Глава 4

Ускоренный шаг. Почти бег. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать вместо неё. Ангелина уходила. Не потому что хотела — потому что иначе нельзя. Потому что разум орал внутри: уходи, живой останешься. Гримерка встретила её пустотой и запахом пудры. В растерянности, почти вслепую, она начала скидывать вещи в сумку. Руки дрожали. Пальцы не слушались. Слёзы уже собирались выйти наружу. Но она проглотила их. Проглотила вместе с тем, что ещё оставалось в горле: болью, невозможностью. Все уехали. Остался лишь он. Череватый. Стоял в углу, вжавшись в телефон, лениво листая инстаграм. Машина не завелась. Ждал жену. Ангелина почувствовала, что он рядом, ещё до того, как он подошёл. — Бабонька?.. — голос был тихим. Почти трепетным. Касание — лёгким. Осторожным. Почти заботливым. Он дотронулся до плеча — и она вздрогнула всем телом. — Всё в порядке?.. Несмотря на привычную манеру говорить с ней шуточно, Влад был искренен. В его голосе не было фальши. Только тревога. И щепотка доброты. Он не привык видеть Ангелину такой. Сломленной. Уязвимой. — Владик?.. — растерянно, с лёгким испугом, словно очнувшись. Она переводила взгляд с него на зеркало, будто пытаясь понять: что он тут делает, и кто она теперь в его глазах? — Машина капризничает. Шото щёлкнуло — и встала, зараза. Жду Лену. — он пожал плечами. — Понятно… — коротко. Сухо. Отсечённо. Она не хотела говорить. Ни с ним, ни с собой. Но он не отставал. — Бабонька, я ж вижу… Шото не так. Скажи хоть слово. — Ну ты и фантазёр, Владюша… — выдавила из себя улыбку, натянутую, как маска на сломанное лицо. — Просто… устала. Бывает. — Так может, подвезти тебя до отеля? — Не нужно. За мной сейчас заедут. Она проскользнула мимо него, не дав времени на возражения. Почти убежала. …Никто за ней не приедет. Не позвонит. Не ждёт. Не ищет. Она — одна. В этом городе, в этом теле, в этой проклятой жизни. Слова «за мной сейчас заедут»  — лишь повод. Защитная отговорка. Чтобы спастись от взгляда, который увидел её настоящую. Увидел слабость. А этого она позволить не могла. Никому. Выйдя за территорию особняка, она пошла прочь. Куда — неважно. Главное — дальше. Только бы дышать. Только бы не вспоминать. Пустая ночная Москва развернулась перед ней, как сцена после спектакля. Мёртвый свет фонарей. Бессмысленный шум города. Ангелина остановилась. Оглянулась. Убедилась, что одна. Поставила сумки. И… сорвалась. Слёзы катились по щекам — не криком, не истерикой, а тихим, удушающим плачем. Беззвучным. Горьким. Она устала. До дрожи. До судорог. Устала быть сильной, быть первой, быть воином. Крылья, что несли её последние годы, больше не держали. Надломились. Теперь они тянули вниз, к земле, к пустоте. Смерть — в эту минуту — казалась не страхом, а облегчением. Прощением. Как будто только она могла подарить то, чего Ангелине так не хватало: покой. — Ну сколько можно? — прошептала она в ночь. — Сколько можно рвать меня на куски?.. Где этот проклятый хэппи-энд, который обещают страдающим? Где он, если всё, что она получает — это новые испытания и старые раны? Её жизнь — как цитата из дешёвого мотивационного плаката: "Всё, что не убивает — делает сильнее." Но что, если она уже не хочет быть сильной? Лучше бы убило нахуй. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Как солдат. Как женщина, которую никто не спасёт. Подняла сумки. Медленно. Сил не было. Ни на гнев. Ни на свет. Ни на себя. И вдруг… Её взгляд упал на бар, спрятанный в переулке. Табличка мигала неровно, как дыхание. Алкоголь — то, чего она всегда сторонилась. Презирала. Но сейчас — это был не яд. Это было забвение. Выпить. Просто перестать чувствовать. Хоть на ночь. Хоть на миг. И она пошла туда. Туда, где можно было не быть собой. Где можно было просто исчезнуть — на дне стакана. На дне себя… Бар встретил её, как обнимает