Глава VII. Узы пламени

Сумрак ещё цеплялся за оконные рамы, расплываясь по покоям, где лежала Рейнира, но воздух здесь уже больше дышал жизнью – тёплыми, успокаивающими ароматами мазей, сушеных трав, сухим древесным дыханием потрескивающего камина. Дождевые капли лениво скользили по стеклу, будто отмеряя каждый её медленный, осторожный вдох. Рейнира лежала, неподвижная и хрупкая, словно старинный фарфор, ощущая вес одеяла на себе как спасительный щит. А под рёбрами, она почувствовала едва уловимое, но настойчивое, ровное биение сердца. И казалось, что не только её собственного. Но этот покой был зыбким, почти иллюзорным. Сон отступал, подобно воде после отлива, оставляя после себя влажную, тягучую пустоту и слишком много мыслей. Они роились в голове, непрошенные, болезненные. Как и воспоминания. Эйгон нёс её на руках… Его голос срывался на крик, обращенный к мейстерам… Он подносил к её губам кубок с водой, и пальцы, дрожащие от неконтролируемой ярости, касались её щеки… Его глаза горели диким, неистовым пламенем дракона… Рейнира не знала, сколько прошло времени. Сначала оно плыло медленно, вязкое и серое, окутывая сознание как туманом, но теперь, с каждым новым вздохом, в её голове всё вырисовывалось яснее – и воспоминания, и физическое ощущение тела, и... нечто иное. Что-то пугающе новое. Что-то чужое, но странно манящее. Тихий шорох шагов заставил её шире открыть глаза. В дверном проеме возник силуэт мейстера Герардиса – усталого, но предельно сосредоточенного. В руках он нёс флягу и, приблизившись к кровати, присел на край, положив сухую, прохладную ладонь ей на лоб. — Температуры уже нет, — мягко произнес он, его голос был негромким и спокойным. Рейнира чуть улыбнулась его словам. — Бледность уходит с лица… Ты сильнее, чем они думали, Ваше Величество. Рейнира попыталась говорить, но голос не слушался её и был хриплым, едва слышным. — Сколько... прошло? Герардис не ответил сразу. Его взгляд слегка помрачнел, скользнув по её лицу. Он налил воды в кубок, подал ей, выждал, пока она сделает глоток. И лишь затем, отводя взгляд, произнёс, словно вспоминая что-то ужасное: — После того, как ты потеряла сознание у дверей Его Величества, король вышел сам в коридоры. Он кричал и звал на помощь, не зная, что ещё делать, и он нёс тебя, будто ты была... не его пленницей, не просто женой. Я видел такое выражение лица только у одного человека, — Рейнира поняла, что Герардис говорил о Деймоне. — … в тот момент ты была смыслом его существования, который он боялся потерять. Он сжёг двух стражников, Рейнира. Прямо во дворе, на глазах у остальных. — Голос Герардиса стал глухим, почти отрешённым, словно он снова вспоминал пережитое. — Он вызвал своего дракона. Одно слово, и они сгорели живьём. Их обвинили в том, что они не подняли тревогу вовремя и оставили пост. Рейнира замерла, её дыхание перехватило. Она даже не думала, что Эйгон может так разозлиться из-за неё. — И ещё... трое. Слуги. Они прошли допросы и пытки. Двое умерло. Один отпущен, но он пока не в себе. Линеллу убили ещё до допроса, но кто, пока неясно. Глаза Рейниры расширились, она думала, что девушка причастна к отравлению, но теперь невозможно ничего у неё спросить. Кто её надоумил или нанял для отравления, кому она служила на самом деле… В любом случае её хозяин её же и убрал. Мейстер поднял на королеву взгляд, в котором читалась печаль и что-то похожее на восхищение. — Он был в ярости, Рейнира. Настоящей. Холодной. Ужасающей. Такой, какой многие не видели со времён Эйгона Завоевателя. Пальцы Рейниры бессознательно сжались на складках дорогого покрывала. Она опустила взгляд, но не от стыда, а от того, что не могла скрыть новое, мощное чувство, шевельнувшееся в её груди. Страх. Да, он был здесь, холодный и пронзительный. Но рядом с ним, словно тень, отброшенная собственным пламенем, стояло нечто иное. Нечто... почти желанное. Мрачное, сладостное удовлетворение. Эйгон защищал её, и не просто словами, не формальной расправой, а... с помощью своего дракона. И сам он превратился в дракона, который уничтожал обидчиков пламенем, что вырвалось из самой его сути. Он в дикой ярости уничтожал всех, кто мог ей навредить, кто был хоть немного виновен в том, что случилось. Потому что она, несмотря ни на что, была его. Его женой, королевой, собственностью. И это вызывало в ней уже не столько гнев, а странное, извращённое чувство безопасности. — Он... сделал это ради меня, — выдохнула она почти беззвучно, не вопрос, но утверждение. Герардис посмотрел на неё внимательнее, его мудрые глаза изучали её. Королева не пришла в ужас, гнев или замешательство. Он видел, что она наоборот испытывает что-то вроде гордости. — Возможно. Или ради ребёнка, а может — ради себя. Не мне судить. Но я скажу тебе одно, Рейнира: он выбрал свой путь и ту, кто будет с ним рядом. И теперь ты должна выбрать тоже. Она молчала, вглядываясь куда-то сквозь потолок. Затем произнесла чуть слышно, словно признаваясь себе самой: — Я боюсь его порой, мейстер. И одновременно... я чувствую, будто это пламя внутри меня — из-за него. Будто передается от его гнева. И мне страшно не только от того, на что он, оказывается, способен, но я стала бояться и себя, того, на что я стала способна рядом с ним. Какие мысли мне приходят в голову… Герардис опустил взгляд, вздохнул и слегка потрепал Рейниру по её руке. — Тогда ты не погибнешь. Потому что только тот, кто боится собственной силы, может не дать ей сжечь себя дотла и других. Он способен её контролировать. Ты можешь это контролировать. Он встал, тихо, направился к двери, но потом обернулся к королеве, улыбнувшись ей одними уголками губ. — И да, Рейнира, по всем признакам… это мальчик. — она тихо ахнула, но на её губах тоже задрожала неуверенная улыбка. — Сердце его бьётся, крепко и ровно, ты сумела его спасти. Отдыхай, пока можешь. Всё остальное придёт позже. Мейстер ушёл, оставив её наедине с собой, с растущим внутри неё будущим и с ощущением, что она уже не та, что была до отравления, до этой агонии, до встречи с Эйгоном. Она стала сильнее, и она знала, что сила Эйгона в её руках, разрушительная и страшная, которую можно будет направить против их врагов… А над замком шумел ветер, который уже пах гарью и надвигающейся войной.

