Часть 7

Маша пыталась спокойно отпить чаю из красноватой глиняной кружки, но каждый раз, когда она приближала чашку к подрагивающим губам, в горле вновь вставал горький ком и она едва могла сделать пару глотков. Она сидела в тёплой, озарённой красной лампадкой и плошкой с полусгоревшим фитилём комнате, принадлежавшей самому Сильвестру. Комната была похожа на ту, в которой жили брат с сестрой, но эта была меньше, окнами выходила на другую сторону и дух в ней стоял другой: если в их с братом комнате пахло железом всех видов и ещё не выветрившейся хвоей, то здесь - лампадным маслом, старой бумагой и немножко сушёными травами, что веничками болтались под потолком. Кружка была шершавой, как дома, и это Машу успокаивало. Как и то, что напротив сидит Сильвестр и что-то тихо и глухо бормочет, будто заговаривает. Бормочет и смотрит, тепло-тепло так. -“Ну, что, девица, плачешь? Что за горе приключилось?” – смотрит – словно обнимает. -“Брат отца простить не хочет. На том и разругались.” – горло вновь сдавило, и Маша снова отхлебнула из чашки. Затем, неожиданно для себя, молвила: -“Ты не удивляйся, мы с ним не совсем родные, потому и разнимся….” -“Как-так, не совсем? Двоюродные что ли?” -“Хуже, Сильвестр. У нас отец один, а матери – сёстры родные.” -“А…” -“Не спрашивай. Я без мамы года от роду осталась, она сердцем маялась. Тётя, старшая мамина сестра, от горя скончалась, очень уж любила сестру. Бабушка тогда и надумала - самой нас вырастить. Я-то в её доме родилась, младшая сестра у неё скрылась от людской молвы. А семилетнего Андрея, тоже…незаконного, она забрала из села Варежка – есть на границе такое село. Брат к тому времени эту историю знал, а я, по младенчеству – нет. Мне, на все мои вопросы об отце, усердно рассказывалось, что батюшка то на чужбине, то на службе, то в походе - Целует и обнимает. Я и верила, и заочно любила его. А потом….Пришло письмо, мол, собирайтесь, дети мои Мария и Андрей, и с гордым именем Даниловых поезжайте в столицу, во дворец. А я, дочь верная, распрыгалась, разрадовалась. А брат и не выдержал. Рассказал всё, ни слова не утаил недоброго, ни ругани не сдержал. Всё переломал что мог. А нынче…” -“Не надо. Имя всё прояснило. Ну…что же ты…..” – и Сильвестр, обойдя стол, сел на лавку рядом с Машей и вновь обнял. Та, несмело ответив на объятия, уткнулась лицом в тёплую, мягкую ткань кафтана и, чуть слышно, сквозь слёзы просипела: -“Позабыть бы это всё хоть на время. Отдышаться.” – Сильвестр крепче сжал худенькие плечи Маши и грустно улыбнулся: -“Позабыть значит? Ох, Маша.”