В один вечер

Лондон. 1936 год. Приют для сирот Святого Иосифа. На втором этаже, в старом, скрипучем здании, полном сырости и ветхости, у окна сидел мальчик. Его звали Том. Каждый вечер, ровно после ужина, он приходил сюда — на подоконник в конце коридора, где стекло запотевало от дыхания и почти не держало тепло. Здесь было тихо, по-своему уединённо, и это место уже давно стало его личной крепостью, скрытой от глупого, шумного мира внизу. Он сидел с прямой спиной, сжав в руках книгу без обложки, которую даже не читал. Его взгляд был прикован к окну. За мутным стеклом моросил дождь — мелкий, холодный, безнадежный, такой же, как и всё в этом сером, будто забытом богом городе. На дворе бегали дети — кто-то дёргал кого-то за шарф, кто-то кричал из-за сломанной куклы. Один ребёнок толкнул другого в лужу, и тот расплакался. Всё это было одинаково отвратительно. Шум, грязь, бессмысленные ссоры. Том слышал каждое слово — у него был обострённый слух, тонко улавливающий всё вокруг, — но он даже не моргнул. Все они были одинаковы. Жалкие, глупые, ничтожные. Ни один из них не заслуживал ни его слов, ни тем более — внимания. Сегодня приехала новенькая. Он слышал, как миссис Коул говорила её имя — Эмма. Младше его, возможно, на год или два. Это не имело значения. Скорее всего, она окажется очередной обиженной на жизнь простушкой, которая будет всех задирать в попытках доказать свою силу. Или, что ещё хуже, окажется слезливой неженкой, которая будет вечно ныть и цепляться за взрослых. Такие появляются стабильно каждые два-три месяца. Их истории всегда одинаковы. Их лица — не запоминаются. Том давно научился не привязываться. Они все уходят. Или исчезают. Иногда — надолго. Он не дружил ни с кем из детей. Они казались ему… фальшивыми. В них не было ничего настоящего. Хотя… возможно, он всё же знал, что значит иметь друга. Потому что у него были друзья — змеи. Они приходили к нему в саду, в тени старого дуба, когда всё стихало и день клонился к ночи. Он звал их — и они приходили. Не ползли, как безмозглые твари, нет. Они слушали. Разговаривали с ним. Он понимал их язык. Это звучало неправдоподобно, безумно — но Том знал, что это не сон. Это было настоящим. Настоящим, как прохлада их чешуи, как тяжесть их тел, обвивающих его запястья. Они шипели, советовали, молчали, когда он был зол или грустен. Иногда он просто гладил их, чувствуя, как исчезает тревога, скапливавшаяся где-то глубоко под рёбрами. Он однажды даже попытался поделиться этим. С мальчиком, который жил в комнате по соседству. Они почти не общались — обменивались вежливыми «доброе утро» и «спокойной ночи», изредка парой слов. Но в тот день Тому показалось, что, может быть, он не один. Что, может, кто-то сможет понять. Он отвёл его на лужайку за домом, в укромный уголок, и, как всегда, позвал змей. Змея пришла почти сразу — старая, с изумрудными глазами и лёгким рубцом на боку. Том улыбнулся ей и обернулся к мальчику, надеясь увидеть удивление или восхищение. Но вместо этого — ужас. Мальчик закричал, схватил камень и, не колеблясь, с силой ударил по змее. Её тело содрогнулось, и она жалобно зашипела, обмякнув у ног Тома. Том рванулся вперёд, прижал её к себе, прижав ладонь к ране. Он не плакал. Никогда. Но в тот миг что-то внутри него треснуло. Он спас змею. Перевязал рану, подкармливал её несколько дней, пока она не стала снова двигаться. А мальчик… Мальчик рассказал всем, что Том — колдун. Что он призывает змей заклинаниями. Что он злобный. Опасный. Несчастные идиоты сразу же поверили. Том не защищался. Он не видел смысла. А через несколько дней тот мальчишка упал со скалы у старой дороги. Говорят, это был несчастный случай. Он выжил, но сломал обе ноги и руку. Чудом остался жив. Том не прикасался к нему. Он даже не был рядом в тот день. Но где-то в глубине — знал. Это была… справедливость. Или карма. Или, может быть, сама сила, живущая в нём, решила отомстить. Он давно подозревал, что с ним что-то не так. Сначала — это были просто ощущения. Странные, едва уловимые. Он мог смотреть на человека и будто… слышать в нём что-то большее. Слабость. Гнев. Зависть. Тайные желания, от которых взрослые и сами бы отвернулись, если бы могли. Он чувствовал это, как будто мог прикоснуться к самой сути человека, вытащить её наружу — и сжать до хруста. Он знал, как сделать больно. Не кулаком. Не словом. Глубже. Он знал, где надавить, чтобы обнажить самое уязвимое. И знал, как это использовать. Он мог заставить людей делать то, что