженным от тревоги. В этот момент он словно внутренне сжигал прошлое, рвал связи с теми, кого ранее считал опорой. Он повернулся к ней, и его лицо было освещено отблесками огня. — Потому что теперь ты не просто пленница, — он говорил медленно, с нажимом, каждое слово он будто высекал из камня. — Ты – мать моего сына. Или дочери. В любом случае моей крови и части моей жизни. А значит… теперь ты полностью моя. И я не позволю никому, ни этим змеиным лордам, ни даже Деснице, забрать у меня то, что моё по праву. Никто не посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Он подошёл ближе и склонился над ней, и Рейнира поняла, что её дыхание слегка сбилось. Она чувствовала, как пульс стучит в ушах, как сердце заколотилось в груди. Страх, обида, жгучий гнев – всё это было. Но… было и что-то иное – дрожь от осознания того, что её жизнь больше не принадлежит ей, но именно это спасает её. Именно это безумное, собственническое желание Эйгона оказалось её щитом. Она подняла руку. Не для того, чтобы оттолкнуть его или увернуться от его взгляда. Её пальцы коснулись его щеки, обвели подбородок. И Рейнира, собрав остатки сил, притянула его за шею к себе. Её губы коснулись его, слабым, но трепетным и жгучим поцелуем. Не по принуждению, не по долгу, но с искренним, внезапным порывом. Эйгон замер, его собственная броня треснула, раскололась от этого неожиданного, нежного прикосновения. Он почувствовал как что-то новое, тёплое, непривычное, разлилось по его венам, заглушая ярость, успокаивая мятежное сердце. А Рейнира, глядя в золотисто-лиловые глаза короля, внезапно увидела не только его самого, но и неуловимые черты Деймона, который всегда защищал её, всегда был её огнём и щитом. И это пробудило в ней непривычную ранее лояльность, странное, почти шокирующее принятие. — Ты хочешь быть защитой? Щитом? — прошептала королева, её голос был слабым, но в нём появилась едва уловимая сила. — Тогда будь им. Но запомни, что щиты ломаются, если защищают не тех. На его лице мелькнула тень. Возможно, впервые за всё время она увидела ту боль, которую он не смог скрыть. Или признание. Или мгновенное понимание, что она видит его насквозь. В дверь постучали. Тихо, но настойчиво, нарушая хрупкую тишину. — Что?! — рявкнул Эйгон, и его голос снова наполнился прежней властной резкостью. Дверь приоткрылась, и в проёме появилась фигура молодого оруженосца, его лицо было раскрасневшимся от спешки. В руках он держал запечатанный свиток с гербом Дома Веларион. Он протянул его Эйгону, и тот тут же принял свиток, сломал печать и начал читать. Чем дальше он углублялся в текст, тем мрачнее становилось его лицо. Жёлчь поднималась к горлу, а каждая строчка была похожа на удар клинка. Это было послание от Корлиса Велариона. — Вне замка? — Эйгон с трудом перевёл дыхание, его голос был напряжён. — Уже? Молодой оруженосец кивнул, его голос дрожал: — Лорды Ройс, Дарри и Стронг… они собираются. Пока в тени, но слишком много знамен медленно ползут к трону, и все они несут вражду. У них есть тот, кого они хотят посадить на трон, как они сами говорят — законный наследник. Это может быть новая война, Ваше Величество. Большая. Эйгон долго молчал, его взгляд был прикован к пергаменту. Затем он медленно, но решительно сжал письмо в кулак, сминая его до хруста. Он повернулся к Рейнире и она как-то сразу поняла, что произошло только что. Их взгляды встретились и к ним почти одновременно пришло понимание: они больше не были врагами, были не только любовниками, они не были больше узницей и тюремщиком. Они были соучастниками и одним целым. Двое, запертые в одном замке, и объединённые общей угрозой. — Если они идут за троном, — сказал он, его голос был ровным, но в нём звучала сталь. — Мы встретим их вместе… или погибнем вместе. Рейнира неожиданно кивнула, пока больше не в силах что-то сказать. Она была согласна с ним, потому что иного выбора просто не было. Эйгон взял её ладонь и его пальцы мягко сжали её. Рейнира не отняла свою руку, впервые ощутив не принуждение, а странное, чуждое им обоим объединение, рождавшееся в огне испытаний. Когда прошло около получаса, как дверь за посланником захлопнулась, и тишина вновь окутала покои, Эйгон сидел у постели Рейниры, все еще сжимая пергамент, словно меч. Она уже снова спала, бледная, но живая. Сумевшая выбороть и жизнь для его ребёнка. Он понимал: враг уже рядом, а точнее, везде. Он слышал его дыхание в каменных коридорах, чувствовал его приближающиеся шаги в звуке капающей воды. Враг собирался снаружи, но он был также и внутри, а это было куда опаснее. И во всем этом хаосе у Эйгона была только одна сила и один союзник. — Пусть только попробуют, — прошептал он, почти с непривычной нежностью, погладив её по щеке тыльной стороной ладони. Его взгляд был направлен в темноту за окном. — Пусть осмелятся ещё раз… За стенами замка, на склонах и в долинах, в горах и устьях рек кто-то уже готовил факелы, разжигая огонь будущей войны, чьё пламя должно было поглотить весь Вестерос.