Глава 3

Сегодня всё должно измениться. Один рейс. Один маршрут. Один самолет. Она — в центре салона, окружённая чужими и случайными взглядами. Он — в самом хвосте. Так всегда. Он за ней — по жизни, по следу, по сердцу. Она — как будто впереди, но всё также внутри него.  Они чувствовали друг друга. Сквозь металл, через воздух. Это была не просто случайность. Это — судьба. Или ритуал? Возможно.. Желанно. Они покинули зябкий, серый Петербург, и ступили на колючий, каменный асфальт Москвы. Этот город не прижимает к сердцу — он бросает вызов. Без жалости, без помощи..  У каждого — свой вектор. Победа с привкусом гордости или любовь с оттенком раскаяния?  Неважно. В этой битве — никто не уступит. Ни шагом. Ни взглядом. Ни вздохом. Они разъехались по заранее подготовленным номерам в отеле. Всё по сценарию. Всё — под контролем. Кроме одного: их. Их прошлое, их связь, их незажившее «тогда». Никто не подготовил их к тому, что придётся жить под одной крышей. Бывшие. Непрощённые. Незабытые. Готовы ли они к встрече, от которой хотелось бы бежать?.. Смеркалось. Город затягивало вечерней пеленой, прохладной, как шёпот предчувствия. Ангелина посмотрела на часы — 17:10. Через двадцать минут — грим. Камеры. Свет. Лица. Искусство. А искусство не любит суеты. Искусство требует тишины. Уважения. И времени. Опаздывать нельзя. Особняк Стахеевского — как раскалённый котёл. Фанаты. Истерика. Любовь на взрыд. Кто-то кричит её имя, кто-то рыдает от радости, что видит её живьём. — АНГЕЛИНА, МЫ ВАС ЛЮБИМ! ВЫ ЛУЧШАЯ! Она смутилась. Немного. Улыбка — теплая, но короткая. Любовь толпы — не спасение. Это топливо. Сила. Сила, чтобы не сломаться. Чтобы дойти до конца. Она поправила ремешок на плече, взяла сумки из багажника такси и вошла в распахнутые двери особняка. Они как будто знали: она — последняя. И самая нужная. Он ждал её. Как и остальные. Но по-своему. И тут… запах. Резкий, вызывающий. «Блядские духи». Он специально. Постарался.  Нет. Не сейчас. Ангелина не позволит себе дрогнуть. Ни бесовод, ни его провокации не собьют её с пути. Она шла сюда слишком долго, чтобы позволить ему это разрушить. Он почувствовал. Взрывом. Током. Пульсом под кожей. Как можно не почувствовать её?. Цок. Цок. Цок.  Каблуки. Равномерно. Уверенно. Как удары по его самоконтролю. Каждый её шаг — резко, точно. В солнечное сплетение. Она приближалась. Все обернулись. Тишина. После её пощёчины на финале 24 сезона — никто не сомневался. Они были из одной породы. Из одной боли. Из одной крови. Из одной плоти. Она вошла. Как всегда: осанка прямая, взгляд холодный, улыбка — тонкая, будто вырезанная лезвием. Влад кинулся к ней, помогая с сумками: — Ангелина, да вы шо!.. Шикарная бабонька не должна таскать такие тяжести! — Как так получилось, а, Левин? — подъебал с усмешкой Череватый. Ангелина сделала вид что не услышала. Знала что у Череватого язык как помело, не упустит момента пиздануть хуйню. Левин промолчал. Отвернулся. Но в лице — напряжение. Челюсти сжались. Желваки будто вырезались под кожей. Он сдерживал зверя. Не хотел начинать с кулаков. Но был на грани. «И этого долбаеба придется терпеть весь год…» — пронеслось в голове у Максима. 