змея: тепло, плотно, но с ощущением опасности. Обволакивал, как любовник с плохими намерениями: скользко, сладко. Полумрак лизал кожу, джаз царапал нервы. Воздух тягучий, будто пропитан чужими признаниями и раздавленными мечтами. Ангелина села в угол. Подальше от музыки. От людей. От возможных взглядов. Сжала бокал как гранату — только бы не взорваться. Первый глоток — как ожёг. Второй — как прощение. Третий — как ложь: “Тебе уже легче”. «Гори, но не чувствуй» — будто шептал алкоголь. И она слушалась. С каждым глотком — реальность становилась чуть тише, чуть размытей. Алкоголь разносился по венам, как бешеная река, смывая остатки гордости и памяти. Он был везде. Он — в каждом глотке, в каждой дрожи рук, в каждом ебаном звуке саксофона. Но всё равно — он был внутри. Он. Его голос. Его глаза. Его руки. Нахлынуло. Так, как накрывает волна в шторм: с хрустом в рёбрах и пустотой в лёгких. Она вспомнила его взгляд. Тот, от которого бежала. Гневный, влюблённый, жадный, растерянный. Вспомнила, как держал её за руку — сильно. Почти с мольбой. Как будто она — единственная живая в его мёртвом мире. И как ей хотелось остаться. Остаться — и рвать. Целовать. Бить. Проживать. Прощать. С ним. С этим проклятым, безумным, нужным до боли мужчиной. Но… — Нельзя. Она снова шепнула это в стакан. Словно в молитву. Нельзя, потому что рядом с ним теряет контроль. Потому что любовь их — как война: красивая, но сжигающая дотла. Она сделала ещё глоток. Слёзы снова стояли в глазах, но не капали. Она держалась. Ещё чуть-чуть.. И тут — к ней подошёл кто-то. Кто-то не он. Пахнул перегаром, предложил выпить, сказал что-то про “глаза как у актрисы”. — Съеби, — прошептала Ангелина, не повернув головы. Тихо. Угрожающе. Красиво. Как если бы королева казнила взглядом. Не из злости. Из пустоты. Он что-то пробормотал, ушёл. Она даже не слышала. Смотрела в стену. И в голове звучал его голос. «Ты ведь знаешь, что ты — моя». Да. Она знала. Но сейчас — ей просто хотелось забыть. На этот вечер. На эту ночь. Хоть ненадолго — перестать быть собой. Второй бокал. Третий. Мир размазался, как тушь под глазами. Голова опустилась на стол. Слёзы впитывались в дерево. Тихо. Как кровь. Как вина Словно умирающая птица, сложившая крылья. Бармен что-то говорил — она не слышала. Мир стал далёким. Невесомым. Словно она снова улетела. Но уже не к нему. А в никуда. И, может быть, это и было её настоящим спасением. Потому что боль — наконец-то замолчала. И вдруг — огонь. Не нежный. Яростный. Сумасшедший. Она вскочила. Как в бреду. Как на суд. Как ведьма на костре. Метнулась к бару, расшвыривая всех, кто не успел среагировать. — БУТЫЛКУ, БЛЯТЬ!! Бармен чуть не поперхнулся воздухом. — НЕ СЛЫШАЛ, ЧТО ЛИ?! БУТЫЛКУ!!  Вынув из-под стола целую бутылку виски, мужчина моментально отдал ей, боясь вызвать агрессию похуже. Урвав бутылку, Ангелина запихнула её в сумку и побрела к выходу.  На улицу она вышла. Нет. Выперлась. Как танк. Ветер сразу дал по щам, как строгая мать с похмелья: «А ну иди домой, идиотка». И Ангелина шла. Шатаясь из стороны в сторону. Гордо. Торжественно. Каблук цеплялся за каждую плитку, а в сумке, рядом с кошельком и талисманом на успех, гремела бутылка виски — её святыня этого вечера. -Ах ты ж... пидрила блять... — бубнила Ангелина, шаря по карманам. — Телефон... Где, мать его, телефон?! Нашла. Разблокировала. Левин. Вызов. — А ну давай, давай, не очкуй, отвечай —  пробурчала она, слушая гудки. — зассал что ли.. — Гудок... гудок... гудок... — МАКСИИИИМ!!! — взревела она в трубку так, что у проходящего мимо мужчины от испуга из рук выпала шаурма — ТЫ ГДЕ, СВОЛОЧЬ?! СДОХ ЧТО ЛИ?! СДОХ МАКСИМ ДА И ХУЙ С НИМ!!! ХОРОШО, ЕСЛИ ДА!! ЕСЛИ НЕТ — ПРИЕДУ И ДОБЬЮ САМА!! Она ткнула пальцем по экрану, нажимая "вызов повторно". С третьего раза вызов сбросился — и это её бесконечно