18. Серафим

Для Серафима это была непростая ночь. Примостившись на краю собственной постели, он безмятежно наблюдал, как спит Джехва, и незаметно для себя самого медленно провалился в забытье. Ему не снилось снов. Казалось, что он всего на мгновение прикрыл глаза, а когда разомкнул веки, уже наступило утро… Он проснулся от крика Джехва. Застав его на соседней подушке, она, кажется, не на шутку перепугалась. В полусне Серафим не разобрался, что происходит и, пытаясь отстраниться от девушки на почтительное расстояние, просто потерялся в пространстве и повалился на пол. Резкая боль пронзила его от затылка до поясницы, но, стиснув зубы, он безмолвно смотрел, как Джехва перегнулась к нему через край постели. Она впервые смотрела на него сверху вниз — смотрела с тревогой и сочувствием. Рядом с ней он ещё никогда не чувствовал себя настолько потерянным и жалким. Игнорируя боль, он суетливо вскочил на ноги, и, пытаясь имитировать бодрость, принялся объясняться перед Джехва словами и жестами. Он наплёл ей с три короба, что ночью у него разболелась спина, что он чувствовал себя очень плохо и ему буквально пришлось прилечь рядом с ней, чтобы нормально заснуть. Глядя на него по-детски незамутнённым взглядом, Джехва поверила Серафиму. Кажется, она гораздо больше беспокоилась за его здоровье, нежели о его появлении в своей постели. Стало вдвойне стыдно. Она ему доверяет, она за него волнуется, внемлет едва ли не каждому его слову, а он напропалую врёт, думает о ней непотребные вещи, и некоторые непотребства даже совершает. Находиться рядом с Джехва стало невыносимо, и Серафим сбежал в ванную комнату. Стараясь унять свои неспокойные мысли, он умылся и почистил зубы. Смотреть на своё отражение в зеркале отчаянно не хотелось. Он был противен самому себе. Всё в его голове запуталось и перемешалось. Пытаясь выбраться из этой паутины мыслей, Серафим принял очередное твёрдое, как кремень, решение — больше ему точно не стоит видеться с Джехва. Он боялся ненароком её обидеть. Боялся не оправдать её доверия. Боялся ей навредить. Боялся, сам не зная чего. Может, собственных чувств? Немного успокоившись, Серафим вышел из ванной комнаты. К тому времени Джехва уже успела переодеться и протянула ему одолженную на ночь футболку. Он смутился и, отстранив от себя протянутую руку девушки, уверенно произнёс: — Забери себе. Она тебе больше идёт, — напряжённо сглотнув, Серафим попытался улыбнуться. Он знал, что больше не будет носить эту футболку. Боялся, что каждый раз, надевая её на себя, будет думать о том, как плотная ткань струилась по её гибкому обнажённому телу. Думать о чём-то подобном ему решительно не хотелось. Он считал, что будет гораздо легче, если Джехва просто унесёт эту футболку с собой. Стоя у порога, Серафим неловко и скованно прощался с Джехва. Он понимал, что больше никогда её не увидит, и хотел, чтобы их прощание было тёплым и дружеским, но, напротив, всё проходило натянуто и скомкано. Ему было страшно к ней прикоснуться или на неё взглянуть. Он боялся, что непристойные мысли снова вернутся, но разве его непристойные мысли — это её проблема? Стало вдвойне стыдно, что он оставляет девушку в этой растерянности. Он ничего ей не объяснил, а она на самом деле ни в чём была не виновата — это его глупость и слабость, его испорченность и порочность. Почему от грехов Серафима должна страдать Джехва? Опалённая его холодностью, она уже взялась за дверную ручку, собираясь уйти навсегда. Сердце Серафима дрогнуло и сжалось. Он не мог её потерять. Только не так, не теперь и не здесь. Схватив Джехва за руку, он торопливо написал у неё на запястье время новой встречи. Он собирался увидеть девушку уже сегодня вечером. У него осталось ровно двое суток в Сеуле — послезавтра он улетит домой. У него не так много времени, чтобы все испортить. Эти короткие дни он будет держать себя в руках и не даст своим порокам взять над собой верх. Он обещал самому себе наполнить её жизнь новыми причинами жить. Он заботился о ней. Или просто искал себе оправдание? Он хотел увидеть Джехва снова. Может, он и вовсе не думал о ней, а только прикрывал альтруизмом свой эгоизм? Но разве сходу разберешься, где заканчивается одно и начинается другое? Когда Серафим распахнул перед