14. Серафим

В голове Серафима, словно заноза, застрял вчерашний разговор. Он запутался. Игорь не внушал ему доверия и, казалось бы, какая разница, что и почему он наговорил, но прилипчивую мысль о двуличии Джехва никак не удавалось отбросить. Серафима раздражала чужая неискренность. Многие годы назад, когда он только смог добиться успеха в музыке, ему даже нравились чужие заискивания и лесть. Тогда он впервые в жизни почувствовал себя значимым. Подхалимы тешили его самолюбие, но со временем стали раздражать. Впрочем, это было настолько давно, что уже не имело смысла. Теперь он приехал на другой конец земного шара. Здесь никто его не знал, но оказалось, что единственный человек, с которым он умудрился подружиться, единственный, чья компания скрашивала его время, на деле оказался совершенно фальшивым. Это было иронично. Было мерзко, словно Серафим замарался в чём-то зловонном и липком и теперь никак не мог отмыться. Только с чего Серафим решил, что Джехва фальшива? Потому что Игорь так сказал? А разве Игорь знает Джехва? Он знает мир, в котором она живёт, но знает ли он саму девушку? Он даже не сразу вспомнил, сколько ей лет! Может, Серафим сумел узнать её получше или просто видел её с другой стороны? Или с той стороны, которую она хотела ему показать? Это раздражало. Как понять, насколько человек искренен с тобой, если ты даже не можешь с ним поговорить? Когда Джехва благодарила Серафима за рожок мороженого и забавно коверкала его имя, кланяясь, словно заведённая игрушка, это было по-настоящему? Когда она показывала Серафиму плейлист с его песнями? Когда без сил уткнулась ему в плечо на автобусной остановке? Когда они слушали музыку с одних наушников? Когда она взяла у него из пальцев сигарету? Когда танцевала перед ним в тени дворцовых стен? Если это было не по-настоящему, тогда для чего? Зачем? Серафим окончательно запутался. Он начинал злиться. Злиться то ли на себя, то ли на девушку. Несколько раз за вечер и утро он приходил к мысли, что больше не станет встречаться с Джехва, и несколько раз отменял это решение. Но время подходило к концу, и больше тянуть было нельзя. Серафим заключил, что пойдёт один. Он собирался прогуляться по городу, купить себе какой-нибудь ерунды и подарки родным и близким. Вчера он думал, что сделает это за компанию с Джехва, но рассудил, что больше не хочет видеть девушку. Он не собирался смотреть в её огромные глаза и гадать: «она улыбается мне потому, что хочет улыбаться, или потому, что ей надо это делать». Серафим пресёк эти мысли на корню. Он не стал распутывать, а разрубил этот узел. Он с облегчением понял, что время размышлять и взвешивать в своей голове «за» и «против» давно вышло. Менять своё решение было слишком поздно — он уже опоздал. Выскочив на улицу, он натянул на голову капюшон и побрёл в противоположную общежитию трейни сторону, но, когда холодный порыв ветра ударил ему в лицо, на Серафима снизошло озарение. Он вдруг осознал — ему нужно ещё раз увидеть Джехва. Если он не придёт, то поступит некрасиво и, что самое страшное — он никогда не узнает правды. Но если он встретит её снова, он будет внимателен и дотошен, и тогда ему всё станет ясно. Тогда он точно поймёт, насколько Джехва настоящая. В самый последний момент запрыгнув в автобус, он отправился к ней. Джехва покорно стояла на месте. Он опоздал почти на двадцать минут, но она осталась его дожидаться, смиренно опустив голову и плечи. Увидев Серафима, она широко улыбнулась и, сделав несколько шагов ему навстречу, отвесила поклон. Серафим окинул её оценивающим взглядом, но разобрать хоть что-то в её по-детски наивной улыбке было невозможно. Или сам Серафим в упор не хотел видеть правды? Из-за спины девушки выглядывала гитара. И зачем она взяла её с собой? Спрашивать об этом не хотелось. Серафиму вообще не хотелось говорить. Они молча шли к автобусной остановке, и молчание это было гнетущим. Протянув руку, Джехва попыталась как вчера — взять Серафима под локоть, но её прикосновения показались ему невыносимыми. Они были таким же притворными, как её идеальное кукольное лицо. Не выдержав, Серафим отмахнулся и ускорил шаг. Каждая секунда рядом с ней стала похожа на маленькую пытку. От прежнего уюта не осталось и следа. Мысли и чувства рвали Серафима изнутри, и он не знал, что с ними делать. Какому из своих внутренних голосов верить. Они дошли до автобусной остановки. Пытаясь успокоиться, Серафим закурил, а Джехва, сняв со спины гитару, присела на лавку и дрожащими руками расчехлила инструмент. Её изящные пальцы легли на струны, зажимая аккорды. Своим соловьиным голоском