***

Красный Замок вновь погрузился в свой привычный, вечный ритм: перешёптывания в коридорах, шёпот перьев в зале Совета, мягкий шорох платьев и позвякивание мечей во дворах. Но теперь всё это звучало… иначе. Словно сами камни старинных стен прислушивались, словно ветер в крытых галереях переносил не просто новости, но навевал ощутимый дух перемен. Рейнира Таргариен — ещё недавно бывшая бледной тенью, затерянная между жизнью и смертью, все меньше появлявшаяся на людях, — теперь уверенно гуляла по королевским садам. Её движения все ещё были чуть осторожны, каждый шаг выверен, но в её походке вновь уже сквозила скрытая сила, словно тело инстинктивно вспомнило, как оберегать не только себя, но и нежную, бьющуюся жизнь внутри. По бокам, в тени колоннад и за поворотами аллей, маячила стража. Теперь это была не просто стража — это были личные люди короля, его гвардия и его тени. Среди них не было ни одного лица из числа прежних. Она больше не оставалась в одиночестве. И дело было не только в постоянном присутствии гвардейцев рядом, Рейнира жила теперь в покоях Эйгона. Внутри самой цитадели мужской власти, в самом сердце замка, и замка его личной жизни. Эта необычная близость, этот нестандартный факт, вызвал не просто шепот среди людей двора. Это шокировало, кого-то даже пугало. Королева, спящая в покоях короля. Подобного ещё не бывало. Ни по страсти, ни по любви, ни по власти, или чему-то ещё, что придворные не могли постичь, но чувствовали — это из ряда вон выходящее. За эти дни, промелькнувшие после той страшной ночи, Рейнира не слышала от Эйгона ни одного грубого слова. Ни единого приказа, отданного ей сквозь зубы. Эйгон теперь не отстранялся, не избегал её взгляда, не смотрел с презрением, как прежде. Рейнира впервые видела в нём не просто своего тюремщика или пьяного развратника. В его глазах, когда он смотрел на неё, мелькало нечто новое — сложное, глубокое, едва уловимое — похожее на подобие заботы, перемешанное с собственничеством. Он наблюдал за ней. Постоянно. Словно пытался прочесть в ней то, что прежде видел в ней как в своем враге, и не находил. Он видел её сейчас не просто как королеву, но как женщину, пережившую нечто ужасное, и что-то в ней, вопреки всему, откликалось на его странную, невысказанную защиту. Эйгон был рядом, когда Герардис проверял пульс на её запястье, его тень падала на её бледную руку. Он сидел молча, когда ей подавали еду, которую обязательно кто-то пробовал перед этим. Он чуть больше доверял ей, соглашаясь с её просьбами или выбором, или делал вид. Но даже видимость доверия уже была опасным признанием в этих пропитанных интригами стенах. Не всем это нравилось. Король не прикасался к ней. Ни с тех пор, как спас, ни с тех пор, как он уложил её обессиленную в свою постель. И даже когда она впервые произнесла: «Спасибо», он только кивнул, а затем странно прочистил горло, будто ответные слова застряли внутри. Но именно в этом странном, неожиданном отказе от любых прикосновений, в этом невысказанном правиле, и заключалось нечто большее, чем в его привычной настойчивости. Это было проявление нового, непонятного для Рейниры, вида уважения или обладания. Для всех при дворе становилось все более привычным видеть их вместе: Эйгона, сидящего рядом с Рейнирой на трапезе, или их совместный выход в сад. Придворные, словно ощущая новый, невидимый стержень доверия между ними, опустив взгляды, всё чаще воспринимали их не как два противоположных полюса, а как единое целое. Слуги шептались на кухнях, что король больше не пьёт допоздна, а по вечерам сидит у камина в своих покоях и следит за тем, как королева спит. Или пишет что-то в абсолютной тишине за столом в кабинете, пока свечи догорают. Даже Отто, этот мастер интриг, ничего не говорил вслух, он замер. Привычный круг его влияния дал трещину, а его донесения — они теперь не доходили до Эйгона. И разговоры с ним стали холодными, как утренний иней. Эйгон стал… другим. Он не стал более добрым, но стал осознанным. Его побаивались, особенно после того как он устроил пытки и показательные казни. И Рейнира видела эту новую сторону в нём – неотесанную, возможно, жестокую, но теперь направленную на защиту чего-то общего, их общего выживания. Он не спрашивал Рейниру о её мыслях, но слушал, когда она начинала говорить. Иногда кивал, иногда мрачно хмурился, но не перебивал. Эйгон запомнил, кто предал её, а значит и его. И теперь их голоса были отодвинуты, как ненужная мебель, к стенам. А она — говорила. Спокойно, тихо, по сути, как женщина, которая внезапно поняла: её голос теперь звучит в самом сердце трона. Потому что он слышит, слушает, и больше не может не прислушиваться. Сегодня, в этот свежий утренний час, Рейнира вышла в сад впервые без теплой накидки. Солнце ласково коснулось её лица, и волосы вспыхнули серебром. Она с радостью ощущала силу под ногами, и силу жизни, которая в ней разгоралась. Свою. Его. Их. Слуги, проходящие мимо, кланялись ей теперь иначе. Не из прежнего страха, не из формальности, а из предчувствия, что она вернулась, и теперь Рейнира была не просто королевой по браку. Она становилась королевой по сути и слуги благоговейно смотрели на ту, ради которой король даже сжёг людей. И где-то, в тени коридоров, Элиана Бисбери наблюдала за всем этим. И улыбалась. Ядовито тонко, почти невидимо, и в этой улыбке не было ни радости, ни смирения — холодный, хищный расчёт…

***

День был неожиданно тёплым — золотистый воздух в покоях стоял почти летний, несмотря на уже ощутимое приближение осени. Сквозь высокие, прозрачные окна лился мягкий, будто медовый, свет. Шторы Рейнира попросила отодвинуть, чтобы больше открыть взгляду ласковое голубое небо. Пахло свежим пергаментом, лёгким бризом с моря и едва уловимым ароматом медового вина, что подавали сегодня к завтраку. Рейнира сидела на широком ложе, подперев спину мягкими подушками. На коленях покоился тонкий том из обширной королевской библиотеки — что-то о родословной древних валирийских домов, их взлётах и падениях. Она попросила Эйгона сказать слугам, чтобы они принесли какую-то книгу, чтобы не было так тоскливо в его отсуствие, но он сам пошел в библиотек и почему-то принёс эту книгу. Но сейчас Рейнира не читала. Глаза вроде скользили по строчкам, но не улавливали смысл, а мысли блуждали далеко. Она думала и слушала тишину, что окутала покои, упивалась ею, словно редким, драгоценным нектаром. Покои Эйгона стали для неё неожиданным убежищем. Крепостью, где, несмотря на все внешние угрозы, она чувствовала себя защищённой. И, в то же время, они оставались чем-то вроде клетки. Король редко покидал их с момента её отравления, но сегодня он ушёл на заседание Малого Совета. Без неё. Ушел впервые за эти дни, и в какой-то мере Рейнира наслаждалась уединением, а с другой стороны ей было немного тоскливо без него. И вдруг в этой непривычной тишине, нарушаемой