Джехва дверь, она, окрылённая предвкушением скорой встречи, едва ли не с разбегу врезалась в грудь Андрея. Было очень неудобно, но забавно. Вновь начав низко кланяться, девушка извинилась перед рэпером и вскорости удалилась. Проводив её въедливым взглядом, Андрей ехидно усмехнулся: — Смотрю, твои вкусы имеют тенденцию к резким изменениям? — Да не было, блядь, ничего! — возмутился Серафим. Он пытался рассказать другу, как они задержались в парке развлечений и про намерение Игоря подселить Джехва к каким-то таджикам, но вскоре понял, насколько это бессмысленно. Андрею просто нравилось его подначивать. Так зачем Серафиму лишний раз лить воду на эту мельницу? Если ему не верят, если его не слушают, то он лучше промолчит. Или проблема в том, что Серафим сам перестал верить в то, что он говорит? Что, если отговорка «она не в моём вкусе» больше не работает, а его вкусы и правда имеют тенденцию к резким изменениям? На скорую руку собравшись и позавтракав, он поехал на съёмки клипа Lavender Raf. Это был единственный съёмочный день, на котором он успел побывать. Серафим провёл там всего пару часов, но быстро успел утомиться. Он устал от суеты, громкой бесконечно повторяющейся музыки, незнакомых людей, чужого языка и своих собственных мыслей. Что бы не происходило вокруг, мыслями он всегда возвращался к Джехва. В голове мелькали воспоминания их недолгого знакомства. Как она помогала ему складывать фигурку оригами. Или, стоя у автобусной остановки, внезапно уткнулась лицом ему в плечо. Или танцевала перед ним в тени королевского сада. Или, дотронувшись губами до его носа, слизала с его лица маленькую капельку мороженого. Или, запрокинув голову, ловила губами и языком холодные, сверкающие под светом фонарей снежинки. Всё это ничего не значило. Это были разрозненные картинки и несвязные ощущения: тепло её дыхания, трепет прикосновений, ласковость взглядов и нежность волос. Думать об этом было приятно, но почему-то тревожно, словно Серафим пересекал незримую, но ощутимую черту. Черту, безусловно, запретную. Впрочем, он не до конца понимал, в чём заключалась запретность, но чувствовал её на кончиках пальцев. Сбежав по съёмок гораздо раньше их завершения, Серафим отправился на встречу к Джехва. В напряжении делая затяжку за затяжкой, он увидел, как девушка выскочила из общежития, как её пёстрый клетчатый шарф развевался на ветру, а лицо озаряла счастливая улыбка. На душе тут же стало легче. Он выбросил сигарету в сторону. Остановившись на расстоянии пары шагов, Джехва склонила голову. Серафим поклонился ей в ответ. Не дав ему даже выпрямиться, она схватила его под руку и стремительно потянула за собой, защебетав что-то на своём корейском. У неё уже были идеи куда им пойти. Как удобно, что у Серафима таких идей не было. Он даже не думал ей возражать или сопротивляться. Послезавтра он уедет от неё навсегда, так что пусть сегодня она делает всё, что взбредет ей в голову. Вряд ли там будет нечто похуже колеса обозрения. Впрочем, он бы и колесо обозрения стерпел. Всё-таки не в первый раз. К большой радости Серафима, нового колеса обозрения не было. Джехва привела его в подвальный неухоженный бар, заставленный бильярдными столами. Оказалось, что в бильярд она играла неплохо. Гораздо лучше, чем он. Казалось, что в этом мире не было ничего, в чём Джехва ещё не достигла над ним превосходства, и, чем больше Серафим заливал в себя пива, тем сильнее в нём множилось восхищение. Она обыгрывала его с такой удивительной лёгкостью, с такой невероятной грандиозностью, что он даже не пытался отыграться, принимая своё поражение, как должное. Он смотрел, как эффектно она выгибала спину, как её изящные пальчики крепко сжимали кий, как она откидывала свои длинные иссиня-чёрные волосы через плечо и, обнажая длинную шею, запрокидывала голову, делая очередной глоток из высокого пивного бокала. От резких движений её коротенькая футболка немного задиралась, оголяя упругий плоский живот, а, когда она наклонялась к бильярдному столу, её глубокое декольте, заметно обнажало аккуратную маленькую грудь. Серафим постоянно себя одёргивал, но не мог перестать ею любоваться. Она была слишком хороша, чтобы ему хватило сил отвести от неё взгляд. Впрочем, кроме красоты девушки, он