она затянула песню. Было красиво. Даже очень красиво. Только зачем? Джехва хотела показать, насколько она талантлива? Серафим и так в этом не сомневался! Это был искренний порыв или она хотела его восхищения? И разве нельзя искренне желать восхищения? Серафим и сам любил, когда им восторгались. Зачем он себя накручивал, во всём пытаясь отыскать подвох? И всё же ему нравилось, как звучал её голос. Ему нравилось, как она играла. Только музыка была смутно знакомой. Да, слова корейские, но сама музыка и мотив казались Серафиму почти родными. «Точно! — озарила его внезапная мысль. — Это же Пугачиха! Миллион алых роз! Только слова другие!» Улыбнувшись, Серафим присел рядом с Джехва на корточки, и, наблюдая за движениями её пальцев, принялся подпевать: Встанешь с утра у окна: Может, сошла ты с ума? Как продолжение сна — Площадь цветами полна. Похолодеет душа: Что за богач здесь чудит? А под окном, чуть дыша, Бедный художник стоит… — напевал он, взмахивая ладонью с зажатой между пальцами сигаретой. Странно, но то самое подтачивающие изнутри чувство обманутости, вдруг отпустило Серафима. Стало совсем не важно, что говорил Игорь. И что такого он по сути сказал? Если Джехва научили так себя вести, разве это её вина? Выходит, это и есть её искренность? Сердце Серафима смягчилось. Джехва пела знакомую ему с детства песню так, словно каждая строчка была ей дороже золота. Откуда она её знала? Может, она тоже на ней росла? Может, не такие они и разные? И что значит это избитое «впитать с молоком матери»? Разве у русских и корейских матерей разное молоко? Ответов на эти вопросы у Серафима не было. Закончив играть, Джехва опустила голову ещё ниже, словно боялась взглянуть ему в глаза. На щеках девушки блестели слёзы. Она шмыгала носом и цеплялась пальцами за гитарный гриф, словно хотела срастись с инструментом, укрыться за ним от всего мира, или хотя бы от Серафима. В этот момент ему стало невероятно стыдно и совестно от мысли, что он обидел это изящное, трогательное создание. Он заставил её себя бояться. Движимый чувством вины, Серафим отставил в сторону её гитару. Джехва не сопротивлялась. Она была безвольна и покорна, словно тряпичная кукла. Серафим принял её смирение за дозволение. Потянув Джехва за руку, он заставил её встать на ноги рядом с собой. Он не хотел говорить сверху вниз и не знал, как иначе оказаться на равных. Заглянув в её заплаканное, раскрасневшееся личико, он не сдержался и крепко прижал девушку к себе. Она была такой хрупкой, что казалось, вот-вот рассыпется. Оттого её особенно не хотелось отпускать — отпускать её было страшно. — Прости, — прошептал Серафим, коснувшись губами её лба. — Прости, ты тут ваще не причём — я немного ступил. Много, блять, ступил… Я мудак. Ты понимаешь? Конечно, она ничего не понимала. Взгляд Серафима упал на гитару. Ему хотелось перед ней извиниться. Извиниться так, чтобы она его поняла и простила. Серафим присел на лавочку, и медленно начал перебирать струны. Вполголоса он напевал строчки собственной песни. Почему-то в голову взбрела только «до декабря». Вышло нелепо. Джехва и пела, и играла гораздо лучше. Она казалась лучшей во всём. Рядом с ней Серафим чувствовал себя недотёпой. Он не понимал, почему ей — такой идеальной, такой совершенной, вдруг захотелось умереть? — Херня какая-то, — заключил Серафим. Убрав гитару в чехол, он повесил её за спину, чтобы Джехва не пришлось самой с ней таскаться. К остановке подъехал автобус, и, взяв девушку за руку, он потянул её с собой в полупустой салон. Когда они присели на свободные места, Серафим включил на айфоне музыку и протянул девушке один из своих наушников. Теперь ему хотелось поделиться с ней чем-то сокровенным. Сегодня они слушали его плейлист. После этой нелепой размолвки они не отдалились, а стали ещё ближе. Они провели весь день в Lotte World Mall. Серафим сделал памятные покупки для себя и родных, а Джехва помогла ему с этим нелёгким выбором. Она разбиралась в корейских вонах, объясняла ему крутость разных местных брендов и, пытаясь изъясняться жестами, постоянно смешила Серафима и сама заливалась громким смехом. Джехва была милой. Даже слишком милой. Главное: она ни капли на него не обижалась. Она была самым ангельским созданием из всех возможных. За стенами торгового центра уже распластался вечер, когда они забрели в бутик местной Sephora. Серафиму быстро наскучило гулять от стенда к стенду, а глаза девушки горели, когда в них отражались бесконечные полки с баночками блесток, тюбиками тушей, палетками теней и флаконами духов. Она разглядывала стеллажи, брала в руки тестеры, читала