лишь шорохом страниц книги, раздался стук. — Войдите, — произнесла она, не отрывая взгляда от книги, голос её звучал почти бесстрастно. Рейнира отстраненно подумала о том, кто бы это мог быть. Дверь отворилась мягко, без скрипа, будто сама. На пороге, словно призрак, возникла Элиана Бисбери. — Простите, Ваше Величество, — её голос звучал шелком, словно тончайшей тканью, сотканной из лести. Улыбка была аккуратной, идеально отрепетированной, ни одной лишней морщинки не дрогнуло в уголках губ. — Я… Я не хотела мешать вашему уединению. Просто принесла вот это. Как знак радости по поводу вашего выздоровления. В её руках был небольшой серебряный поднос, на нём лежал тонкий, изящный свиток, перевязанный зелёной шёлковой ленточкой, и небольшой, искусно вырезанный из лунного камня оберег в форме драконьего яйца. Рейнира приподняла бровь, её глаза сузились. Внутри неё мгновенно вспыхнула холодная настороженность, подстегнутая женской интуицией. Той, что не нуждается в словах или доказательствах. «Что ей нужно? Она не осмелилась бы просто так явиться ко мне или в королевские покои,» — пронеслось в мыслях Рейниры, но жестом она пригласила девушку войти. — Что это? — спросила она, кивком указывая на поднос. — О, Ваше Величество, это просто небольшой дар. — Элиана сделала шаг вперёд, приближаясь к ложу, подмечая все детали, которые ещё слегка выдавали слабость Рейниры. — Этот оберег… его дарят младенцам из древних валирийских родов, чтобы защитить от сглаза. Моя прабабка была из Веларионов и это осталось мне от неё, он одна из моих семейных реликвий. И преподнести его вам — большая честь! А в свитке, — Элиана осторожно развернула его, демонстрируя искусно выведенные строки, — собраны старинные молитвы и заговоры для благополучной беременности и лёгких родов. Я нашла их в старых хрониках и подумала… возможно, вам они пригодятся. Извините за дерзость, Ваше Величество, я лишь хотела выразить свою радость, что вы здоровы и чем-то помочь. Элиана произнесла эти слова с такой изумительной мягкостью, её взгляд был полон такого фальшивого участия, как у женщины, которая вроде бы искренна, и ни на что не претендует. Только оказать помощь… Только выразить участие… Только тонко дотронуться пальцами до стекла, чтобы стереть пыль, которая лишь кажется пылью. «Она играет. Но в чём состоит её игра?»— думала Рейнира, не отрывая взгляда от глаз Элианы, в которых мелькали странные тени. — Благодарю, — отозвалась Рейнира ровным голосом, но в нём прозвучал отголосок настороженности. Молчание повисло между ними, тягучее и плотное, будто между женщинами разлилось что-то вязкое, невидимое и невысказанное. — Короля нет, — заметила Элиана будто невзначай, её взгляд скользнул к креслу у окна, где обычно сидел Эйгон. — Надеюсь, его скоро отпустят с Совета. Он в последнее время… не любит расставаться с вами надолго. Ресницы Элианы на мгновение опустились, скрывая торжество от первой пущенной ядовитой стрелы, она неловко улыбнулась, будто смутившись от таких прямых слов. Рейнира не ответила, лишь слегка сжала губы. Она замечала это, да, то, что Эйгон стал проводить времени с ней гораздо больше, но не думала, что это настолько заметно и другим. Элиана как бы между прочим, все ещё со склонённой головой, заговорила более тихим голосом, медовым, как шёпот, обронённый случайно, но точно для того, чтобы его подслушали те, кому он предназначался: — Странно видеть его таким… сдержанным сейчас. Помнится, до того, как вы… появились здесь, в этих покоях, Ваше Величество, король часто навещал меня. Мы беседовали, я развлекала его музыкой, мы могли даже играть в карты… конечно, ничего такого, о чём могли бы шептаться злые языки, но… Вы отвергали его, он был так одинок… — она замолчала, будто колеблясь, её взгляд поднялся и едва заметно скользнул по Рейнире, а затем Элиана снова его опустила на свои руки. — И всё же… Потом я думала, что те дни прошли. Однако, после его именин, когда… когда он поссорился с вами, со всеми, он снова пришел. Он так нуждался в обществе той, кто его понимает тогда... Конечно, Ваше Величество, король — он прежде всего мужчина. Ему нужно внимание, ему нужно… отвлечение… и порой это бывает так… очевидно, правда? Улыбка Элианы была полна невинности и тайного понимания. В ней сквозила даже доля жалости, словно ей было жаль королеву, которой король предпочитает кого-то другого. — Но я, конечно, могу ошибаться… К тому же сейчас король от вас вовсе не отходит. Простите меня за мою… излишнюю наблюдательность. Мягкая улыбка. Вежливый поклон. Многозначительная тишина. Рейнира смотрела на неё, не моргая, и её сердце вдруг ощутило холодный болезненный укол. Эйгон что-то упоминал про Элиану, но она уже не могла точно вспомнить, что именно. «Неужели всё правда? Я ведь и правда не знала с кем он тогда был на именины, после них? Он приходил ко мне, но я была слаба или спала так часто, что не могла даже словом с ним обмолвиться… Или это просто ложь? Проклятие, я должна была догадаться, что она придёт! А если не она, то кто-то другой». Внутри зашевелился не страх, нет, а ярость. Медленная, едва уловимая в лице королевы, но не менее жаркая. Её взгляд скользнул по подносу, по тонкой зелёной ленте, которой был перевязан свиток, по матово блестящему оберегу — и остановился на глазах Элианы. «Она просто играет на моих нервах, хочет увидеть мою реакцию. И ей почти удалось, Иные её побери!» — Он не упоминал вас, — солгала Рейнира, её голос был холодным, как лёд в горном ручье. И она улыбнулась участливой и надменной улыбкой одновременно. — Ни разу. Ни хорошего, ни плохого. Элиана чуть дрогнула, её улыбка на мгновение потускнела, почти незаметно. «А она сильная... Но я уже разлила яд», — пронеслось в её мыслях. — Значит, я была неправа, Ваше Величество. Наверное, это и к лучшему, — её голос всё ещё звучал вежливо и почти искренне. — Простите за беспокойство, моя королева. Я только хотела… быть вам полезной. Надеюсь, молитвы вам действительно пригодятся. Элиана поклонилась и вышла, оставив за собой шлейф слишком сладких духов и ещё в воздухе витал другой, ядовитый шлейф. Он не обжигал сразу, но он просачивался под кожу медленно, как тонкая игла. Растущим сомнением, беспокойством. И той эмоцией, которую ни одна королева, особенно Рейнира, не должна была себе позволять — зачатком ревности. Рейнира взяла в руку лунный оберег. Повернула его в ладони и посмотрела на его гладкую поверхность, а затем аккуратно поставила его обратно на поднос. Она перевела взгляд на дверь, за которой исчезла Элиана. За дверью же, в коридоре, Элиана остановилась, и её тонкие пальцы сжались незаметно в кулак. На её лице читались и досада (ей не удалось вывести королеву на эмоции, как планировалось), и торжество. «Первый укус я сделала. Она это запомнит, и жало сомнений внутри начнет её терзать. Особенно после моего следующего шага…»

