9. Голос Императора

      В пятый день Начала Морозов празднующие прославляли имя Стендарра, бога милосердия, защитника справедливости. В святилищах, официальных и самодельных, сегодня вместе с благословениями раздавали еду голодным прихожанам, и жрецы провозглашали, что волей Стендарра правление нового Императора будет праведным.       Хьялти прислонился к каменной колонне, оплетенной вечноцветущими лозами. Площадь перед ним сверкала переливчатой мозаикой от цветастых флагов нибенейских родов рядом с коловианскими сдержанными гербами, и взбудораженные магией шелка предков в знаменах и церемониальных одеждах шептались громче обычного. В воздухе стоял несмолкающий гул от этого призрачного шелеста и от людских голосов: пусть на трон и собирался взойти коловианец, война за Сирод кончилась, и это был достаточный повод для радости.       Интересно, ниспошлют ли Восьмеро благословение ему самому, когда придёт время коронации? Боги милосердия и справедливости вполне могли разойтись во взглядах с грядущим Императором их земель. Хьялти неохотно признался себе, что это был не лучший день для переворота: оскорблять Стендарра, да и любого из Восьмерых, убийством невиновного было скверной затеей.       Но Сирод не собирался отдавать ему корону просто так. Богам придётся потерпеть, пока он не смоет свои грехи новыми празднествами.       — На кой хрен ему празднества? — спросил Вульфхарт. — Стун — мёртвый бог.       — По твоей вере. По местной он живее всех живых.       Буря отозвалась ему глухим ворчащим рокотом. Хьялти не удержался от улыбки: конечно, для северян не было лучшего торжества, чем вечный пир в Залах Шора.       — Поверить не могу, что ты оставил Совнгард ради того, чтобы забраться на Хротгар и обратиться в пепел ещё разок.       — А, — беспечно отозвался Вульфхарт, — чего я в том Совнгарде не видел. Я часто болтаюсь где-нибудь здесь.       — Что? Ты променял чертоги Шора на ползанье по этим чертовым джунглям?! — Хьялти усмехнулся, щурясь от яркого даже по осени солнца. Золотой диск Магнуса взбирался всё выше, нагревая воздух над полной площадью и предвещая скорое появление нового Императора. Кулекайну полагалось возносить богам свои молитвы в каждый из восьми дней празднеств и затем обращаться к своим людям с короткой, но торжественной речью в честь восхваляемого бога. — Небось ты насолил Тсуну, что он больше не пускает тебя в Зал Славы, а, Вульф?       — Тсун? — гроза только хвастливо фыркнула, как делали все северяне, когда кто-то сомневался в их боевой доблести. — Я Исмир Вульфхарт, Язык Шора и Дыхание Кин, я вытряхнул бы из него всё дерьмо.       Хьялти, не выдержав, рассмеялся в голос.       — Да и Хоаг с ребятами за меня бы вступились, — усмехнувшись, добавил Вульфхарт, — может, ближе к концу времён я снова к ним загляну. Но пока что здесь интересней.       — Один мой друг… — Хьялти прервался, когда над площадью пронесся низкий гул ритуального рога. Кулекайн уже сейчас одной ногой заступал за черту дозволенного — только полноправный Император Сирода объявлял о себе песнью священного рога тура, но людям Коловии, как и всем людям с начала начал, нравилась смелость. Проклятье, Хьялти в самом деле мог бы сожалеть о его смерти — но короны и царства никогда не делили надвое, и Кулекайн был слишком горд и слишком хорошо знал силу на вкус, чтобы добровольно отдать ему право власти. Сила — подлинное знамя королей; о чём ещё было спорить?       