унизило. — Ооо, вот это вечер... — прошипела она, — ведьма звонит бывшему хуесосу. И ведь верит, что тот ответит. Красота! Она хохотнула, хрюкнула, потом зарыдала. И снова хохотнула — теперь уже как проклятие. Такси подвезло её к отелю. Водитель даже не стал ждать оплаты — просто перекрестился и уехал. Ангелина вывалилась из машины как легенда. Одна туфля — на ноге, вторая — в руке. Волосы — в стиле «ураган имени твоей бывшей». Сумка — как мешок с осколками жизни. Но главное — бутылка была при ней. Не предала. На ресепшене администратор посмотрела на неё как на приведение. Девушка была мягко говоря в ахуе.. — Карточку? — деловито. — У меня не карточка. У меня миссия, поняла?! — выкрикнула Ангелина и вырвала у девушки ключ-карту, как флаг у противника. — Я женщина на краю, и ты первая, кто это увидел, поздравляю! Она ввалилась в лифт, прислонилась к стене. — Кострома... Кострома.. Государыня моя... — бормотала она себе под нос. И тут — дверь. Коридор. И он. Максим. У её номера. Как дух из прошлого. Кожаная куртка. Телефон в руке. Увидев пропущенные вызовы от Ангелины, он подумал что случилось что-то серьёзное. Незамедлительно пошел к её номеру и стучался в дверь. Хули выперся? — спросила она. — Не ожидал, да? — Ангелина Юрьевна.. И это я, значит, алкаш? — выдохнул он с усмешкой, делая полшага назад. — Я просветлённая! — гордо подняла подбородок. - Просто у меня просветление через жопу пошло.. Пошатнулась и облокотилась о стену. — А ты... ты как стоял тут с холодной рожей, так и стоишь... обелиск бездушия. Она качнулась вперёд, намереваясь кинуться к нему, растопить лёд, как в кино — красиво, трагично, с надрывом. Но реальность оказалась... честнее. — Ща как в обморок от любви… — прошептала она, и… шаг, ещё шаг — и всё. Нога не попала в туфлю, каблук повёл в сторону, сумка потянула вниз — и Ангелина с грохотом рухнула прямо посреди ковровой дорожки коридора.  — ВСЁ ПОД КОНТРОЛЕМ!! - заорала Изосимова. Бутылка в сумке издала предсмертный хруст. — Мать твою... — донеслось из-под неё глухо. — Вот это любовь... с размаху, с прикладом… Максим рванул к ней, в два шага оказался рядом, присел. — Ты в порядке?! — схватился за её локоть, пытаясь помочь ей подняться. — Да я летаю вообще... в душе. Только тело подводит. — Она закинула назад растрёпанные волосы и попыталась сама встать, но пошатнулась и... ухватилась за первое, что попалось под руку. Это оказался его ремень. Штаны. — Ой... — она прищурилась, зависнув с ухмылкой, одной рукой держась за ремень, другой — упираясь в пол. Максим инстинктивно перехватил пояс, спасая штаны от публичной казни. — Да чего ты? От кого прячемся, милок? — хохотнула она, задыхаясь от смеха. — Я там ничего нового не увижу, честное ведьминское... — Господи, Геля... Ты невозможная.  — А ты — подозрительно надёжный. — ответила она. — Смотри, штанцы спас, меня поднимаешь. Муж мечты, ёпта... Ни дать, ни взять.. — Ну ты хоть бы на свидание позвала для начала.. — Он покачал головой, но смех сорвался и с его губ — слишком нелепо, слишком по-настоящему. Он подхватил её аккуратно, под локоть, бережно, будто боялся сломать. — Вставай, просветленная, — сказал тихо, уже не пытаясь сдержать улыбку. Алкоголь давил ведьме на сознание, но вместо отключки — дал огонь. Не такого эффекта ожидалось.. Она встала. Неуклюже, как кот после наркоза. Прижавшись к нему — грудью, бедрами, головой. — Ты... очень удобный, знаешь? Как подушка безопасности, такая стабильная поверхность.. — хихикнула, вдыхая запах куртки. — Ты меня спасаешь получается..  