***

Солнце уже клонилось к западу, проливая сквозь высокие окна Красного Замка потоки мягкого, выцветшего золота и багрянца. Каменные стены дышали теплом, а воздух был наполнен предчувствием надвигающегося вечера. Именно в этот час лорд Корлис Веларион наконец прибыл. Стража отворила ворота перед Лордом Приливов, командующим величайшим флотом Вестероса, а также самым влиятельным союзником Рейниры в былые времена. Тем, кто знал Деймона. Знал его и любил, и ненавидел, и все же был рядом с ним и его супругой, и теперь — остался. Корлис был один из тех немногих, кто мог пройти через огонь и воду, но не погибнуть. Корлис не стал тянуть, и не направился к залу Совета, не стал ждать аудиенции у короля, а сразу поспешил к ней, к королеве. Рейнира сидела в кресле у окна, погруженная в собственные мысли. Прошло несколько дней после визита Элианы, но королева не могла выбросить слова девушки из головы. На ней было лёгкое одеяние, которое деликатно прикрывало едва заметный живот, где затаилась новая жизнь. Последние лучи солнца играли в её серебристых волосах, яркими отблесками обрамляя лицо, но глаза всё ещё оставались настороженными, словно у загнанной лани, что привыкла к постоянной угрозе. Когда дверь мягко отворилась и в проеме возник Корлис — седой, лицо словно ещё больше стало испещрено глубокими морщинами от морского ветра и горечи, но величественная осанка никуда не делась — Рейнира поднялась навстречу с радостной улыбкой. — Лорд Корлис, — проговорила она тихо, голос её дрогнул от смеси облегчения и затаённой надежды. — Ты вернулся! — Должен был вернуться раньше, — его голос звучал хрипло, в нём чувствовалась усталость долгого пути, но ещё больше глубинное, разъедающее беспокойство. — Я должен был быть здесь, Рейнира. Он подошёл к ней ближе, порывисто обнял, а потом отодвинул на расстояние вытянутой руки. Взгляд Корлиса скользил по ней, оценивая, пытаясь осознать. Он увидел её. Живую и здоровую. Не бледную тень, которую он оставлял, уезжая, не женщину на грани, а живую, с лёгким, едва заметным румянцем на щеках. И всё же… он, знавший её с детства, чувствовал, насколько близка была та черта, за которую она чуть не шагнула. — Когда я узнал, что с тобой случилось… — Корлис сглотнул, его лицо потемнело от воспоминаний и он отпустил её плечи. — Мейстер Герардис отправил ворона. Я хотел ехать в ту же ночь на лошади, не дожидаясь кораблей. Удержало только одно: боялся, что не успею и тебя уже не будет в живых, когда я прибуду. Я не смог бы этого вынести, Рейнира. Не после того, как ты осталась у меня одна… Ты же мне вместо дочери. Рейнира взглянула на него с глубокой благодарностью и любовью, её пальцы невольно, в защитном жесте, сжали ткань на животе. — Я тоже думала, что не переживу ту ночь, лорд Корлис, — честно сказала она, её голос был едва слышен. — Тот яд… Мейстер сказал, что он был как огонь, выжигающий меня изнутри. Но он… и Эйгон… — Да, — перебил Корлис, его глаза впились в её лицо. — Я слышал об этом. Мейстер Герардис написал мне всё, и я не сразу поверил. Это… мне на миг показалось, что вся история будто вырвана из хроник Эйгона Завоевателя. Он опустился на стул, тяжело, как будто весь груз его долгих лет и недавних потрясений вдруг обрушился на плечи. — Говорят, он сжёг двоих стражников. Прямо во дворе. И запытал троих слуг, чтобы найти виновных, двое умерли под пытками. Что он сам не отходил от тебя всю ту ночь и чуть не казнил и всех мейстеров. — Корлис поднял глаза на Рейниру, и в его взгляде читалось нечто большее, чем простое удивление. — Эйгон… Это действительно он? Я всё ещё не понимаю, как… как он мог так измениться? — Я сама не понимаю, — выдохнула Рейнира, её взгляд затуманился, возвращаясь в воспоминания той ночи. — Но он спас меня. Нас. Не из милосердия, а… из какого-то дикого, первобытного гнева. Такой я раньше видела только в Деймоне, когда тот тоже защищал свою семью. Я не знаю как… но Эйгон изменился. Когда я не увидела рядом с покоями хоть кого-то, я не думая направилась к нему. А дальше мне уже рассказывали как он себя вел и что делал… Корлис некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Затем медленно кивнул, его взгляд стал задумчивым. Затем он перешёл к тем новостям, которые так ждала Рейнира. — Мейстер Виман… Я всё-таки добрался до него в Орлином Гнезде незаметно для других. Я рассказал ему правду — без политических вопросов, без искажений. О том, что ты не предавала своего сына. Показал ему письмо Герардиса о том, что ты выжила чудом, и что ребёнок, которого ты носишь — не враг Эйгону III, а брат. Что в нём течёт их общая кровь. Рейнира удивлённо подняла брови, и её сердце забилось быстрее, предчувствуя что-то важное. — Он… он поверил? — Он хочет поверить. И он пообещал мне, что… будет говорить с мальчиком мягко. Не как раньше, не настраивать его на войну с тобой, впрочем, он этого особо не делал. Виман постарается не дать ему сорваться в бой опрометчиво. И может быть… может быть сможет подготовить его к встрече с тобой. Без обманов и предвзятости. Виман сказал мне: «Пока в его сердце осталась боль по матери, есть шанс. Когда останется только ненависть — уже будет поздно». Это наш единственный шанс, Рейнира, удержать драконов от самоуничтожения. Рейнира едва не заплакала от облегчения и едва сдерживаемых эмоций. Она прижала ладони ко рту, боясь даже показать робкую улыбку. Корлис посмотрел на неё долгим, почти отцовским взглядом, в котором читалась печаль о потерянном прошлом и надежда на будущее. — Но есть и плохие новости, — добавил он, и его голос помрачнел. — Великие дома не спят, и наш союз… Ваш союз с Эйгоном, все ещё под угрозой. Твоя судьба и жизнь ребёнка тоже под угрозой. Рейнира сжала губы, тоже мрачнея на глазах. Но в её взгляде зажглась упрямая решимость: она сделает все, чтобы защитить своего будущего сына. Позже, в кабинете короля, когда за окнами уже сгустились сумерки и первые звёзды робко проступили на голубом бархате неба, Корлис Веларион уже стоял напротив Эйгона. Напряжение между ними было почти осязаемо, как электричество в воздухе перед грозой. Лорд Веларион держал руки за спиной, его взгляд был прямым и все ещё недоверчивым, он не знал этого «нового» Эйгона. Король же стоял у массивного стола, уперев ладони в древнюю карту Вестероса, словно пытаясь силой воли удержать её границы. — Не думай, что я пришёл сюда, чтобы целовать тебе руки, Эйгон, — сразу сказал Корлис, отсекая любые мысли о лести. — Я здесь не ради тебя, я здесь ради неё. И ради сохранности трона. Пока этот трон стоит — я сражаюсь, когда он рухнет, то мы все рухнем вместе. И драконы, и люди. Эйгон кивнул, смерил его взглядом исподлобья. В нём был лёд, но ни тени насмешки. Он ждал, и чувствовал, что перед ним не просто старый лорд, каким Эйгон считал его ранее, но сила, способная как разрушать, так и созидать. Сила, которая есть и в Рейнире, поэтому она не зря говорила королю, что он может доверять лорду Велариону. И в этот момент Эйгон, впервые, возможно, увидел в Корлисе не просто союзника Рейниры, не врага, а мощную опору, равного партнера, чьё слово весомо и чья преданность принципам неоспорима. Его взгляд чуть смягчился. И это был взгляд короля, направленный не на старого противника, а на нового, возможно, единственного надёжного соратника. — Лорды собираются, — продолжил Корлис, его голос стал ниже, будто он произносил пророчество. — Особенно в Речных землях и в Долине. Некоторые говорят, ты слаб, раз позволил ей не просто выжить, а жить в твоих покоях, словно твоя воля угасла. Говорят, ты стал её рабом, или что она околдовала тебя. Другие, более дальновидные, признают, что ты стал умнее, объединив вашу кровь. Третьи считают, что ты подавил волю Рейниры и её нужно вырвать из твоих лап. Кто-то считает, что она сделала всё верно для того, чтобы страна не истекала кровью… Но все сходятся в одном: твой ребёнок — угроза. Не ты, не сын Рейниры от Деймона, а он. Наследник, который объединит кровь черных и зелёных, законный, неоспоримый. Корлис заметил, как скулы Эйгона напряглись и в глазах появился стальной блеск. Точно такой же он видел немного ранее во взгляде Рейниры, и это его поразило. — Поэтому они хотят посадить Эйгона III на трон. Без тебя, без неё, отодвинув в сторону вашего наследника. Они поэтому и выкрали сына Рейниры, чтобы править им. Они настраивают его против неё. А ты, велев его привести тогда на насильную коронацию Рейниры, поселил ещё больше сомнений в мальчике. Тишина окутала кабинет короля. Долгая и глухая. Только старая пергаментная карта на столе шептала под пальцами Эйгона, пока он медленно сжимал их в кулаки. Если бы он мог исправить свои ошибки! Но никому не под силу вернуть прошлое, поэтому нужно думать о будущем. — Пусть попробуют, — произнёс он наконец, его голос был низким, в нём слышалась ярость, но она несла с собой холодную, расчётливую решимость. — Пусть только попробуют тронуть Рейниру или моего ребёнка. Разделят судьбу тех, кого я сгноил в подземельях и сжёг во дворе. Корлис подошёл ближе к Эйгону, его взгляд не отрывался от глаз короля. Семеро! Он и правда изменился! Кажется, она его изменила… в лучшую сторону. Голос Корлиса стал почти заговорщицким: — Тогда мы на одной стороне и сражаемся вместе? Я и ты. За неё. За твоего наследника. За трон. И Эйгон, медленно, будто сам себе удивляясь и признавая новую, непривычную истину для себя, произнёс: — Да. Ради трона. Ради неё. Ради моего ребёнка. Ради того, что теперь стало нашим. В какой момент все так тесно переплелось и стало общей целью для тех, кто недавно был врагами? А может быть они никогда и не были врагами на самом деле?