Он отступил от колонны, в тени которой прятался от чужих взглядов, и зашагал вперёд — стража расступилась перед ним, пропуская туда, где собрались ближайшие советники короля. Воины салютовали ему, знать склоняла головы в уважительном приветствии, и Хьялти отвечал взглядом каждому из них, но когда он оказался на принадлежащем ему месте, его взгляд был устремлен только на Кулекайна, короля объединенного Сирода. Кулекайн кивнул ему — ему одному, своему Голосу и генералу, и только потом обратился к жрецам, и затем — к собравшимся на площади. В другое время священники возмутились бы дерзости: чествовать воина-чужеземца прежде служителей богов, но теперь весь Сирод испробовал на вкус коловианскую сталь и обвенчанную с ней Бурю. Никто больше не смел заступить им дорогу.       Это будет прекрасная смерть, подумал Хьялти; отвлеченно, почти рассеянно, едва отличая собственную мысль от голодного хмеля таящейся внутри грозы. Самая прекрасная смерть, которую только видел Сирод со времён короля, отдавшего жизнь на холмах Санкр Тора. Он отплатит Кулекайну по вере севера: смертью и славой, и это не худшая плата за предательство.       — Предательство тем не менее, — сказал кто-то совсем рядом. — Приятно слышать, как хоть кто-то называет вещи своими именами. Не поверишь, какая это редкость в моей работе.       Хьялти незаметно отступил в сторону. Король обращался уже к нибенейским родам, и ему ни к чему было оставаться у всех на виду. Отойдя чуть поодаль, он оглянулся, ожидая, что говоривший последует за ним, и наткнулся взглядом на собаку.       Вроде бы солнце по осени пекло не так уж сильно, чтобы бредить от жары. Хьялти моргнул. Нет, это всё ещё была косматая серая собака, каких полно было в Фолкрите и совсем не водилось в джунглях. Поймав его взгляд, пёс сел, вильнул тяжелым мохнатым хвостом и вывалил язык: ему явно было жарко.       — Здравствуй, дэйдрот, — сказал Хьялти, не повышая голоса. Он не был уверен, что люди в толпе вообще видели рядом с ним хоть кого-то. — Я держу клятву, которой твой хозяин был свидетелем, как и обещал. Что ты собираешься вменить мне в вину?       Кулекайн не потребовал от него клятвы верности — Хьялти уже приносил такую когда-то, хоть дэйдрические владыки и не были призваны засвидетельствовать её; требовать второй такой же клятвы было бы унижением и для него, и для самого короля. Кулекайн опасался предательства, но верил, что с дворцовыми заговорами справятся его советники, и оказался бы прав — он ошибся только в Ренальде. Без помощи цаэски, передавшего Драму измененное расписание дозоров в Башне и сведения о расставленных по Дворцу охранных чарах, даже Мораг Тонг могли бы оступиться при выполнении заказа.       В убийстве, подстроенном чужими руками, было мало поводов для гордости. Ещё меньше — в том, что даже по меркам придворных интриг эта игра никогда не была честной, но выбор между гордостью и короной Сирода был предельно очевиден.       — В вину? — Барбас изучающе склонил голову набок. — Да нет, я пришёл не поэтому. Твоя клятва будет исполнена вся до конца — в итоге, которого Кулекайн, конечно же, не увидит. В этом весь фокус, видишь ли. Все твои друзья умирают, Хьялти, каждый — с твоим обещанием, и каждый — не от твоей руки.       Эймар; вот о ком он говорил. О сотнике, павшем во время штурма Хролдана — и о ещё одном слове, которое Хьялти не успел и уже не успеет сдержать.       Отступать было поздно, да и некуда — вряд ли ему по силам было обмануть посланника самого владыки сделок. Хьялти весело усмехнулся:       — Так Гончий Клавикуса пришёл в мир смертных, чтобы рассказать, как мне следует поступать с моими друзьями?       — Гончий Клавикуса, — беспечно сказал Барбас, — хотел всего лишь отметить, что только упрямцы и глупцы не прислушиваются к добрым предупреждениям. Счастливой тебе жертвы, Голос Бури.       Пёс поднялся, дружелюбно махнув хвостом на прощание, и неспешно потрусил прочь. Стоило Хьялти моргнуть, как дэйдрот затерялся в толпе или исчез вовсе, вернувшись в свой домен.       