15. Джехва

Для Джехва было совершенно неважно, куда они отправятся в очередной раз. Главное, чтобы Серафим был рядом: говорил на своём языке, улыбался и смотрел на неё особенным взглядом. Рядом с ним всё становилось волшебным. Даже просто гулять по торговому центру уже было волнительно. За спиной Серафим нёс её гитару, а Джехва невесомо, словно кончиками пальцев, придерживала его за локоть. Она всё ещё немного страшилась, что он снова её оттолкнёт, но этот едва ощутимый страх делал счастье Джехва ещё острей, ещё ярче. Как будто это было большим достижением — вновь заполучить расположение парня. Серафим уже успел сделать несколько покупок, когда они скучающе вошли в зал бутика Sephora. Гуляя между стендами, Джехва с любопытством оглядывала многочисленные полки с разномастной косметикой. Её настроение было странным. Обычно она любила заглядывать в такие места. Ей удивительным образом нравилось смотреть на вещи, которые она не могла себе позволить, нравилось крутить в руках замыленные тестеры и представлять свою жизнь в полном достатке. Тот самый «успех настоящего айдола». Каждый раз Джехва убеждала себя, что наступит тот самый особенный день — и она сможет купить себе всё, чего только пожелает, станет лицом какого-нибудь люксового бренда и будет смотреть на покупателей с глянцевых рекламных плакатов… Раньше такие походы по магазинам распыляли в Джехва азарт и вселяли в неё уверенность, но сегодня всё ощущалось иначе. Она уже понимала, что заветного момента благоденствия с ней никогда не случится, и в присутствии Серафима ей становилось неловко трогать вещи, которые были ей не по карману. Он смотрел на Джехва так, словно она действительно что-то значит. Она чувствовала себя особенной, отражаясь в его глазах, и смертельно боялась потерять это чувство. Джехва силилась сохранить достоинство, но всё же не смогла пройти мимо стенда Clinique. Она обожала их бальзам Black Honey. Он был на губах у эльфийки Арвен в трилогии фильмов «Властелин колец» и выглядел невероятно красиво, лишь подчёркивая, не перебивая природную красоту. Джехва не устояла и взяла в руки тестер. Она хотела быть для Серафима куда прекраснее, чем могла. Встав перед зеркалом, она распределила бальзам у себя по губам и повернулась к парню. — Правда красиво? — спросила она, глядя на своё отражение в его бездонных глазах. Серафим на мгновение замер, будто бы опешив. Он смотрел на неё с нескрываемым восхищением, и Джехва никак не могла взять в толк, неужели она заслужила такого взгляда? Резко оживившись, Серафим схватил со стенда упаковку Black Honey и, взяв Джехва за руку, потянул её в сторону кассы. Сначала Джехва растерялась, безвольно следуя за парнем, но когда она поняла, в чём дело, то упёрлась ногами в пол. Она испугалась. Всё выглядело так, словно она выпросила у него подарок. Джехва этого не хотела. Ей стало неудобно. Серафим мягко улыбнулся и бросил пару коротких фраз на своём языке. Его голос был уверенным, взгляд — восторженным, а улыбка — доброй. Джехва не могла ему противиться. Он был к ней слишком внимателен, слишком заботлив. Она принесла ему столько хлопот, умудрилась даже чем-то его обидеть, а он всё равно относился к ней с лаской и покровительством. Может, в ней и правда было нечто такое, чего она никогда не замечала, а он своим зорким взором разглядеть смог? Джехва хотела хоть разок взглянуть на себя его морскими глазами. Оплатив покупку, Серафим протянул ей цветастую коробочку с бальзамом. Она заключила её в ладонь, прижав к груди, как доказательство особого к ней отношения самого особенного человека. Она бы так и шла, прижимая коробочку к сердцу, но Серафим сделал ей ещё один подарок — рожок её любимого клубничного мороженого. Себе он тоже взял порцию, но с ванильным вкусом. Уплетая лакомство, они лениво шагали по торговому центру. Джехва уже куда уверенней придерживала Серафима за локоть. Она была счастлива. Всё вокруг было приторно-клубничным, похожим на сказку в розовых тонах, когда парень неожиданно начал браниться. Вырвавшись из своих грёз, Джехва обернулась к нему и засмеялась. Он умудрился запачкать мороженым кончик носа, словно маленький, очаровательный поросёнок. У него снова было смешное лицо, но даже смешным он оставался удивительно прекрасен. Серафим покраснел, видимо, смущаясь своей неловкости, и Джехва стало его жалко. Она поднесла рожок клубничного мороженого к своему лицу и ткнула в него нос. Глупо, но она хотела его поддержать. Хотела быть ближе, пусть и таким абсурдным образом. Серафим восхищенно улыбнулся, и взгляд Джехва снова упёрся