невольно подметил, что атмосфера в баре была не слишком дружелюбной. Он чувствовал напряжение. Краем глаза он ловил на себе не самые добродушные взгляды других посетителей, в первую очередь, мужчин. Сначала он не понял, в чём дело. Может, он вёл себя как-то неправильно? Делал то, что считалось неприличным в этих краях? Но Джехва ни разу не пыталась ему намекнуть, что он ведёт себя как неподобающе. Тогда чем Серафим накликал на себя чужое раздражение? Он далеко не сразу понял, что Джехва и есть его проступок, достойный порицания. Потрясающе красивая, вся такая ладненькая, гибкая, молоденькая кореянка в обществе неказистого иностранца. Понятно, что рисовали в своих головах другие посетители бара. Они не думали ни о нём, ни о самой Джехва ничего хорошего, и Серафим не мог их за это винить. На их месте он вёл бы себя точно так же, и сейчас это отнюдь не делало ему чести. Впрочем, какая разница? Чтобы они не думали — всё это бред. Красивым корейским девочкам нравятся красивые корейские мальчики — вроде всё того же Чимина из BTS. Серафим на Чимина совсем не похож, и раньше его это смущало. Ему нравилось быть собой. Он был более чем доволен своей жизнью, но сейчас, с каждым новым глотком пива, он начинал думать, что ему бы хотелось на денёк стать кем-то другим. Стать тем же Чимином. Тогда всё стало бы гораздо понятнее и проще. В очередной раз загнав шар в лузу, Джехва с благородным спокойствием выпрямила спину, и отбросила с лица прядь тёмных волос, уперевшись в Серафима торжествующим взглядом. Она была безумно красива. Пожалуй, сегодня он впервые увидел в ней взрослую, уверенную в себе женщину, а не маленького напуганного ребёнка. С трудом отведя от Джехва зачарованный пьяный взгляд, Серафим сжал в руках кий и приготовился нанести удар, но, наклонившись к столу, случайно соприкоснулся с ней бёдрами. Сопревшая рука соскользнула, и он промахнулся. Он почти не расстроился. Сам не понимая зачем, он провёл ладонью по её талии, ненароком проскользнув под подол футболки. Он почти невесомо коснулся кончиками пальцев её тёплой кожи. От случайного касания голова закружилась, а к щекам прильнула кровь. Джехва невинно улыбалась, словно ничего особого не произошло, и наверное, для неё всё так и было, но самому Серафиму на мгновение стало нечем дышать. Она обернулась, уперевшись грудью ему в грудь. Расстояние между их телами стало критически мало. Можно сказать, расстояния не было вовсе. Их отделяла друг от друга только взмокшая от напряжения одежда. Джехва, не моргая, смотрела на Серафима своими огромными, почти чёрными глазами. Он чувствовал на губах её хмельное дыхание. Это было одинаково приятно и невыносимо. Пытаясь отвести взгляд, он заметил подвеску у неё на шее — маленькую золотую птичку. Взяв её в ладонь, Серафим узнал силуэт ласточки и с улыбкой выдохнул: — Чеби. — Ластошка, — вторила ему девушка. — Смотрю, ты любишь этих птичек, — сказал он, выпустив подвеску из своих дрожащих пальцев. Затараторив что-то на своём корейском, Джехва отстранилась, и отыскав в его кармане шариковую ручку, нарисовала на запястье Серафима какой-то иероглиф. — Кан, — сказала Джехва, ткнув себя пальцем под ключицу. — Кан, — повторила она, указав на иероглиф. — Чиби, — она улыбнулась аккуратно дернув за подвеску-ласточку и вновь указала на иероглиф, — Чиби. Не понимая, что она пытается ему объяснить, Серафим замер, но уже в следующее мгновение до него дошло. — А-а-а, — протянул он. — Твоя фамилия и слово «ласточка» пишутся одинаково. Это же типа этот блять — омоним, вот… — Серафим неловко улыбнулся, разглядывая иероглиф у себя на руке. Он знал, что эта надпись смоется, память о каждом дне, проведённом вместе, поблекнет, и вскоре за чередой событий он совсем позабудет о Джехва. Так и должно быть — жизнь отчаянно несётся вперед, оставляя позади короткие знакомства и случайных людей, но что-то внутри Серафима отчаянно противилось обыденному ходу вещей. Что-то внутри него сопротивлялось этой неизбежности. — Я тебя никогда не забуду, — прошептал он, обещая это больше себе, чем ей. — Я буду помнить тебя, куколка, всякой херне назло… Джехва улыбнулась и кивнула головой, словно поняла каждое его слово. Больше говорить было не о чем. Они вернулись к бильярду и пиву.