19. Джехва

На Сеул опускался вечер. Отдохнув и приведя себя в порядок, Джехва собралась на встречу с Серафимом и, выйдя из своей комнаты, аккуратно прикрыла дверь. Она старалась не шуметь, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Ей хотелось остаться незамеченной. Она поспешила к выходу, но в дверном проёме умудрилась столкнуться с Раон. Эта встреча не предвещала ей ничего хорошего. Она сразу почувствовала неладное и оказалась права. Уж кто, а Джехва знала в неладном толк. Когда Раон упёрлась рукой в дверной косяк, перегородив ей дорогу, Джехва даже не удивилась. — Тебе цена пятьдесят тысяч вон? — прошипела Раон, презрительно скривив лицо. Джехва не сразу поняла, что она имеет в виду, и лишь удивлённо приподняла бровь. Потом до неё дошло, что пятьдесят тысяч вон — это примерная цена бальзама «Black Honey». Джехва не хотела начинать перепалку и, оттолкнув руку девушки, невозмутимо прошла мимо. — Может, тебе вернуться в Кёнсан-Пукто? Портовые шлюхи и те зарабатывают больше, — ей в спину выкрикнула Раон, но оборачиваться Джехва не стала. Какой в этом смысл? Что она скажет? Будет оправдываться? А зачем? Она всё равно ничего не докажет, а лишь напрасно растратит силы и время. Джехва спокойно приняла, что по общежитию поползли слухи. Этого стоило ожидать, но вчера ей было не до того, чтобы думать о чужих пересудах. Вчера её куда сильнее занимал Серафим. Да и сегодня единственное, что по большому счёту расстраивало Джехва, что все эти сплетни были совершенно беспочвенны. Будь у них прошлой ночью нечто большее, чем сон на одной подушке, она бы, наверное, даже не переживала. Джехва достаточно долго пеклась о своей репутации, сохранив её незапятнанно чистой до этого самого момента. Как это ей помогло? Никак! Теперь она не собиралась падать в обморок, услышав о себе глупые слухи. Пусть говорят. Для Джехва это всё равно ничего не меняло. Выскочив на улицу, она на мгновение замерла, съёжившись от бьющего в лицо ветра, но, встретив самый особенный морской взгляд, тут же расправила плечи. Подойдя к Серафиму, она быстро ему поклонилась и потянула парня за руку. Джехва уже решила, куда они сегодня пойдут. Когда-то давно она снималась в одной скромной по бюджетам дораме, где главные герои постоянно гоняли в бильярд. Тогда во время подготовки к роли Джехва пришлось научиться играть. У неё это получилось быстро, легко, а главное, ей самой невероятно понравилось! Роль у неё была скромная: всего парочка реплик, и даже имени у её героини не было, но зато Джехва часто мелькала на заднем плане. Её снимали потому, что в бильярд она играла толково, и, как говорил режиссер, делала это красиво. Уже потом, глядя дораму по телевизору, Джехва поняла — она действительно играла красиво: с увлечением, живостью и азартом. На съёмках у неё горели глаза. С тех пор Джехва как минимум раз в месяц выбиралась в один недорогой бар, просто погонять шары. За последние пять лет она овладела едва ли не всеми видами бильярда: она восхищалась классическим снукером, неплохо соображала и в кайсу, и в «пирамиду», но по-настоящему преуспела, играя в пул. Пул — самая простая разновидность бильярда. В него очень любили играть американские солдаты, и, что тут греха таить, Джехва не раз обыгрывала таких на сотню-другую долларов. Пул, можно сказать, кормил Джехва, только больше всего на свете, она любила играть в карамболь — он же, французский бильярд, бильярд без луз — чистая игра на очки. Долгие годы возможность пару часов поиграть была для Джехва единственным способом развеяться и отдохнуть, а, если повезёт, немного подзаработать или хотя бы получить бесплатное пиво. Кроме музыки, только бильярд давал Джехва почувствовать себя собой, и, словно пытаясь соединить вместе всё, что делало её счастливой, она привела Серафима в любимый бар. Она хотела поделиться с парнем главной своей радостью. Посмотреть, разделит ли он это счастье с ней. Она попыталась научить Серафима играть в её любимый карамболь, но из этой затеи ничего не вышло. Её преподавательские способности оказались, мягко говоря, скверными, и она решила не мучить парня. Они оплатили другой стол и начали играть в «пирамиду», которая была для Серафима гораздо привычнее, хотя даже в «русский бильярд» играл он неважно. Впрочем, это ни капельки не смущало ни Джехва, ни его самого. Он принимал поражения с таким вальяжным достоинством, словно выиграть у него уже было большой честью. Он радовался каждому шару, который Джехва загоняла в лузу, как своей собственной победе. В нём больше не было отстранённости, стыдливости или страха. Он казался счастливым и даже восторженным, но в глубине его «морских» глаз затаилась такая грусть, словно мыслями он был не с ней, а где-то в другом, необъяснимо печальном месте. О чём он думал? Неужели скучал по дому? Джехва очень хотела его расспросить. Она мечтала понимать Серафима. Хотела говорить с ним на одном языке, чтобы знать, о чём может грустить человек, который всегда носит в себе море. Кажется, Джехва запуталась. Им суждено было встретиться? Они действительно были близки или на самом деле никак не могли правильно друг друга понять? Может, то и другое вместе? Но как