7. Нибен, 854: Сард

      Темно-бурая жижа в миске не внушала никакого доверия. Хьялти невесело возил ложкой по жестяному дну, уже не пытаясь убедить себя, что если перемешать жижу, то она станет немного терпимей на вкус. В солдатскую похлебку теперь шло всё, что не было ядовитым — от ящериц до личинок лесных жуков, которые местные почитали за деликатес; он мог бы посочувствовать несчастным нибенейцам, жравшим с голодухи всякую гадость, если бы не был первоочередно занят сочувствием к себе самому. Бретонская кухня казалась дальше, чем звёзды, от этих проклятых джунглей.       — Да ладно тебе. Выглядит отвратительно, но съедобно же, — примирительно заявил Вульфхарт. Видимо, на Атморе требования к вкусовым качествам блюд были немного ниже алькаирских.       — Выбирая между поносом и голодной смертью, — резонно сказал Хьялти, — нетрудно увидеть единственное верное решение. Но оно не приносит мне счастья.       Титул Императора? Рубиновый Трон? Он больше не мог вообразить себе белокаменный тронный зал, украшенный бесчисленными флагами городов, родов и культов, составлявших Сиродскую Империю. Белоснежным дворцам и безупречно-алым знаменам не было места в джунглях, а они занимали весь мир. И в мире больше не было королей и прислуги, чистых церемониальных одежд и богатых венцов, изысканных блюд и терпких вин за светскими разговорами; только кровавая грязь, через которую они брели только потому, что уже забыли, как можно было иначе. Голос Бури гнал их вперёд. На юг, до самого моря, вот только моря тоже не было, его съели пылающие тигры. Краткая полоска Нибенейской долины у Бравила мелькнула и осталась позади, и снова — болота в безумном переплетении мангров, снова — бурое месиво с железным привкусом.       Сирод врос в них, пришил к себе нитями лиан, и уже не отпустит обратно. Лейавин — безумная выдумка. Нибенейская долина с минотаврами и богатыми полями у великой реки — сказка для малышей. Имперский город лежит в руинах со времён Пелинала. Остались только джунгли, и джунгли их заберут.       Хьялти отложил в сторону пустую миску, хлебнул из фляги воды. Один из нордских берсерков недалеко от него, не обращая на генерала внимания, с отрешенным видом свежевал пойманных маленьких ящерок. Наверное, думал, что это драконы.       Не худшая странность на свете. Один из лекарей недавно совсем рехнулся, принялся заливать целительную магию в мертвецов, а когда его попытались оттащить от располовиненного тела, начал орать и швыряться заклинаниями во всех подряд. Хьялти велел перебросить лекаря в разведку, и Сирод покончил с сумасшедшим в следующую неделю.       — В будущем все такое же? — спросил Хьялти, не заботясь о том, что задаёт вопрос вслух, в пустоту. Никто не обращал внимания на безумную болтовню уже очень давно, и солдаты любили своего генерала вопреки анахронизмам и странным шуткам, наверное, просто за то, что он до сих не подох и не оставил их здесь в полном одиночестве.       Вульфхарт ответил ему слабым порывом ветра, невесть как пробравшегося через все зеленые заслоны леса. Ветер дунул ему в лицо, стряхивая дурную отупляющую усталость.       — Я не из будущего, Хьял, — серьезно сказал он. — Ты же знаешь.       Они делили на двоих одно миф-эхо. Или вроде того. Иногда Хьялти видел в нём не то, что видел Вульфхарт, но, может, так и должно было быть. А Зурин видел вообще что-то своё. Чародей-нибенеец остался с коловианской армией и ещё в Бравиле принёс Хьялти присягу, как настоящему Императору Тамриэля — отчего Хьялти окончательно уверился, что его новый союзник был поцелован Шеогоратом. Постепенно запасы антимагического зелья подошли к концу, намекая, что пора было уже отправить Зурина либо в могилу, либо в состав войска. Хьялти рискнул — едва ли в глубине джунглей между тем и другим была какая-то разница — и так Зурин Арктус стал боевым магом Коловии. Отличным боевым магом, надо сказать, пока не начинал сходить с ума по своим дурковатым видениям из Снорукава.       Он говорил, что Лейавин уже совсем близко. Совсем близко. Они возьмут город и пойдут обратно, если не по реке, то вдоль неё; на север, к Имперскому городу, по прекрасной долине Нибена. За ними уже был Бравил, или то, что от него осталось. Совсем скоро можно будет повернуть назад.       Над Бравилом до сих пор стоял мучительно едкий дым. Городские трущобы, через которые надо было пробиваться к богатым районам, были сплошь деревянными хибарами, стоящими над болотом, и Хьялти спалил их вместе со всеми, кто не успел сбежать от Крика. Он выдохнул на проклятый город столько огня, сколько уместилось в его луженой глотке; солдаты шли по Бравилу, вминая угли в болотную грязь.       В храмовом квартале стояла часовня Мары. Целители из коловианской армии, что лечили там раненых, сказали — алтари всё равно давали им свою силу, но Хьялти не стал возносить богине молитвы. Не смог, да и шорова Супруга-в-Скорби должна была бы обратить его в пепел и скормить мангровым зарослям за всё, что он сделал на этой земле. Поступи она иначе — кто поверил бы им обоим?       Ленты из поющего шелка свидетельствовали о присягах выживших бравильских родов, гербы убитых он забрал сам, и только немногие из высокородных боевых магов ушли порталами в Имперский город, бросив Бравил на милость победителя. Зурин научил его носить гербовые ленты, шепчущие голосами предков, на нибенейский манер; цветастые шелка оплетали руки Хьялти, когда он выдохнул драконий Голос на лейавинские гавани. Он больше не был чужаком, озверевшим в джунглях: теперь он был дух от духа Сирода, они были повенчаны кровью и пеплом. Нибен носил его флаги, а Хьялти носил ленты присягнувших ему родов.       Граф и графиня Каро принесли свои клятвы, не дожидаясь, пока он утопит Лейавин в крови. Они знали, по каким законам живут их джунгли.