***

В покоях короля царила идеальная тишина. За окнами завывал ветер, но мерный треск поленьев в камине заглушал вой ненастья и нарушал напряженную тишину между королём и королевой. Эйгон стоял, склонившись над огромной картой, расстеленной прямо на столе. Его взгляд скользил по нарисованным холмам, величественным замкам, королевским трактам — путям грядущей войны, что уже стучалась в ворота их владений. Он не обернулся, когда услышал за своей спиной знакомые и лёгкие шаги, словно сейчас он был где-то далеко от Королевской Гавани и даже не обратил внимания на Рейниру. — Я пойду с тобой, — произнесла она, касаясь его руки. Рейнира сказала это тихо, но её тон был исполнен непоколебимой решимости. Эйгон медленно повернул к ней голову, нахмурившись. — Куда? — На Совет, — невозмутимо ответила Рейнира, шагнув ближе к нему. — Я королева и не королева-консорт, насколько мне известно. Всё происходящее касается меня и моей жизни. Жизни нашего ребёнка… и твоей. Долгое молчание повисло в воздухе, взгляд Эйгона становился всё тяжелее, словно он взвешивал каждое её слово. — Ты едва не умерла не так давно, — холодно напомнил он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на страх. — Я не собираюсь снова держать тебя на руках и видеть твою кровь на мраморе. — Именно потому, что я чуть не умерла, я и должна быть там, — парировала Рейнира, и в её глазах вспыхнул огонёк упрямства. — Эту войну собираются начать не просто из-за трона, а из-за нас. Наш союз, наш ребёнок — это уже не только наши личные дела. Это политика, угроза, и ты это знаешь. Эйгон отвернулся, стиснув зубы. Затем медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, заговорил: — Тебя готовили править. Я это слышу очень давно и ты действительно умна. Но… это не спасло тебя от опасности, и если кто-нибудь из этих шакалов там снова начнёт думать про яд, про несчастный случай, или случайный недуг… Я не хочу, чтобы ты снова потом страдала от гнева и боли. Или… — Я не дрогнула, — мягко, но настойчиво перебила его Рейнира, коснувшись слегка его щеки ладонью. — Я выстояла, выживу и теперь. Просто позволь мне сидеть рядом с тобой. Я не прошу сейчас права говорить, просто быть. Эйгон посмотрел на неё, и в его взгляде читалось нечто большее, чем простое беспокойство. — Быть рядом, значит быть замеченной, с быть замеченной, значит влиять, хочешь ты того или нет. — Тогда пусть увидят, кто я теперь, — голос её дрогнул, но не от страха, а от глубоко затаённой боли и решимости. — Я больше не пленница, и не твоя тень. Я — мать твоего будущего наследника, и я всё ещё Таргариен. Я знаю, что кто-то из них, сидящих в этом Совете, почти лишил меня жизни. Я всегда буду помнить этот холодный мрак, эту боль, и я не позволю этому повториться. Король смотрел на неё долгие несколько мгновений, и в этом взгляде было слишком много эмоций, чтобы назвать их одним словом: смятение, восхищение, тревога, даже нежность. — Иди переоденься, — тихо сказал он, погладив её руку и опустив от своего лица, словно смирившись с неизбежным. — Совет начнётся через полчаса. Вечернее солнце пробивалось сквозь высокие окна, заливая золотым светом своды зала Малого Совета. Когда двери распахнулись, и вошли Эйгон и Рейнира, каскад солнечных лучей упал на них, окружив их словно божественным ореолом. Они шли рядом. Не как пленница и король, не просто как пара, но как… союзники. Или, по крайней мере, как те, кто научился стоять плечом к плечу, не разрушая друг друга, и бороться с общим врагом. Когда Рейнира Таргариен прошла мимо членов Совета, в платье из тёмного шёлка с зелёными вставками, что подчёркивали слегка округлившийся живот, — в зале повисла густая, почти осязаемая тишина. Все голоса смолкли. Тайланд Ланнистер подался вперёд, в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой. Отто Хайтауэр едва заметно напрягся, и его лицо стало непроницаемым. Мейстер Орвелл, словно не в силах вынести её взгляда, опустил глаза. — Ваше Величество, — выдавил Тайланд, поднимаясь. Остальные встали за ним, неохотно, но подчинившись безмолвной воле короля, который был рядом и весь его вид говорил: «Попробуйте сказать что-то против её присутствия, и вы вылетите отсюда первым». Она кивнула Тайланду и остальным, а затем села по правую руку от Эйгона. Властно и спокойно, словно всегда было так. — Война, — бросил король, сразу же ткнув пальцем в центр карты. — Мятежники в Речных землях, собирающие войска в поддержку Эйгона III. Рыцари, недовольные нашим браком с Рейнирой, тоже примыкают к этому мятежу. И, самое нелепое, эти люди называют нашего нерождённого сына бастардом. — Стоит понять, кто шепчет эти бредни, — спокойно произнесла Рейнира, и в зале воцарилась гробовая тишина. Внутри она была, правда, менее спокойна. Эти слухи напомнили ей о том, как её первые трое сыновей страдали от этого. И если тогда был повод, то сейчас никаких сомнений просто не могло быть. — Слухи, даже самые нелепые, не менее опасны, чем мечи, а иногда даже смертоноснее. — Лорд Даррон Фрей уже поднял знамя, а также Пайперы и Талли, — добавил Тайланд, пытаясь вернуть разговор в привычное русло. — Остальные речные лорды пока колеблются. — Пока, — тихо заметил Отто, в его голосе слышалось едва уловимое скрытое торжество и Эйгон бросил на него подозрительный взгляд. — Но не надолго. Рейнира же, молча выслушав, посмотрела на карту, затем подняла глаза на мужчин, сидящих за столом. — Что с лордами Долины? — спросила она, её голос был ровным, и почти холодным, но в нём звенела власть и уверенность. — Лорд Ройс из Рунного Камня и лорд Редфорт подняли знамёна, но леди Джейн Аррен… — начал было кто-то, но Рейнира перебила, потому что не хотела, чтобы весть о её старшем сыне сейчас стала темой разговора Совета: — Она колеблется, как и многие. Но колеблющегося можно склонить. Мы не можем позволить, чтобы мятеж укрепился и разросся по стране, поэтому его надо пресечь — быстро, пока не пустил новые корни. Река — это артерия Долины и Речных земель. Перережь её, и сердце государства забьётся в судорогах. Рейнира провела пальцем по реке, остановившись около земель Фреев и Талли. Тайланд прищурился, явно оценивая её слова, а Отто слегка напрягся, словно она задела больную струну. Эйгон усмехнулся, не перебивая свою супругу. Она обещала молчать, но сейчас он не хотел её останавливать, потому что она говорила разумно, и, боги, ему очень нравилось как она говорила. — Я предлагаю не ждать, и отправить гонцов в Харренхол, переговорить со Стронгом. Кажется, там долгое время находился сир Кристон Коль, значит, Стронг должен быть больше на нашей стороне? Хотя вести доходят противоположные. Если они с нами, мы продолжаем переговоры с другими лордами и укрепляемся. Если нет… Харренхол сложно разрушить, но можно поджечь драконьим пламенем. И ещё: колеблющимся рыцарским домам можно предложить дополнительные земли и титулы. Они боевая единица, и чем больше их будет на нашей стороне, тем лучше. Рейнира повернулась к Эйгону, прямо глядя на него. — Покажи, что король не только карает, но и вознаграждает за верность — и они с большей вероятностью перейдут к нам. Эйгон смотрел на неё внимательно. Рейнира чувствовала всем телом этот взгляд — тяжёлый, проникающий под самую кожу, но уже не враждебный. В нём читалось скрытое восхищение. На мгновение ей захотелось его поцеловать, прямо здесь, на глазах у всех лордов, и она удивилась этому порыву. — А Запад? — спросил Тайланд, чуть тише, его голос был полон скрытого беспокойства. — Мои кузены не все довольны… Тем, что происходит. Как и другие лорды. — Потому что боятся. Боятся потерять свои земли, боятся твоего позора, Тайланд, который повлияет на репутацию всей семьи. А другие лорды не хотят оказаться на проигравшей стороне, — беззлобно заметила Рейнира, отвлекшись от Эйгона и своих мыслей. В её голосе прозвучало сочувствие, смешанное с холодным расчётом. — Ты находишься при дворе короля, верно служишь ему. Так покажи им, что ты — не предатель, а государственный человек. Что предатели — это мятежники. Если хочешь, то я или Эйгон дадим тебе письма для остальных лордов Запада. Личное слово королевы или короля, подтверждающее твою верность и наше доверие к тебе. Эти письма будут не просто словами, это твой щит от любых обвинений, твоя гарантия чести и безопасности для тебя и твоего рода. Они докажут всем, что ты не просто служишь королю, но являешься опорой короны, и что ты несёшь нашу волю на Запад. Расскажешь тамошним лордам и своим кузенам на чьей стороне им выгоднее быть. Гордись этой миссией… или откажись — тебе решать. Рейнира таким образом решила убить двух зайцев: убрать одного из членов Совета, к которым сейчас у нее не было ни малейшего расположения. И перетянуть Западных лордов на их с Эйгоном сторону снова. Они и так были до этого на стороне зелёных, но лучше было напомнить им, особенно, если и там появились недовольные. Ланнистер опустил глаза, и это молчание было ответом, говорящим о его согласии. Рейнира знала, что Тайланд, чья репутация сейчас висела на волоске, так как на него тоже падали подозрения в отравлении Рейниры ещё с первого раза, не упустит возможности вновь обрести честь в глазах короля, своей семьи и Вестероса. Эти письма, подкреплённые авторитетом и доверием короля и королевы, сделают его верным союзником, ведь его личное благополучие теперь будет неразрывно связано с их совместным успехом. После Совета, когда почти все разошлись, Эйгон подошёл к ней. — Почему ты поручила переубедить лордов Запада именно Тайланду? — спросил он, глядя на расходившийся Совет и думая, кто ещё кроме Отто, мог быть причастен к тому, что случилось? И как вывести Отто на чистую воду? Признания слуг даже ничего не значили… Он незаметно сжал кулаки. Ему нужны были более весомые доказательства, а их у него не было. Его дед был хитрым змеем. — Потому что он родом с Западных земель и я хотела убрать его отсюда под благим предлогом. Он все же нужен нам, а ему — честь, — ответила она. — И я умею видеть страх, и умею его оборачивать в оружие. А Тайланд боится потерять все, что у него есть сейчас. Он знает, что ходит под подозрением в покушении. Эйгон долго молчал. Затем тихо сказал, и снова с ноткой восхищения: — Ты не та, что была. Ты изменилась и стала… опаснее. — Я всегда была такой, — произнесла Рейнира, чуть пожав плечами. — Просто теперь ты видишь суть, а не мой образ, навязанный тебе Отто и матерью. Кстати, о тех, кто видит… Половину этого Совета, Эйгон, следовало бы распустить. Я наблюдала за ними внимательно, за их словами, жестами. Их интересы лежат не столько в благополучии королевства, сколько в личной выгоде. Они не на твоей стороне, и уж тем более не на моей. Многие из них готовы в любой момент предать нас, если это принесёт им выгоду. Эйгон кивнул, его взгляд стал холодным и расчётливым. — Я знаю. И ты права. И я знаю, кто из них способен на это, не думай, что я только пытал слуг, пока ты была на грани жизни и смерти. И я знаю, кто стоял за твоим отравлением. Это был Отто. Рейнира вздрогнула, чуть побледнев, но её лицо осталось спокойным. — И всё же ты держишь его рядом… — Именно, — усмехнулся Эйгон. — Я держу врагов близко. И Отто… он будет страдать. Медленно. Это моё обещание тебе. Он взял её руку и поднес к губам, оставив легкий поцелуй на костяшках её пальцев. — А пока он нам тоже полезен, он думает о государстве, только в своей извращенной манере. Пусть пока думает, что тоже чем-то управляет, пусть пока считает, что находится в безопасности. Рейнира посмотрела на него, и в этом взгляде теперь было понимание. Она увидела в нём не просто короля, но хищника, который умеет ждать лучшего момента, чтобы напасть на свою жертву. Это умение продуманно атаковать, чтобы противник уже никуда не ушел. Она кивнула, улыбнувшись одними уголками губ — Как скажешь. И ушла, оставив Эйгона одного в зале, где пламя Совета скоро могло разгореться с новой силой, предвещая бурю.