20:03. СНЯТО. Первый съёмочный день — позади. Но нервы — не отпустили. Тело устало, а сердце — щемит. Все разошлись. В гримёрку. В самих себя. Кроме неё. Ангелина вышла на воздух. Ей нужно было небо. И одиночество. Колдовка обошла здание. Там, где не достанет никто. Ни фанаты. Ни камеры. Ни он. Где тихо. Где темно. Где можно сказать правду — и никто не услышит. — Блядь такая… — выдохнула она, не то с досадой, не то со злостью. — Не «блядь», а Максим Николаевич, — раздался голос. Ровный. Непрошеный. Узнаваемый до дрожи. Она резко обернулась. Он стоял в полумраке. Тень. Лёгкая усмешка. Сигарета тлеет, взгляд сверлит. — Я называю вещи своими именами, — отрезала она. — О как! Ангелина Юрьевна у нас теперь правдоруб, — ухмыльнувшись произнёс он. — Это что получается… всем — горькую правду, а себе — сладкую ложь? Он медленно приближался. Шаг. Ещё шаг. Глаза в глаза. Без пощады. Не моргая. Не отступая. — Неприступная. Стальная. Гордая. Ты делаешь вид, что меня нет. Что ты выше. Что тебе не нужен никто. Он подошёл вплотную. Тепло его тела — рядом. Рядом настолько, что трудно дышать. Он наклонился. Губы почти коснулись уха. Голос стал шёпотом. Хриплым. Опасным. — А душенька-то дрогнула... в ночь моего ритуала. Она закрыла глаза. Вспышка. Воспоминание. Сердце — в клочья. Та ночь. Та, где всё внутри горело. Где она думала, что победила — но лишь на полчаса. Всего тридцать минут. Пока не началось. Сначала — покалывание. Потом — жар. Потом... Тяга к нему. Дикая. Неудержимая. Мерзко-желанная. — Сучий потрох!!! — заорала Изосимова, вскакивая с места. Голос — в потолок, в стену, в пустоту. — Добился своего!!! Её руки срывали всё: свечи, амулеты, чашки — всё летело в стены, грохотало, разбивалось, как она сама. — Северное колдовство четвёртого, мать его, разряда! — истерично выдохнула. — Его же хуй отменишь и перекроешь!!! Она билась до зари. Искала способ отменить всё. Вспоминала каждый его звук. Каждое касание на расстоянии. Не выдержала. Вырубилась под утро. Не заснула — сломалась. ** Распахнула глаза. Холод внутри. Пронзительный. Режущий. Сознание накрыло волной. Он слишком рядом. Снова. Ангелина резко оттолкнула его от себя — с отвращением, с болью, с любовью, спрятанной под слоем яда. — Смотрю, ты соскучился по пиздюлям?.. — сорвалось с уст. Сухо. Язвительно. Как плевок. — Ещё раз подойдёшь — въебу. Чтоб зашатало. Провела рукой по волосам. Внутри всё горело. Она пыталась вернуть контроль. Не над ним — над собой. — Какие ритуалы?.. Всё? Добухался? Алкашня и маг-импотент в одном флаконе.. Он склонил голову, как зверь, которому бросили вызов. В глазах — блеск. Тот самый. Жгучий. Угрожающий. Притягательный. — Как изобретательно, — тихо, почти ласково, но сквозь сжатые зубы. — Сама придумала или кто подсказал? Её злость — как бензин. А он - спичка. Он чувствовал её ярость не как угрозу, а как зов. Каждое слово, брошенное с ненавистью, — как пощёчина, от которой хочется поцелуя. — Ты… — она встала ближе, губы дрожат, голос срывается. — Ты когда последний раз то свою рожу в зеркале видел?! На лбу всё высечено. Ты и как веретник - хуйня. Ты как и чернокнижник - хуйня блять. И как мужик - хуйня. С маленькой буквы. Левин резко схватил её за руку — больно, намеренно. Прижал к себе. Грудь к груди. Сердце в сердце. — Ты мать говори, — выдохнул, — да не заговаривайся. За базар отвечать придётся. -Красивая мордашка не будет спасать вечно. Он