надписи на тюбиках и банках, но нигде не задерживалась надолго. Она с любопытством замерла только у стенда Clinique. Принявшись что-то объяснять на своём забавном языке, Джехва взяла один из тестеров какой-то помады. Указательным пальчиком она стала размазывать вязкую вишнёво-фиолетовую жижу у себя по губам. Сначала это выглядело странно и даже мерзко, но когда она закончила, получилось на удивление красиво. Она повернулась к Серафиму, словно хотела спросить: «ну, как тебе?», только ему не нашлось что сказать. От восторга у него спёрло дыхание. Её пухлые губы стали ещё выразительней, ещё ярче. Джехва стала ещё кукольней — если такое вообще было возможно. — Мы тебе это купим, — махнул рукой Серафим и, прихватив со стенда коробочку с этой волшебной помадой, потянул девушку к кассе, но Джехва, к его большому удивлению, словно испугалась и стала упираться ногами в пол. Заглянув в её огромные, наполненные страхом глаза, Серафим улыбнулся. — Тебе эта хрень очень идёт. Мы её купим. Пойдём. Оплатив покупку, он вручил Джехва маленькую коробочку с помадой. Она крепко сжала её в ладони, как самую превеликую ценность. — Это тебе на Новый год, Рождество, Восьмое марта, первое и девятое мая… или что вы тут у себя празднуете? — улыбнулся он. — «Это подарок на все праздники, что ты проведешь без меня», — проскочила мысль в его голове. От осознания, что через три дня они расстанутся навсегда, Серафиму стало не по себе. Он вдруг осознал, что потеряет вместе с ней нечто неоценимо важное. Теперь каждая минута рядом с девушкой оказалась на вес золота. Её совсем не хотелось терять. Словно пытаясь растянуть вечер и отсрочить расставание, Серафим купил два рожка мороженого — ей, как и в прошлый раз, клубничного, а себе ванильного. Мороженое оказалось пресным — на родине оно было гораздо вкуснее. За спиной у Серафима висела гитара, а в руках были тяжёлые пакеты, поэтому есть мороженное ему было не слишком удобно. Он невольно запачкал себе нос. — Бля! — разозлился Серафим, а Джехва, глядя в его запачканное лицо, засмеялась, деликатно прикрывая рукою рот. Отчего-то на душе стало теплее. Ему нравился смех девушки. Он был звонким, но мягким. Когда она смеялась, ему хотелось смеяться вместе с ней. Даже если смеяться приходилось над самим собой. Бросив ему короткую фразу, Джехва поднесла клубничный рожок к своей кукольной мордашке и ткнула в лакомство свой аккуратный носик. Этот странный порыв сделал её ещё милее. Она как будто сбросила с себя чары фарфоровой куколки и стала настоящей девочкой, но от этого ещё более идеальной. Это был странный парадокс, одновременно понятный и непонятный Серафиму. «Она делает то, чему её учили с самого детства, а её учили продавать себя», — раздался в голове у Серафим, навязчивый голос Игоря. Короткая минута полного очарования оказалась нарушена. Мысль о фальшивости этого момента, вновь въелась Серафиму в мозг, только додумать её он не успел. Джехва придвинулась к нему поближе и слизала мороженое с кончика его носа. Прикосновение губ и горячего языка, разошлось по коже обижающим теплом. Залившись румянцем, Джехва отстранилась от Серафима, немного потупив стыдливый взгляд. Она была настолько очаровательна, что Серафим не сдержался. Наклонившись к её лицу, он тоже слизнул мороженое с носа девушки. Стало ещё теплее, ещё нежнее, ещё роднее. Всё же он ошибся, когда решил, что корейское мороженое не такое вкусное, как на родине. Это было самое вкусное мороженое в его жизни. Ничего вкуснее он не пробовал ни до, ни после. — Куда ты хочешь пойти завтра? — спросил Серафим, глядя в её огромные, почти чёрные глаза. — Мы всё время идём, куда надо мне, а где хочешь погулять ты? Ты же хочешь что-нибудь? где-нибудь?... — он улыбнулся, но девушка не поняла его тирады, и тогда он попытался объясниться жестами. Наблюдая за ним, Джехва слегка наклонила голову вбок, и, наконец поняв, что Серафим хочет ей донести, она просияла. Радостно кивая головой, девушка достала из кармана смартфон. Улыбаясь, она показала фотографию на цветном дисплее — большое сияющее колесо обозрения в холодном ночном сумраке. У Серафима комом к горлу подошла тошнота. Больше всего на свете он боялся пауков и высоты, но она так радостно улыбалась, ей так нравилась эта затея, что он не сдержался и кивнул. Если она хочет парк развлечений, колесо обозрения и американские горки — так тому и быть. У него в запасе всего три дня, чтобы сделать её счастливой. Серафим по-прежнему не знал, какая причина заставила Джехва броситься под машину, но он мог подарить ей пару причин, чтобы больше никогда этого не делать.