***

Вечер опустился на Красный Замок, окутывая его древние стены глухим, почти звенящим безмолвием. Ужин давно закончился, придворные разошлись по своим покоям, и коридоры вновь превратились в длинные, пустые артерии дворца, где любой шепот гас быстро, словно свеча на сквозняке. Спустя неделю после первого Совета Рейнира стояла у резной двери покоев Эйгона, выпрямившись, будто на парадном пиру, хотя внутри все её мысли и чувства бились, как пойманная птица. Она волновалась так, как не волновалась в свою первую ночь с Деймоном, словно не была замужем уже не один год. Мейстер Герардис подтвердил, что все идет прекрасно и даже дал свое разрешение на то, чтобы возлечь с королём — её здоровье, по его словам, было стабильным и быть с супругом уже безопасно. Даже благословенно, если уж говорить прямо, так как у Рейниры больше не наблюдалась усталость, а огонь желания не оставлял её. И всё же, она собиралась сказать ему нечто совершенно иное. Королева хотела его спросить о Совете, поговорить о бродящих слухах и как их пресечь, а также о том, что ещё замышляет Отто. Слова уже почти выстроились в голове, готовые сорваться с губ и Рейнира повернула ручку двери. Но когда дверь распахнулась, и она увидела Эйгона — немного усталого, без короны, в полураскрытой рубахе, обнажающей сильную грудь, с бледным лицом и глазами, в которых мелькнуло что-то удивительно человеческое — эти слова исчезли, растворились в мыслях, словно дым. Он удивился её появлению, ожидая её от мейстера позже. В его взгляде не было привычной колкости, лишь тень усталости и… вопроса. Рейнира знала, что он не будет спрашивать её сейчас о том, как все прошло, Эйгон предпочитал все узнавать напрямую у Герардиса. — Я думал, что ты будешь позже, — произнес он, и в его голосе прозвучала удивительная мягкость, которая пустила сердце Рейниры вскачь: — Но если ты пришла… — Я тоже думала… но… я не…, — ответила она слишком быстро, и хотя буквально несколько моментов назад Рейнира собиралась говорить с ним о политике, сейчас она не могла почему-то связать и двух слов. Эйгон шагнул ближе, всматриваясь в её пылающее лицо. Их разделяли всего несколько шагов, несколько ударов сердца, отсчитывающих секунды нарастающего напряжения. Рейнира посмотрела на него так же — пристально, долго. И вдруг, неожиданно для себя самой, словно ведомая неизвестной силой, её рука сама потянулась и коснулась его лица. Кончики её пальцев ощутили тепло его кожи, легкую щетину, очертания сильной челюсти. В этот миг, сквозь пелену усталости и привычной враждебности, она впервые заметила, насколько он красив. Высокие скулы, идеально очерченные губы, серебряные волосы с золотым блеском, сейчас растрепанные, но лежащие все равно идеальными локонами , и эти глаза, цвета сумеречного лилового неба с золотистыми всполохами, что сейчас смотрели на неё с непривычной мягкостью… Мир вокруг словно качнулся, потеряв равновесие. Рейнира почувствовала, как внутри неё поднимается жаркая волна — не просто плотское желание, а нестерпимая, глубинная потребность в тепле, в живом контакте, что напомнило бы ей, что она не одна. Не просто мать наследника, не просто королева и не просто имя в свитках грядущей войны. Она была женщиной, измученной борьбой и одиночеством. Эйгон шагнул ещё ближе, его ладони легли на её бёдра, и она не отстранилась. В его глазах отразилось её собственное смятение, но и что-то иное — предвкушение. Её губы уже приоткрылись, чтобы произнести все же те слова, которые собиралась изначально, но вместо этого, словно заглушая голос разума, Рейнира подалась вперёд и прижалась к нему, поцеловав первой — жадно, отчаянно, будто стремясь утонуть в этом прикосновении, забыть обо всём. Эйгон замер, но всего лишь на мгновение. Он не ожидал этого от неё. Ни того, как Рейнира целовала его, ни того как ладони её скользнули под его рубашку, медленно, властно, как будто теперь она решает. Он, король, не ожидал покориться, но когда его королева сама так его поцеловала, когда её ладони коснулись его, обжигая кожу, он сдался без боя, позволяя ей делать то, что она хочет. Эйгон лишь на мгновение отстранился, его глаза встретили её горящий взгляд. — С тобой… всё будет в порядке? — прошептал он, в его голосе прозвучала искренняя легкая тревога. Рейнира кивнула, коснувшись губами его шеи, горячо шепнув в ответ. — Мейстер дал разрешение. Всё в порядке. Можешь у него сам спросить. Это было всё, что ему нужно было услышать, проверять её слова на этот раз он не стал. Эйгон позволил себе потерять голову. Он обхватил её талию, прижимая к себе, словно она была единственной опорой во всём бушующем мире. Поцелуй углубился, становясь требовательным, обжигающим. Они больше не говорили. Раздевались молча и быстро, их руки скользили по одежде друг друга, торопливо расстёгивая застёжки, пуговицы, распутывая шнуровку… ткань падала на пол бесшумно, словно шепот ночи. В этой тишине было что-то почти священное и напряженное, как натянутая тетива, готовая сорваться. Рейнира позволила себе забыться — впервые не как жертва, не как жена, выполняющая прихоти супруга, не как королева, чей долг быть в постели короля. Она была просто женщиной, которая жаждет мужчину, такое давно забытое чувство! И это потрясло её до глубины души, ведь она сама захотела Эйгона. В какой миг это изменилось? Его прикосновения были порывистыми, горячими. Он целовал её шею, плечи, спускаясь ниже, и каждое его прикосновение вызывало мурашки по коже. Рейнира слышала его прерывистое дыхание, чувствовала его горячий пульс, дрожащие касания. Эйгон, казалось, срывался, получая почти то, что всегда преследовало его во всех снах и пьяных видениях годами, — это была не просто жажда тела, это было искупление, забвение, освобождение от груза долга и ненависти. В каждом его движении читалось отчаяние человека, который наконец нашел утешение. Он вжимался в неё, словно стремясь раствориться в её теле. Он боготворил её, и только сейчас осознал это в полной мере. Когда Рейнира мягко, но уверенно опустила его спиной на постель и мягко опустилась на его член, Эйгон только выдохнул глухо, почти сдавленно, сжав пальцы на её мягких бёдрах. Семеро, она была такой горячей и влажной! Впервые — не он завоёвывал её, а подчинялся. И это подчинение не было унизительным, а будто открывало в нём дверь, о существовании которой он не знал. Он не сопротивлялся. Он позволил ей делать всё, что она хочет. Эйгон не мог вспомнить никого идеальнее её, когда его руки скользнули к её груди и Рейнира сделала первое движение. Рейнира же чувствовала, как она меняется. Она задавала сейчас ритм, она вела. Она чувствовала его дрожь под своими руками, и впервые за долгие месяцы власть вернулась в её тело — не политическая, не придворная, а инстинктивная, живая. Королева слышала, как он глухо стонет её имя, как вцепляется в её бёдра, сжимает грудь и теряет дыхание, пытается сдерживать себя, но не может. И в этой его слабости — было её торжество. Точно так же как и когда он вышел из себя, готовый убить всех за единственный волос, упавший с её головы. Он — король, коронованный дракон, готовый сжечь все вокруг дотла — дрожал под ней. И вдруг Рейнира поняла: он принадлежит ей и всегда принадлежал. Не во всех смыслах, но в этом — точно. В чувствах, в страсти, в слабости. В этом, он — её. И в миг этого осознания Эйгон рванулся к ней, впиваясь поцелуем в полураскрытые губы и их стоны смешались, как и дрожь тел. Когда всё закончилось, Эйгон не покинул её тело сразу, какое-то время он сидел, уткнувшись лбом в плечо Рейниры и тяжело дыша. Но потом он оставил на нём мягкий поцелуй, второй оставил на губах и теперь они лежали рядом, его дыхание становилось ровным, почти умиротворённым. Рейнира же смотрела в потолок, прикрыв грудь одним краем покрывала, ощущая внутри себя не только жар, но и странное, пугающее ощущение: впервые она не чувствовала угрозы рядом с ним, и не чувствовала стыда, метаний совести. Только тишину. И — впервые за долгое время — человеческую близость, которую не нужно было заслуживать или отвоёвывать. Близость, которая возникла из небытия, из искры, что вспыхнула между ними, спалив все преграды. Она повернулась к нему лицом и тихо сказала с улыбкой: — Я должна была спросить тебя совсем о другом. — Я рад, что не спросила, — так же тихо и улыбаясь ответил он, притягивая её ближе к себе, и Рейнира почувствовала, как его рука нежно касается её округлившегося живота, где покоилось их общее будущее. Рейнира чуть было не сказала ему о сыне, но сейчас, в объятиях этого внезапного, нежного сближения, все слова показались лишними. Важно было лишь это мгновение.