хотел. Иногда — взглядом. Иногда — просто приказом. А иногда… достаточно было представить, чего он хочет, — и это случалось. Сами собой открывались двери. Летали вещи. Ломались предметы. А однажды даже загорелась занавеска в комнате, где его заперли за драку. Он не прикасался к спичкам. И не испугался. Он никогда не боялся того, что мог делать. Потому что чувствовал: всё это — правильно. Это не аномалия. Это не «плохое поведение», как говорили взрослые. Это — сила. И она принадлежала ему. Он был особенным. Он не был как они. Не как эти плачущие дети, цепляющиеся за одеяла и пустые надежды. Не как воспитатели, с их фальшивыми улыбками и страхом в глазах, когда он молчал дольше обычного. Он был больше. Но за эту силу он поплатился одиночеством. Ну и пусть — не то чтобы он хотел бы общаться с такими жалкими людьми. Был обычный вечер. Все уже ложились спать, и Том, закончив кормить своих друзей, возвращался в свою комнату. Многие уже спали, а воспитательницы гоняли тех, кто не лёг. Том зашёл в свою комнату и запер дверь. Ровно в час ночи он собирался пойти на чердак, чтобы побыть наедине и записать в дневнике сегодняшний день. Он хранил дневник там, потому что воспитатели постоянно устраивали проверки в комнатах, и его могли прочитать и выбросить. А на чердак никто не заходил — никому не были интересны сломанные стулья и старые мётлы. К тому же, Том сделал тайник под полом, так что никто его точно не найдёт. Вскоре все легли спать, и даже воспитателей не было слышно. Том быстро вышел, запер за собой дверь и быстрым шагом направился к чердаку. Уже у лестницы он почувствовал неладное. Дверь была приоткрыта, а из помещения исходил какой-то странный свет. Когда он вошёл, он замер. Спиной к нему, на полу, сидела девочка. Он видел её впервые. Видимо, это и была новенькая — та, что приехала сегодня днём. Но Тома удивило вовсе не то, что она не спит в такой поздний час, и не то, что смогла пробраться на чердак, а нечто совершенно иное. Она сидела, согнув колени, а вокруг неё плавали бумажные журавлики. Девочка напевала какую-то песенку и хлопала в ладоши, а журавлики кружились, меняя направление в такт её голосу. А странное свечение на потолке оказалось чем-то поистине удивительным — оно напоминало северное сияние, которое Том видел только в книгах. Том быстро шмыгнул за колонну, что стояла рядом с дверью. Его сердце стучало с такой силой, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди. Он был в таком сильном восторге от увиденного, что едва сдерживался, чтобы не шагнуть вперёд, не подойти к ней. Он даже не заметил, как пролетело полчаса. Всё это время он не отрывал взгляда от девочки и ни разу не прикоснулся к своему дневнику, ради которого, собственно, и пришёл сюда. Она продолжала напевать, хлопать в ладоши, и журавлики подчинялись ритму её песни, словно заколдованные. Потом она встала, подошла к небольшой шкатулке, которую до этого Том не заметил. Открыла её — и все журавлики один за другим залетели внутрь. Девочка тихо хихикнула, будто довольная собой, и, весело подпрыгивая, быстро спустилась по лестнице, прикрыв за собой дверь чердака. В ту же секунду, как она исчезла за поворотом, свечение на потолке погасло. Будто и не было его вовсе. Том остался сидеть за колонной. Он не мог пошевелиться. Руки дрожали, дыхание было неровным, а сердце всё ещё бешено колотилось, отзываясь во всём теле. Он чувствовал, как мурашки ползут по спине, как в груди разгорается странное, непривычное волнение — что-то среднее между восхищением и смятением. Прошло ещё несколько минут, прежде чем он пришёл в себя. Затем молниеносно встал, отряхнулся, вытащил из-под пола свой дневник и с жадностью начал писать. Он исписал три страницы. Каждое слово — о ней. Кто она? Как она это сделала? Это фокус? Или настоящее волшебство? Может, это был сон? Она ведьма? Она… такая же, как я? Эти вопросы крутились в голове бесконечно. Он не мог остановиться. Рука сама выводила строки. Впервые ему не нужно было подбирать слова — они срывались с мыслей, будто рвались наружу. Наконец, он отложил перо, аккуратно спрятал дневник обратно в тайник и вышел. Тихо, стараясь не разбудить никого, он вернулся в свою комнату. Однако, сколько бы он ни ворочался, сна так и не пришло. Под веками всё ещё плавали цвета её света, в ушах звучала странная песенка, а перед глазами стояла она — с шкатулкой в руках, со смехом на губах и с таинственным сиянием вокруг. И впервые за всю свою жизнь Том почувствовал, что… возможно, он не один.