опустил взгляд. На её губы. Такие знакомые. Манящие. Свои. Три года. Три, блядь сука, года. Каждый день — с ними на уме. Она дёрнулась. Но не вырвалась. Смотрела прямо. В упор. Глаза в глаза. Изумруд с искрами, горящий пепел. — Ты решил, что я тебя боюсь? Она вдруг засмеялась. Неестественно. Надрывно. Как нервный срыв.. Он замер. Мурашки по позвоночнику. Но руку не отпустил. — Псина ты безродная. Понятно? — прошипела. А потом резко притянула его за шею свободной рукой. Губы — у уха. Дыхание — горячее, пронзительное. — А поводок-то у меня в руках. И ты это знаешь. Всегда знал. Ответ. Сыграно. Он думает, что всё контролирует? А она — уже на три шага впереди. Всегда была. Их тела — в миллиметрах. Головы — в хаосе. Слова — как оружие. Но под всем этим: желание. Голод. Любовь, перепачканная грязью и временем. И пока они ругались — их души признавались. Громко, но беззвучно. Воздух дрожал. Он разглядывал её. Снизу вверх. Изнутри. Так, будто хотел вырвать из неё всю правду. То, что она прятала в себе слишком долго. Колдун не шелохнулся. Словно каждое её слово — не рана, а выстрел адреналина. Он смотрел на своего Ангела, сжав зубы. Рука всё ещё на её запястье. Сильная. Неотпускающая. И в этом касании было всё: ненависть, отчаяние, похоть, голод… и то, чего они оба боялись — чувство.  — Хозяйка значит.. твою мать  — тихо сказал он. — Ты поводок держишь? А я вцепился в него. Зубами. Я тебя слышу по запаху ветра. По еле слышному цоку твоих каблуков. По тому, как ты дышишь, когда рядом. Он чуть наклонился, почти дотронулся носом до её щеки. Она замерла. Всё внутри сжалось в точку. Как перед взрывом. — Ты дрожишь, — прошептал. — Я чувствую. Знаю.. Хочешь, чтоб я сорвал с тебя всё, что защищает. И ты знаешь — я могу. — Отпусти блять, — ответила она задыхаясь в собственных словах.  Он сделал шаг ближе. Её спина — к стене Стахеевского здания. Левин прижал её своим весом. Рядом — ничего. Ни света, ни спасения. Только он. И всё то, что она так отчаянно пыталась похоронить в себе. — Ты пришла сюда не за шоу. Не за славой. Ты знала, что я буду. Тебя тянет. Меня — ломает. Ты хотела доказать, что сильнее. Но, чёрт возьми, Геля… — он сглотнул, глядя в её глаза, — мы оба горим. Не отрицай. Сердце билось в висках. Она смотрела в его лицо. И видела — там не осталось защиты. Ни бравады. Ни злости. Только правда. Только двое — в аду, который они сами создали. Она вырвала руку. С усилием. С болью. Будто отрывая часть себя. Оттолкнула его. — Пошел к чёрту… — прошептала. Голос сорвался. Она отвернулась. Глубоко вдохнула. Пальцы дрожали. Мысли спутались. Как яд. Как песок в лёгких. Она чувствовала — и задыхалась. Она хотела быть с ним — и ненавидела себя за это. Но признаться - значит принять поражение. Нет. Она не проиграет. Она здесь за победой.  Он молчал. Ни звука. Потому что понимал: скажет сейчас хоть ещё одно слово — и всё рухнет. Он тоже. Изосимова медленно пошла прочь. Каждый шаг — как нож по внутренностям. Он не двигался. Он смотрел, как она уходит.  Шаг. Ещё. Тень от её тела скользнула по стене, как напоминание: в этой жизни есть вещи сильнее желаний. Сильнее силы. Сильнее любви. Он закрыл глаза. И слышал в тишине только её дыхание — уходящее, исчезающее, но всё ещё живущее в нём. Геля горела. Но гореть — не значит остаться.