***

Несколько дней спустя сумерки опустились на Красный Замок, окрашивая высокие стены в медные и багряные отблески уходящего дня. В покоях Эйгона царила тишина — редкая, драгоценная. Ни шума, ни громких разговоров, ни даже привычных шагов стражи за дверями. Только равномерный треск огня в камине да мерное дыхание двух людей, что более не были ни врагами, ни пленниками друг друга. Рейнира сидела у окна, в лёгком платье из тёмного шёлка, её серебристые волосы рассыпались по плечам, точно водопад. Пальцы сжимали высокий кубок, от которого поднимался тонкий пар. Эйгон стоял у камина, повернувшись к ней боком, и во всей его фигуре угадывалось напряжение. В его лице читалась усталость, но не раздражение. Не было ни прежних насмешек, ни ледяного холода, он был словно далеко сейчас от неё своими мыслями. — Ты молчишь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, словно чувствуя его присутствие всей кожей. — Думаю, — отозвался он, его голос был глубоким, без привычной хрипотцы. — Думаю, как не сгореть, когда со всех сторон раздувают пожар. Рейнира повернула голову, посмотрела на него поверх плеча, и в её взгляде читалась та же тревога, что и в его словах. — А я думаю, как не умереть второй раз. Эйгон подошёл к ней, и его рука легла на прохладный камень подоконника, рядом с Рейнирой. Он чуть наклонился, опираясь на него и посмотрел вдаль, словно ему было тяжело делиться своей тайной. — Я не хочу умирать, — сказал он глухо, почти про себя. — Но и спрятаться не могу. Лорды Талли, Ройсы, Пайперы, Аррены… они ведут переговоры и готовят выдвижение своих войск. Они думают, что если я умру — всё развалится, и можно будет посадить на трон твоего сына. Рейнира подняла голову, её глаза встретили его взгляд — в них отражались отблески пламени. — И они правы, — ответила она спокойно, но в словах слышалась скрытая боль. — Если ты погибнешь — нас сметут. Меня убьют, чтобы убрать и твоего наследника, твою малолетнюю дочь, и даже память о твоей власти. Не вступай сейчас в бой. Ещё не время. Он усмехнулся — на этот раз горько, но беззлобно. — Ты волнуешься? — Это естественно. Я волнуюсь за трон, за ребёнка, за… — она запнулась, слова застряли в горле, потом тихо, почти шепотом, добавила: — за тебя. Он на мгновение замер, будто эти слова оглушили его. Рейнира никогда такого не говорила ему. Их общение чаще было пожеланием смерти друг другу. В глазах Эйгона мелькнула неловкость, какое-то непривычное смущение. Ему было странно вот так, по-человечески, слышать подобные слова от той, кто совсем недавно была его врагом, от той, чьей смерти он, казалось, желал. В нём боролись привычная циничность и желание бросить насмешку с внезапно проснувшимся теплом и желанием прижать её к себе. — Ты знаешь, — медленно произнёс он, его взгляд скользнул по её лицу, — когда ты пришла той ночью и поцеловала меня… я не верил, что это правда. Я ждал удара в спину или яда на губах. Рейнира чуть улыбнулась, и в этой улыбке было немного смущения, отголосок той ночи, которая изменила всё. — А вместо этого получил себя, дрожащего под моими прикосновениями? — Вместо этого получил королеву, которая знает, чего хочет. И берёт это, — его голос звучал чуть хрипло, но уже без прежней горечи. Она приблизилась к нему вплотную, словно какая-то сила притягивала её к нему, обвила руками его талию, прижалась щекой к его груди, чувствуя стук его сердца. Эйгон не отстранился, но снова замер, глядя на огонь, словно пытаясь найти в его пляшущих языках ответы на новые, непонятные чувства. Между ними витало тепло, но и некое неуловимое отторжение, словно они оба пытались убежать от того, что рождалось между ними. Он обнял её в ответ, так неловко, будто впервые. — Ты — мой муж, — прошептала Рейнира, и эти слова прозвучали непривычно, почти чуждо в стенах Красного Замка. — Кто бы мог подумать? Король хрипло и чуть сдавленно рассмеялся. Как от удара под дых, от которого перехватывает дыхание, но не от боли, а от изумления. — Мой любимый Эйгон, — добавила она уже шутливо, но её голос дрогнул, и шутка обернулась чем-то куда более глубоким и искренним. Он опустил взгляд, в котором сквозила неуверенность и, возможно, испуг — не перед ней, а перед тем, что он начал чувствовать. Рейнира видела, как меняется его дыхание, как в его взгляде появляется трещина. Трещина, сквозь которую пробивается не ярость, не похоть, а тепло, нежность, которую он так долго подавлял, потому что они никому оказались не нужны. Эйгон прошептал почти беззвучно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение: — Не говори так, если не хочешь, чтобы я в это поверил. Королева подняла голову, её губы тронула мягкая усмешка, полная вызова и нежности, вместе с оттенком неловкости. Сердце Эйгона вдруг пропустило удар, потому что ему никто и никогда не улыбался вот так. Ни мать, ни Хелейна, ни одна из шлюх или дворцовых фавориток. — А если я так и хочу? Они замолчали, их взгляды словно переплелись, как и их руки. Он сжал её сильнее в объятиях, прижимая к себе, словно спасая её и спасаясь сам от невидимой бури. — Ты думаешь… о своём сыне? — спросил он спустя минуту, глухо, почти неразличимо, меняя тему, словно пытаясь отвлечься от нахлынувших чувств. Рейнира напряглась, и в её глазах мелькнула боль. — Да. Думаю. — затем она добавила с горечью: — О том, как он слышал обо мне лживые, чужие слова. Как он, возможно, начал верить им, и… как мой родной ребёнок может стать моим врагом. — Он не предаст тебя, — ответил Эйгон, его голос прозвучал уверенно и твёрдо. — Он твой и очень любит тебя. Эйгон вспомнил, как сам разлучил их и как в глазах её сына видел такую боль и любовь, которые до сих бередили ему сердце и взывали к совести. Рейнира с ней горечью усмехнулась. — Любил. Пока я не стала твоей, пока они не стали шептать ему, что я ведьма. Ложь ранит страшнее мечей. Он прижался лбом к её лбу, и Рейнира почувствовала его тепло, его силу. — Тогда мы уничтожим всю ложь. Вместе. Я больше не отдам тебя. Никому. Она посмотрела на него с удивлением, не от самих слов, а от того, как он их произнес. Это было обещание её просто короля, а мужчины, который готов сражаться за неё и всегда быть на её стороне. — Просто будь рядом, — прошептала Рейнира, снова добавив с усмешкой. — Мой муж. Эйгон поцеловал её в волосы и подумал, что всегда бы слушал, как она произносит эти слова.