Максим застыл. Одним плечом — к стене, вторым — поддерживает богиню хаоса, ведьму с градусом, что может испепелить взглядом… — Ангелина, — выдохнул он, — ты пьяная в жопу. — Нихуя себе, чё правда?! - Она сделала драматически округлённые глаза, едва не уронив сумку. — А я думала, это тут отель так шатается. Он потянулся, чтобы удержать её. Она потянулась в ответ. Прямо за ремень. За пряжку. — Ну-ка, стой, не дёргайся… Ты хули так вызывающе напялился? Что это мы тут такое прячем?.. — сверкнула глазами, будто только что раскопала тайник — О, Максимка, да у тебя тут... секретики! От меня не должно быть никаких секретов! - сказала ведьма, попытавшись сломать ремень.  Он в панике подхватил штаны: — Ангелина! — А чё ты? Боишься, да? — она хихикнула и, пошатываясь, нависла над ним, будто собиралась допрашивать с пристрастием. Хриплый смешок. Запах её перегара. — Я ж… всё уже видела, напомнить? В аду. В том самом. Где ты шептал мне на ухо «ещё..», где я царапала тебе спину до крови, а ты закрывал мне рот ладонью.. Он побледнел. И не от страха. Максим чуть не потерял контроль — и в буквальном смысле штаны. Он покрепче перетянул ремень, отсекая любую возможность прорваться к ним, этой пьяной пантере. Вжался в стену, будто это поможет от её неукротимого наступления. И прежде чем он успел сказать хоть слово, она прижалась к нему и впилась в его губы. Со всей болью, которую гасила годами. Со всей тоской, что сжирала изнутри. Алкоголь отключил разум. Остались только чувства. Безумные, искренние, растерзанные. Губы — жадные, яростные. Язык — голодный, как шальная искра. Руки — не разобрать, где чьи. Целовала не женщина — стихия. Целовала, будто молилась. Ибо помнила его вкус.. Он хотел отпрянуть. Должен был. Но рука легла ей на талию. Мгновенная слабость. Его пальцы скользнули по ткани платья, запомнив изгиб. Было бы проще, если бы она не дрожала. Если бы не стонала едва слышно, когда его ладонь задерживалась на её пояснице..  Поцелуй был не просто пьяный — он был обречённый. На вкус: виски, слёзы и правда. Язык требовал, губы мстили, зубы цеплялись. Как крик в подушку. Как «люблю тебя» на последней капле терпения. Как «нахуй всё» после пятого бокала. Сердца били не в такт, но в унисон. В этом поцелуе была она — настоящая. Без щитов, без мата, без защитных заклинаний. Голая пьяная душа в переплетении с глупым сердцем. Он сдерживался. Сильно. И всё-таки — разорвал поцелуй. Резко. С болью. — Нет. Я не могу. Не так. — Ты долбаёб, Левин! — огрызнулась она, едва не упав обратно в него. — Я к тебе жопа к жопе, языком в рот залезла, а ты… что?! Отказался?! — Ты… Максим, милый мой.. Это был твой золотой, последний, блядь, шанс! Ты, сука, только что отказался от богини. Живой. Горячей. Раздетой душой! Я тут, вся... во всей красе, на блюдечке, а ты... ИДИОТ! Кому я ещё должна признаваться, как не тебе, а? Бутылке? — Мне нужно, чтобы ты… хотела этого. По-настоящему. Трезво. Сознательно. Она молча смотрела на него. Дыхание сбилось. Глаза — на мокром месте. Губы распухшие от поцелуя. Она резко выпрямилась (ну, почти), и на лице появилась её коронная, но в этот раз пьяно-гордая гримаса. — Хрен с тобой… Рыцарь морали, блядь. — Только знай: по трезвости такого больше не будет. Никогда. — Не для тебя цвела, не под тобой завяну!! — крикнула она Левину прям в лицо. — Как пафосно! Вы где этого начитались Ангелин Юрьевна? В пиздатые цитаты точка ру или мудрость накрыла на дне стакана? — Да пошёл ты нахуй!  И тут же, пока он ещё смотрел на неё с нежностью, она, шатаясь, попыталась гордо уйти… …и приложилась лбом в стену. — Блять, уебанский коридор, — прорычала, сползая по обоям. — Помоги мне, мудила, чё застыл. ИК! Ангелину накрыла икота. Последняя стадия опьянения. Максим подавил смех, подхватил её под локоть. — Давай, просвященная. Пошли. Отведу в номер. Тебе надо поспать.. А внутри него ураган. Потому что он знал: она соврала. Себе. Ему. Всему миру. Всё ещё впереди.. Только когда она решит: что больше не может держать стенку между ними. Это лишь вопрос времени.. Ведь если такая поцелует трезвая… тогда уже не спасёт никакая мораль..