***

      Долина у северной части Нибена могла бы предстать снизошедшей на землю небесной благодатью, если бы не талант Зурина появляться из ниоткуда и не слишком вовремя. Талант проявлялся с завидной регулярностью. Возможно, так его задумали боги.       Хьялти с долей сожаления отпустил молодую черноволосую нибенейку из своей комнаты. Та выскользнула за порог, едва успев натянуть на себя простое платье: видимо, девчонка и сама отлично понимала, что в армейском лагере она будет недолго оставаться одетой. Примерно до комнаты одного из сотников — или солдатских казарм, если с сотниками не повезет.       Форт Алессия так удачно попался им на пути, что Хьялти почти уверовал в имперскую святую. Можно было забыть о сне в палатках с кусачими жуками, хоть и на время.       — Ты бы был поаккуратней со своим шехаем, — Зурин, зайдя в комнату, вежливо отвернулся. Коренному уроженцу восточного Нибена бесконечный поход через джунгли был нипочем, это Хьялти после сиродской кампании с трудом припоминал высокие манеры.       Вульфхарт фыркнул.       — С чем? — переспросил Хьялти, завязывая пояс. Исмир, не выдержав, хохотнул в голос:       — Шехай — «меч духа». На Йокуде придумали, они по этому делу большие специалисты.       — С возможными бастардами, — деликатно ответил Зурин. — Ты будешь Императором, и тебе точно не нужны претензии на трон от детей случайных… девиц, продающих себя солдатам.       Хьялти засмеялся. Не столько даже над откровениями про йокуданских мастеров меча, сколько над лёгким сумасшествием, царившим в голове его самоназванного советника.       — Парень просто не знаком с бретонами, — сказал Вульфхарт. — Когда он слышит титул «Язык», он в самом деле думает, что ты используешь его только для священных Криков.       Хьялти засмеялся ещё громче.       — Где же ты раньше был, мастер Арктус?       Зурин тихо вздохнул. Подобрав со стола Амулет Королей, исправно скрытый иллюзией, Хьялти привычно надел его на шею и, выпрямившись, хлопнул нибенейца по плечу.       — Не переживай. Через этих девиц после меня проходит половина войска, так что чьи бы это в итоге ни оказались бастарды — их родословную не докажет сам Заркс. К тому же, на такие случаи у Императоров всегда есть тайная служба, а?       Выбравшись на крепостную стену, он лениво встряхнулся на свежем приозёрном воздухе. Зеленые верхушки полосы джунглей виднелись далеко на западе — форт Алессия стоял близко к побережью Румара, с юго-западной стороны, в небольшой местной деревеньке. Само озеро ещё пряталось за холмами; взгляд Хьялти скользнул выше — но небо было сплошь затянуто свинцовой пеленой.       — Жалко, что тучи, — искренне подосадовал Вульфхарт, — так бы ты увидел её своими глазами! Только к берегу надо выйти. Она высоченная, даже отсюда разглядеть можно!       Ему казалось, иногда он мог едва-едва разглядеть ее шпиль в небесах, пока армия двигалась на север вдоль Нибена. Может быть, ему мерещилось. После двух лет в джунглях он не был уверен, что эта кампания не приведёт его прямиком на Дрожащие Острова.       — Бывал в Бело-Золотой, Зурин?       — Конечно, — рассеянно ответил тот, — когда учился в Имперском городе.       Нибенейские рода магов считались в Сироде знатью, хотя в Хай Роке их сочли бы дикарями за их странные манеры и причудливые верования, которые практически стерли грань между религией и магией. Город тысячи культов — теперь Хьялти понимал, почему столицу старой Империи называли именно так.       Ленты, повязанные на его руках, шептались между собой именами предков.       — Гляди, — Зурин неожиданно схватил его за плечо и другой рукой указал на западный край прошитого тонкими рукавами Нибена побережья. — Айлейдский город, видишь? Он почти полностью ушёл под землю, остались только обломки шпилей.       Хьялти вгляделся в проглядывающие сквозь теплый туман белые очертания.       Внутри что-то коротко вздрогнуло, будто невидимая струна натянулась до предела.       — Вижу. Что это за город?       — Сардавар Лид, — ответил Зурин. — Раньше его называли Сард.       Струна отозвалась старому имени эхом, нарастающим всё громче и громче. Советник заговорил снова, но Хьялти не слышал; барабанный бой колотился в груди, пытаясь разорвать ему сердце. Кровоточащий ромб пустоты вспыхнул у него внутри, и струна лопнула, оставив после себя только болезненное, мёртвое беззвучие.       Хьялти медленно расцепил пальцы, судорожно сжавшие спрятанный иллюзией Чим-Эль Адабал. Он не знал, что заставило его схватиться за Амулет — тот молчал все полтора года, никак не напоминая о себе, и едва ли мог помочь. Зурин заглянул Хьялти в глаза; он выглядел так, словно всё понимал.       Здесь рабыня, едва ли даже знавшая имена человеческих богов, впервые увидела Сон о Свободе. Когда-то давно здесь началась Первая Империя Сирода.       — Я хочу посмотреть поближе, — сказал Хьялти.       (она не молилась богам, когда её Сон был услышан. Это был молчаливый крик, человеческий и бессильный, в своей человечности полный отчаяния, гнева и горя — такой, что его услышала даже Супруга-в-Битве)       Потому что это был плач о Свободе, а госпожа Кин знала о нем больше всех прочих.       Небо над Румаром треснуло пополам от раската грома, застучало по низким папоротникам тяжелыми каплями дождя. От величественных шпилей Сарда — Хьялти видел их в обрывках миф-эха, высокие, выстроенные из белого камня пополам с магией — остались одни обломки. Только остаточный фон варлести отпугивал от них ползучие травы, иначе джунгли давно сожрали бы город целиком.       Находиться здесь было больно. Это была не физическая боль — скорее, ноющая под ребрами пустота, но это не делало её лучше.       Хьялти провёл ладонью по обломанному основанию колонны. Камень был гладким, словно его только-только отшлифовали строители.       — Почему от этой памяти больно? — вполголоса спросил он.       — Потому что Любовь Шора никогда не была другой, — ответила Корона Бурь. Хьялти непонимающе покачал головой:       — При чём здесь Любовь Шора? В Песни о Пелинале он едва упоминается.       (кровь скапливалась в её ладонях, сверкая звёздными искрами, и застывала алым кристаллом — обрамленная в собственную тюрьму)       Хьялти бездумно стряхнул прозрачные капли с каменного обломка. Дождь понемногу пробирался под броню, а он так и стоял здесь, рядом с давным-давно разграбленными руинами, разговаривая сам с собой. Зурин бродил неподалеку, погруженный в собственные мысли непонятно о чём, и не мешал неуместными вопросами.       (так странно и так нелепо, потому что ничто и никогда не могло удержать их в какой угодно тюрьме, кроме той, что они выбрали для себя; и всё же в её руках сиял ромб, запертый в золотом обрамлении, и был точно так же правдив)       — Это ты, — произнёс Хьялти. Догадка пришла внезапно, как росчерк молнии. Или случайный сон. — Ты — и есть Свобода.       (поскольку это всего лишь другое имя для Шезарра-Пропадающего, шептала она; её ладони дрожали, потому что кровавый Камень в них был слишком тяжел)       Он с трудом сумел ощутить усмешку Вульфхарта.       — Я всего лишь призрак из пепла, поднятого её голосом. Я говорю не об Алесс, но ты и так…       — Да. Я знаю.       Он говорил не о женщине и не о богине. О чём-то большем. О том, ради чего они придумывали все эти имена.       — Но ещё к ней пришёл Дракон, — пробормотал Хьялти. Обрамление Красного Алмаза, граница Свободы; он был там, сияющий Аури-Эль, во всём своём золоте. — Что там делал Дракон?       — За него я не поручусь, — сказал Язык Шора, — но, если тебе так интересно, отчего ты не спросишь Чим-Эль Адабал?       Хьялти моргнул, стряхивая настойчивые капли с ресниц. Дождь усиливался.       — Я могу спросить Чим-Эль Адабал?       Он попробовал ещё раз потянуться к Амулету, к гулкому эху собственного сердцебиения — и проснулся.