в его губы. Его безумно хотелось поцеловать, и сейчас, возможно, даже больше, чем раньше, но в своей неопытности Джехва боялась показаться ему бестолковой. Стало горько. Всю жизнь она думала, что парни и любовь — это неважно, что это будет лишь преградой на пути к её светлому будущему, а когда светлое будущее не наступило, оказалось, что умение целоваться было гораздо важнее многих других обретённых навыков. Набравшись невиданной смелости, она прильнула к парню, но в последний момент испугалась. Привстав на цыпочки, она закрыла глаза и слизала с носа Серафима маленькую капельку мороженого, почувствовав на языке солёно-морской вкус его кожи. Это, конечно, не настоящий поцелуй, но ведь лучше, чем ничего? Может, в следующий раз Джехва не дрогнет и всё доведёт до конца? Серафим засмеялся. Глаза его сияли искрами голубого огня, а на щеках горел румянец. Несколько секунд он смотрел на Джехва распахнутым взглядом и, наклонившись, заключил её лицо в тёплые ладони. Сердце Джехва замерло. Неужели он сам её поцелует? Неужели он разрешит все её душевные метания? Ноги Джехва подкосились, а дыхание спёрло. С каждой секундой вожделенные губы становились всё ближе и ближе, но поцелуя не случилось. Серафим только дотронулся губами до её носа, заботливо слизав каплю клубничного мороженого. От короткого прикосновения его губ Джехва бросило в жар, а по телу прошла мелкая дрожь. Мысли в голове обрывались и путались. Она подумала, а что, если Серафим тоже хотел её поцеловать, но тоже боялся? И как такая глупость только пришла ей в голову? Чего Серафим может бояться? Он сильный. Он смелый. Он там, в России, большой и важный человек. Но тогда получается, что Серафим не хочет её целовать? Джехва окончательно запуталась, пытаясь разложить эти мысли в своей голове, но мысли упорно отказывались ложиться как надо. Всё было бессмысленно. Было уже темно, когда они шли обратно к её общежитию. Сегодня Джехва взяла с собой перчатки, больше не желая пользоваться добротой Серафима, но он всё равно взял её за руку и положил к себе в карман. Он сделал это то ли по привычке, то ли потому, что хотел. Эта мысль вселяла надежду, что Серафим не будет против, когда она решится его поцеловать. Джехва оставалось только набраться смелости. У дверей общежития он снял гитару с плеча и протянул её хозяйке. Забрав инструмент, Джехва принялась прощаться и, вежливо откланявшись, уже повернулась к дверям, но Серафим не позволил ей уйти. Взяв её за локоть, он начал сбивчиво что-то говорить. Джехва стало неуютно. Он говорил так пылко и так увлечённо, но она ничего не понимала. Стало стыдно. Благо он вовремя осёкся и принялся изъясняться жестами. Джехва поняла — он изображает автомобильную аварию. Он хотел знать, почему она бросилась под машину. Ей снова стало стыдно. Джехва опустила голову. Как признаться? Как рассказать ему, что она неудачница? Серафим у себя на родине большая звезда, а кто такая Джехва? Несостоявшийся айдол, вечный должник, засидевшийся трейни, не знающий, куда приткнуться и что делать со своей никчёмно потраченной жизнью. Она ему не ровня. И что сделает Серафим, когда это поймёт? Джехва снова испугалась, что потеряет его расположение. Она не могла объяснить ему свою жизнь — жизнь настолько гиблую и нескладную, что даже её самоубийство обернулось полным провалом. Только разве это провал? Джехва и Серафим никогда бы не оказались в этой точке, если бы в тот день её не охватило отчаяние. Может, это и есть настоящая удача? Может, её отчаяние ни что иное, как провидение судьбы? «Я бросилась под машину, чтобы встретить тебя», — пронеслась мысль в её голове. Только признаться в этом она тоже не могла. Она боялась показаться ему глупой, боялась показаться навязчивой и напугать парня. Джехва не знала, что ей делать. Все искренние слова были неправильными, а врать Серафиму она не могла. Она в растерянности замерла, чувствуя, что её снова охватывает отчаяние. Она уткнулась лицом ему в грудь и горько разрыдалась. Он обнял её за плечи и прижал к себе. Он что-то шептал ей на ухо, и было не важно, что — главное, ему было не всё равно. Джехва поняла — теперь, когда приходит отчаяние, ей есть на кого опереться. Эта мысль придала ей сил, и слёзы закончились сами собой. Отняв голову от груди парня, она развернулась и, не оглядываясь, побежала в общежитие. Она не хотела, чтобы Серафим видел её заплаканное лицо. Перед ним она не могла быть неудачницей. Ёнхи ещё не было в комнате. Видимо, съёмки клипа затянулись допоздна. Это к лучшему. Джехва хотела избежать дурацких вопросов и неловких