***

В вышине Орлиного Гнезда, где ветер свистел сквозь узкие бойницы, мейстер Виман прошептал тихо, про себя: — Он уже готов. И затем вложил тонко свёрнутое послание с печатью Арренов в кожаную капсулу, словно запечатывая саму судьбу. А чуть ниже каменные полы замка почти содрогались от тяжёлых шагов, которыми юный Эйгон III мерил свои покои. Он никак не мог найти себе места. В его сердце клокотало всё и сразу: острая тревога за мать, жгучая обида на несправедливость судьбы, осознание его долга, что ложился теперь на его плечи, и голод по силе, какая была у его отца, Деймона, которая могла бы всё изменить! Когда весть о покушении на мать достигла его, Эйгон хотел лететь к ней сразу же, хотел всех сжечь и хотел отомстить, обрушив на врагов гнев дракона. Но теперь, когда буря, казалось, утихла, его начали готовить к другому. Ему снова вливали в уши, что королева его предала, что у неё будет теперь другой наследник, что Эйгон ей не нужен и его приказано убрать. Эти слова говорились ему методично, терпеливо, словно юный гнев принца был неистовым оружием, которое теперь тщательно затачивали, готовя к решающему бою. И только мейстер Виман, скрыто и аккуратно, убеждал Эйгона в обратном. И уговаривал его встретиться с Рейнирой, и показал те письма, которые она написала ему из последних, и которые удалось сохранить, скрыв от перехватчиков. Принц дрогнул, когда увидел сколько боли было в её письмах. И всё же его терзали сомнения. Но он мог их развеять, увидевшись с матерью. Он любил её, и не мог просто так вырвать её из своего сердца. Ему часто вспоминались её ласковые руки, как она обнимала его и укладывала спать, как учила его летать на драконе и ругала за проступки. Эйгон, стоя у бойницы, откуда открывался вид на бескрайние, умытые ветром и дождем долины, прошептал сам себе, и слова эти были клятвой: — Если она любит меня и они обманули меня, или они причинили ей вред… я не стану ждать. В небе его дракон пропел, словно соглашаясь со своим наездником.

***

Внутри узкой, душной комнаты, искусно скрытой за стенами зала Советов, Отто Хайтауэр держал в руке письмо из тонкого, почти прозрачного пергамента. От него исходил не привычный запах чернил, а дурманящий аромат экзотических благовоний. Почерк был тонким, витиеватым, изящным — письмо без имени, но этот почерк Отто узнал бы из тысячи. Он знал, чья рука так искусно выводит эти тонкие линии. «Он слушает её. Он ей верит. Но если королева вновь проявит нестабильность — вы получите свой ключ к королю. Я буду ждать этого момента и наблюдать. Ваша Шёлковая Леди». Отто медленно провёл пальцами по краю пергамента. На нём еле уловимо отпечаталась помада — прозрачный след поцелуя. Он усмехнулся, тонко и злобно. Ни имя, ни лицо этого союзника не были официальными, никогда особо не появлялись при дворе, но Десница точно знал, откуда идут эти слова. Из шёлковых кроватей, из томных улыбок, из шёпотов в самых укромных уголках двора и города… Из губ леди Клариссы Мормонт. Её влияние в нижнем городе было неоспоримым, её сети — незримыми, но крепкими. Она была изгнана из своего благородного, северного дома, потому что слишком любила развлекаться с мужчинами, а это не пристало леди. После того, как Кларисса родила бастарда, у неё отобрали сына и отправили к Молчаливым Сёстрам в Старомест, но она сбежала по пути. И так и осела в Королевской Гавани, с удовольствием начав работать в борделе. Кларисса была знакома с Бледной Пиявкой и та, рассказала девушке об Отто. Когда Мисария переметнулась на сторону чёрных, а затем загадочно исчезла, Кларисса предложила свою помощь Деснице. И теперь она была его ушами и глазами в нижнем городе, именно она докладывала обо всех похождениях Эйгона, как он себя ведёт и о ком говорит. Её шпионы также были и в замке, о которых даже Десница не особо знал. Поэтому сеть Клариссы за эти месяцы разрослась очень сильно, что было на руку Отто. — Хорошо, — прошептал он, в его глазах блеснул хищный огонёк, когда он прочел письмо и бросил его в камин. — Играй дальше, Кларисса, ведь игра только начинается. И ещё он вспомнил про Элиану, которая ведёт наступление с другой стороны, стороны двора. Возможно, что и ей удастся отодвинуть мешающую всем королеву с пути. А тогда он позаботится о том, чтобы вернуть доверие Эйгона.

***

Лунный свет, пробиваясь сквозь облака, серебрил холодный мрамор балкона. Рейнира стояла, закутавшись в тонкий плащ, её руки осторожно, инстинктивно поглаживали округлившийся живот. Когда Эйгон подошёл, она не оглянулась — почувствовала позади его тепло, как всегда, чуть раньше звука его шагов. — Ты выглядишь… слишком задумчивой, — произнёс он, его голос был мягким, непривычно нежным, и Рейнире до сих пор хотелось ущипнуть себя, чтобы понять, что это не сон. — Не могу, как и ты, перестать думать, — ответила она со вздохом, её взгляд был устремлён в ночную даль, где мерцали огни Королевской Гавани. — Обо всём сразу. О тебе. О нас. Об этом месте. О том, что ждёт… Эйгон обнял её сзади, медленно, почти неловко, словно ещё не привык к этой спокойной близости, к этому новому, хрупкому миру, что возник между ними. Их пальцы переплелись и сомкнулись поверх её живота, их тепло смешалось. — Ты ведь хотел знать, — вдруг прошептала королева, и в её голосе зазвучала новая, тревожная нотка. — Кто это будет. Король замер, его объятия стали чуть крепче. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое. — Герардис почти уверен. По многим признакам… Это мальчик. Пауза. В ночной тишине был слышен только далекий плеск воды и глухой гомон городских улиц. Эйгон резко втянул воздух, как будто его сердце внезапно сжалось от невыносимого давления. — Сын… Она повернулась к нему лицом, их взгляды встретились, и Рейнира увидела в его глазах нечто большее, чем просто радость. Там был триумф, смешанный с почти испуганным осознанием, что всё пошло одновременно так и не так, как он планировал. Эйгон хотел наследника, но планировал его сразу забрать у неё, чтобы она тоже страдала и не могла повлиять на этого ребёнка. Он хотел использовать её, держать взаперти и оставить ей только роль королевы-узницы, чья задача только рожать наследников. Но теперь… теперь всё было иначе. Эйгон понимал, что те планы были просто желанием отомстить и сделать ей больно. Он не думал, что это желание было связано с тем, что она никогда не отвечала взаимностью на его глупые и неуклюжие попытки в юности проявить к ней любовь. Он просто не знал, как это делается, потому что Эйгона никто не любил по настоящему. И он завидовал, что отец всегда видел только Рейниру, обожал её, и не видел своих других детей. Сейчас же он ощущал себя счастливее, чем когда-либо и боялся больше, чем когда-либо. Это была не просто победа, но это была и привязанность, что пугала их обоих. — Да, сын. Наш сын, — добавила Рейнира, её голос был твёрдым, но в нём слышалась скрытая тревога. — Твой. И мой. Он опустил взгляд на её живот, словно в первый раз по-настоящему осознав, что значит этот ребёнок. Часть него, но и часть неё. Что-то общее, единственное по-настоящему общее, что их связывало. — Он будет сильным, — сказал Эйгон, немного хрипло. — Потому что ты сильная, ты выжила. Потому что ты не сломалась и спасла его. — Если бы ты не защитил нас тогда, то я бы ничего не выжила, — сказала она, и тихо добавила, глядя в ночь, где зажигались новые звёзды. — Мой король. Сердце его пропустило удар. Он посмотрел на неё, и в его глазах отразились все сложности их отношений. Впервые за долгое время он смотрел на Рейниру не с вожделением, не с яростью, не с одержимостью. С удивлением, и с чем-то, что очень напоминало страх потери. Страх этой новой, неизведанной связи, которая теперь казалась такой хрупкой и такой всеобъемлющей одновременно. Они стояли рядом, один на один с ветром, который нёс запах осени, железа… и далёкого, неведомого пепла зарождающейся войны. Но у них было то, что давало им силу противостоять даже всему миру.