можно одновременно быть и близким, и далёкими? Думая об этом, Джехва на пару минут оставила Серафима. Взяв в руки опустевшие пивные бокалы, она подошла к барной стойке за новой порцией хмельного. Она протянула знакомому бармену опустевшую тару с просьбой повторить. Он улыбнулся и, до краев набирая пенный напиток, решил заполнить возникшую паузу непринуждённой беседой: — Сегодня играешь на интерес? — удивлялся он. — Американец совсем слабый, но видно, что при деньгах — могла бы хорошо стрясти… — Нет, — возразила Джехва, невольно смутившись. — Это другое. Это мой… друг. Он не американец, он русский, и не солдат, а музыкант… — Серьёзно? — удивился бармен. Его замешательство было понятно. Это заведение давно облюбовали американские военные, которых иногда заносило в Сеул. Местные завсегдатаи играли с залётными гостями только на деньги. Просто американцы любили играть в пул, а играть в пул на интерес здесь считалось чем-то ниже своего достоинства. Игра была настолько проста, что для азарта ей не хватало хотя бы парочки банкнот. — А я-то всё думаю, чего этот американец и на солдата совсем не похож, и в пул не играет, — усмехнулся бармен. — Только ты всё равно не дружи с этим вегугином уж слишком близко. Больно взгляд у него сальный, и морда злобная, и вообще… — он рвано замотал головой, словно пытаясь отогнать от себя неприятную, прилипчивую мысль. — Ну, ты сама понимаешь… Джехва, признаться, совсем ничего не поняла. Замерев в недоумении и растерянности, она удивлённо открывала рот, сжимая в руках запотевшие бокалы с холодным пивом. Наконец ей нашлось, что выпалить в ответ: — А по-моему, у Сэрапхима не злое, а смешное лицо! Он талантливый музыкант, и прекрасный человек, и вообще он мне нравится! — гордо подняв голову, Джехва самой уверенной королевской походкой направилась к своему спутнику. Её не на шутку разозлило, даже взбесило, как бармен говорил про Серафима. Ну кому какое дело, с кем ей дружить, с кем и как ей играть, а самое главное — кого ей любить? Здесь Бёль оказалась права. Мужчины, почему-то все мужчины, заранее и за тебя решают, что для тебя есть благо, а потом очень удивляются, стоит тебе только попытаться им возразить и проявить свободу собственной воли. Может, она себя обманула? Может, и Серафим тоже такой? Может, он тоже за спиной у Джехва успел решить, что ей на самом деле нужно? Что она должна делать и кого любить? Джехва постаралась отбросить от себя эту мысль. Серафим не такой. Он вообще ни на кого не похож. Он один во всём этом мире смотрел на неё особенным взглядом. Один видел в ней то, чего она сама никак не могла в себе разглядеть. Только всё это оставалось на уровне ощущений. Она ни о чём не могла его расспросить, а значит, не могла услышать ответа. Может, Джехва всё это придумала? Может, дело вообще не в ней, а Серафим на всех так смотрел? Просто глаза у него были особенными — морскими? Джехва так и не смогла в этом разобраться, а время играло отнюдь не в её пользу. На улице становилось темно и холодно. Порядком устав и захмелев, они уже готовились покинуть прокуренное заведение. Серафим снимал с вешалки её пальто, пока Джехва терпеливо его ждала, слегка прислонившись к старенькому пианино. Иногда заходя в бар, она играла на этом бывалом инструменте для других посетителей бара. Иногда, но почему-то не сегодня… И почему Джехва такая глупая? Она ведь знала, универсальный язык на котором они с лёгкостью общались оба. Она может его спросить, а Серафим может ей ответить. Пусть этот диалог не будет похож на обычный разговор, но они определённо смогут друг друга понять. Пусть Джехва была пьяна, но в своих музыкальных талантах она не сомневалась. Подняв запылившуюся крышку пианино, она пробежала пальцами по старым, засаленным клавишам, проверяя позабытый в углу инструмент. Пианино было немного расстроено, но не критично. Джехва была уверена, что она справится. Собравшись с мыслями, мужеством и силами, она заиграла. Она выбрала не самую простую композицию, но оно того стоило. Джехва хотела, чтобы Серафим её услышал, чтобы он знал: во всём этом непознанном мире единственное, что ей важно понимать — это он. Она очень давно не практиковалась. Её инструмент был неважным, а произведение сложным, но всё это отступило на второй, если не на третий план. Она исполняла «Русский танец» из балета «Щелкунчик». Она играла Чайковского. Играла только для Серафима и знала, что он это знает. Её пальцы торопливо бежали по клавишам, рождая собой удивительную мелодию. Всё вокруг перестало существовать. Все остальные звуки померкли, а прочие люди исчезли. Остались только Джехва и Серафим. Его она чувствовала даже спиной. Казалось, она слышит биение его сердца в этих нотах. Доиграв, Джехва улыбнулась сама себе, и, закрывая крышку пианино, уже хотела обернуться в поисках его морского взгляда, но не успела. Крепкие руки парня легли ей на талию, и, прижав Джехва к себе, он уткнулся лицом ей в плечо. Его горячее дыхание обжигало кожу. Удовый парфюм дурманил сильнее алкоголя, а его руки согревали саму душу. Его объятия были домом. Единственным домом в этой безрадостной осенней столице, где она всегда чувствовала себя не к месту.