ответов. Присев на свою постель, она расчехлила гитару. Она вспомнила, как пальцы Серафима перебирали струны на её инструменте, и наивная, влюблённая улыбка озарила её лицо. Ей понравилось, как он играл и пел. Она пыталась повторять его движения, напевая слова чужестранной песни, но выходила какая-то околесица. Джехва решила оставить эти попытки. Она убрала гитару и, смыв макияж, завалилась спать. Ждать Ёнхи она не стала. Ей следовало набраться сил перед завтрашним днём. Утро началось с предвкушения. Джехва придирчиво рассматривала свои наряды, долго укладывала непослушные волосы и наносила на лицо свой идеальный макияж. Ёнхи, вернувшаяся под утро, тихонько посмеивалась над ней, отпуская забавные комментарии и двусмысленные шутки, вгонявшие Джехва в краску. Эту неловкую пытку остановила Бёль. Переступив порог, она мимоходом кивнула в сторону Джехва и принялась обсуждать с Ёнхи грядущий съёмочный день. Сначала Джехва стало обидно, что теперь это её не касается и она оказалась лишней в собственной комнате, но потом она вспомнила шёпот Серафима у себя над головой, его крепкие объятия, морской взгляд и запах солёной кожи. Это снова показалось Джехва гораздо важнее. Остановившись у висевшего на двери зеркала, Джехва достала бальзам Black Honey и нанесла на губы лёгкий вишнево-розовый цвет. Было действительно красиво. Неудивительно, что Серафиму понравилось. И, раз теперь ему нравятся её губы, может, он поцелует Джехва? От этой мысли она вновь залилась краской. — Black Honey?! — Ёнхи удивлённо вздёрнула бровь, вырвав Джехва из мира сладких мечтаний. — Где ты его достала?! — изумилась она. Клип, съёмки и засидевшаяся в гостях Бёль тут же перестали её занимать. Ёнхи догадалась: — Это вегугин подарил? Серьёзно?! Вы вчера целовались?! Да?! — Мы не целовались, — Джехва смутилась, торопливо убрав своё главное сокровище для губ в карман. — Но подарил он?! — настаивала Ёнхи, и, надеясь поскорее от неё отделаться, Джехва судорожно кивнула головой. — А ты не боишься принимать дорогие подарки? Не думала, чем придётся за это платить? — обернулась Бёль, пронзив Джехва настолько пытливым взглядом, что по спине побежали мурашки. — Платить? Это же подарок, — не поняла она. — Он мужчина. Они ничего не дарят просто так, — улыбнулась Бёль. — Для них это что-то вроде инвестиций. Как со стажёрами — агентство вкладывает деньги, чтобы потом взять своё в тройном размере. Тут так же. На тебя смотрят, как на товар, и назначают цену, то понижая, то повышая ставки. Смотри: он начал с опавшей листвы и добрался до американского люкса… — Сэрапхым не такой! — возмутилась Джехва, выпучив глаза и от злости сжав руки в кулаки. — Он сам об этом сказал? — усмехнулась Бёль, глядя на Джехва почти с умилением, как на забавного, но неразумного зверька. Бёль не говорила ничего плохого, но в каждом её слове сквозило нечто неприятное и склизкое. От её слов невольно хотелось отмыться. Её словам хотелось возражать, даже если возразить на самом деле было нечего. Бёль продолжала: — Они все так говорят. Все они одинаковые. Даром, что русский. — Откуда ты знаешь?!.. Бёль снова улыбнулась, но эта улыбка отнюдь не выражала веселья. В ней даже не было высокомерия или чванства. Тут Джехва с удивлением поняла — Бёль тоже не нравилось всё, что вырывалось у неё изо рта. И зачем же она говорила? Может, Бёль хотела, чтобы её переспорили, чтобы хоть раз в жизни ей доказали, что она не права. — Не притворяйся — все знают, что мой отец служит в МИД, — нахмурилась Бёль. — Я родилась в Испании. До семи лет я жила в Швейцарии. Потом в Нидерландах. Потом была Польша. Я повидала мир, и поверь мне — мужчины везде одинаковы. Все. Всегда. Они смотрят на тебя и прицениваются: сколько ты будешь стоить во времени, в усилиях, в долларах, евро, вонах. — Ну, не все же такие… — возражала Джехва, — У тебя самой есть и отец, и брат… — И мой отец, и мой брат. Я же говорю — они все такие. Ровно, как твой отец. — А мой папа здесь причём?! — не понимала Джехва, всё больше распаляясь возмущением. — А почему ты здесь? — вновь без всякого веселья улыбнулась Бёль, словно в её мире улыбка была единственным выражением тоски. — Сколько тебе было, когда ты стала стажёром? Вряд ли ты сама подписала контракт. Разве не отец захотел продать твою красоту, молодость и талант, чтобы обеспечить себе безбедную старость? — Родители желали мне счастья… — Это сказал твой отец? Они всегда это говорят: всё для твоего блага. Они сами решают, что для тебя благо, — заключила Бёль. Улыбка не слезала с её лица, словно скорбь с посмертной маски.