Он вынужден был признать, что слова посланника оставили его в совершенном недоумении.       — Он пришёл пожелать мне счастливой жертвы? — пробормотал Хьялти, отвернувшись. Жертва, да, это можно было назвать и так; и всё же что Гончему до того, подставит ли будущий Император горло под нож Мораг Тонг?       — Он лезет не в свои дела, — сказал Вульфхарт. Гроза прозвучала глубже и резче обычного, словно у настоящей Короны Бурь были свои счёты к посланнику — Хьялти бы ничуть не удивился, окажись это правдой. Исмир в самом деле долго ходил по смертной земле. — Держу пари, в Обливионе немало ставок на Свободу твоего выбора. Дэйдра такое любят, но скоро зажгутся Драконьи Огни, и даже ему придётся унести из Нирна свою хвостатую задницу. Забудь. Тебе есть чем заняться и без него.       Хьялти кивнул, отвлеченно скользя взглядом по пестрым флагам над площадью: теперь жрецы творили свои молитвы и заклинания, и воздух был наполнен магией до краев.       Ему было чем заняться, это точно. Ему предстояло сегодня умереть.

***

      Дворцовые покои Хьялти Коронованного Бурей были скромней императорских, но никто не сумел бы сказать, что король Кулекайн дурно обошёлся со своим генералом. Выделенные ему комнаты в Башне Белого Золота были богаче, чем особняки скайримских ярлов; стены украшали орнаменты краски и охранных чар, и гобелены с вплетенными в них шелковыми нитями шептали о памяти древних династий. В темноте шелка предков замолкали — магия Башни укрывала покои тяжелым занавесом тишины.       Хьялти едва сумел заснуть в этой проклятущей тишине в свою первую ночь здесь. Слишком привык к Сироду, вечноживому, не смолкающему никогда. Дневные звери и птицы сменялись ночными, просыпавшимися в кратком промежутке прохлады между солнечным пеклом вчера и солнечным пеклом завтра — и только Бело-Золотая словно не соприкасалась ни с джунглями, ни с Сиродом, чужеродная и одновременно неотделимая от этого мира. Миф-эхо в её стенах не превращалось в сводящий с ума гром со времен сражения за Имперский город, но оно всё ещё оставалось здесь, повсюду, в неверном шаге, в случайном вздохе.       Самое странное, что даже в древних отголосках Пелинала не было ни единой тени страха.       Хьялти перевернулся на спину и уставился в высокий потолок. Боги, он отвык даже от темноты ночных дворцов; Сирод по ночам расцветал люминисцентными красками и огнями бессонных светляков и лесных духов. И когда он засыпал в своей палатке, гадая, доживет ли до утра, он не знал наверняка, что за ним придёт убийца. В боях было проще.       Сколько раз из своих смертей ты погибал в бою, Вульфхарт?       Гроза тихо заворочалась внутри.       — Почти все, — поразмыслив, ответила Корона Бурь. — Да, пожалуй, почти все. Кроме Харальда и того раза, когда я проснулся под Красной горой. Иногда я уходил сам, но это не считается.       У Харальда была мирная смерть, а что насчёт Красной горы? Разве ты не был убит в том бою?       — Я говорю о том, что было после боя. Я проснулся среди мертвецов, которых никто не похоронил — залы двемеров под Красной горой были опечатаны. Я сумел выбраться наружу, но и только.       Ты умер от ран?       Ему почудилось тихое дуновение ветра. Слишком горького для ветров Сирода, слишком ржавого для ветров Скайрима.       — У меня совсем не осталось сил, — сказал Вульфхарт. — Я смог воплотиться в облике Серого Ветра, потому что пеплу на ветру не надо многого, но в конце концов я ушёл в Совнгард. Просидел там до встречи с акавирцами, пока меня не вызвонили буквально по горячей линии.       И после вторжения Ада’Сума Дир-Камаль не возвращался в Тамриэль до тех пор, пока Седобородые не Выкрикнули имя, которое пока ещё никому не принадлежало. Хьялти подсунул руку под голову и задумчиво хмыкнул в темноту.       — Твоя смерть будет гораздо лучше, хоть и подстроенная, — неожиданно добавил Вульфхарт. — Признаться, ты удивил меня немало раз.       Символы хранили силу, проистекающую напрямую из мифического строения мира. Он принёс Сирод в жертву себе, чтобы забрать из Санкр Тора Амулет Королей; теперь он вернёт старый долг, а Сирод заберёт себе нового Императора. После этой ночи их свяжут узы крепче магических ритуалов Совета Старейшин, который ему ещё только предстояло возродить.       Хьялти не думал об этом как о мифической клятве, когда предложил собственную смерть как часть заказа Мораг Тонг. Это просто показалось… хорошей идеей, да; элегантной, пусть и отчаянной донельзя. Карты были у него в руках, отчего бы не выложить их на стол?       Ему определенно нужно было взять пару уроков у Зурина. Санкр Тор уже показал ему, чего стоят легенды; их можно было подчинить себе, и ему стоило заняться этим как следует.       Дверь отворилась без единого звука, и Хьялти вслушался — но не услышал шагов и не почуял чар. Только когда невидимая ладонь легла ему на грудь, несильно прижимая к постели, он понял, что Драм стоит совсем рядом. Ассасин ждал, будто спрашивая: готов ли, или давая еще один, самый последний шанс вспомнить, что смертные не возрождаются из пепла и не живут со вскрытой глоткой.       Ну вот, дэйдра его подери, теперь Драм отлично слышал, как колотится сердце в его груди. Хьялти глубоко вдохнул, один раз, потом еще один, на всякий случай, потому что это было трудно, тьма обглодай его кости, решиться умереть по-настоящему было так трудно. Исмир мог жить и без его тела; он будет умирать один, как Хьялти Раннебородый, без Короны Бурь и без чудесного Голоса. И если только Вульфхарт ошибся… или ошибся Зурин, неправильно истолковав мусор, выловленный из Снорукава…       Страх всё не уходил, множась сотнями вполне резонных причин отказаться от дурацкой затеи; Хьялти понял, что так будет и дальше, поэтому просто сотворил готовое сорваться с кончиков пальцев целительное заклинание и одними губами велел Драму: давай.       Чужая ладонь исчезла с его груди, и невидимый Драм вскрыл ему горло.       Боль прогнала страх за мгновение, быстрее, чем за мгновение — кровь хлынула из раны, и Хьялти не успел не то что соткать разом распавшееся заклинание, не успел даже вскрикнуть. Люди умирают с распоротой глоткой за секунды, потому что из них разом начинает хлестать фонтан крови, проклятье, он залил всю постель, всё вокруг было горячим, и мокрым, и почему он ещё в сознании, он должен быть мёртв, он должен быть…       Хьялти схватился ладонью за горло. Он чувствовал под пальцами жуткую прорезь, которой не должно было там быть; его пальцы могли легко продавить вскрытую лезвием кожу и нащупать взрезанную трубку трахеи, но кровь больше не хлестала наружу. Что-то удерживало его живым, в сознании, даже в искалеченном теле, которое не могло жить само.       Он должен сотворить целительное, боги, магические плетения разрывались под дрожащими пальцами свободной руки, он повторял один и тот же простейший жест раз за разом. Целительное не получалось. Возможно, он умрёт, когда у Вульфхарта кончатся силы. Ещё раз. Ещё раз. Ещё…       Хьялти даже не почувствовал эту слабую искорку заклинания — только увидел золотистое свечение в ночной темноте и добавил силы, не думая. Разрывающая разум боль отступила, пусть и не полностью, и он выжал из себя всё до конца, прежде чем наконец понял, что может дышать.       Он лежал, скорчившись в залитой кровью постели и не решаясь отнять левую руку от горла, дышал, вздрагивая от боли при каждом хриплом и странно свистящем вдохе, и это было самым прекрасным, что только могло случиться.       — Драм, — попытался позвать он, но слов не получилось. От боли, прокатившейся по горлу огненным хлыстом Дагона, Хьялти уткнулся лбом в постель, стиснув зубы и пытаясь не застонать: от каждого звука становилось бы только хуже.       Знакомое присутствие снова наполнило грудь.       — Думаю, ты дальше справишься без меня, — сказал Вульфхарт с легким и совершенно неуместным оттенком гордости. — Видал, как я умею?       Хьялти не был уверен, чего ему больше хочется: умереть до конца, чтобы избавиться наконец от боли, или всё-таки попытаться дотянуть до появления стражей с лекарем. Если бы ещё…       — Э, нет. Ты что, забыл? Всей страже полагается первым делом бежать к королю, а во Дворце уже начинается пожар — чуешь магию? Вставай. Надо выбираться отсюда.       Хьялти мысленно ответил самым коротким и самым грязным ругательством, которое только пришло на ум. Было не до изяществ бретика.       С огромным трудом дотянувшись до прикроватной тумбочки, он царапнул по дереву мокрыми пальцами, соскребая заготовленный заранее амулет. Одноразовые чары сработали, стоило только сжать его в ладони: мощное целительное заклинание промчалось по жилам золотым огнём, залатывая раны и забирая боль, и в голове прояснилось в одно мгновение, как будто в крови поселился весенний ветер. Заряд бодрости на остаток ночи, иначе и не скажешь.       Теперь он наконец смог заставить себя оторвать левую руку от горла. И почувствовал то, о чем говорил Вульфхарт — летящие по коридорам отголоски магии шипели яростью призванного огня.       Дворец уже горел. У него не было времени валяться в постели.       Хьялти столкнулся со стражей Дворца буквально в конце коридора. Эти явно отбились от своих или ослушались приказа спасать короля, вытаскивали всех прочих, кому было позволено оставаться в Башне Белого Золота. Один из стражи, молодой коловианский маг, оказался рядом быстрей, чем Хьялти успел моргнуть, и безо всяких церемоний вкатил ему ещё дозу целительной магии.       — Генерал! Вам нужно уходить, маги остановят пожар!       — Где Кулекайн? — спросил Хьялти. В этот раз горло послушалось, хоть голос и вырвался наружу изуродованным, чужим, больше похожим на сиплый шепот. Нескоро он ещё Покричит своей глоткой.       В глазах мага он прочёл то же самое, но так это больше походило на страх.       — Вам нужно уходить, — повторил молодой страж. — В Башне не действуют чары телепортации, мы выведем вас наружу. Гратий, Бреган, вы со мной!       Укрыв всех четверых колдовским барьером, маг поспешил к ближайшей лестнице. Они успели спуститься на два этажа, прежде чем увидеть ещё один отряд, явно вызванный только что, но коловианец даже не оглянулся в их сторону лишний раз. Едва они покинули пределы Бело-Золотой, Хьялти не успел даже вдохнуть свежий воздух после въедливого запаха магической гари, как стражи мягко, но очень настойчиво втолкнули его в раскрывшийся рядом портал.       — Лекаря! — рявкнул коловианец.

***

      Кулекайн был мёртв. Ричменский ассасин вскрыл ему горло от уха до уха. Допрашивать было некого — убийцу попыталась перехватить стража во главе с Ренальдом, но взять наёмника живым не вышло. Катана верного советника короля прикончила его за пару мгновений до того, как ричмен сотворил ещё один магический взрыв.       Погибших в пожаре было не так и много: прибывшие нибенейские маги сумели обуздать призванное пламя, и чары самой Башни уберегли древние хранилища от огня. Сам Хьялти несколько дней провалялся под присмотром лучших целителей Коловии, которые вливали в него магию вёдрами — из нибенейцев допустили только Зурина, который развёл руками, мол, всё, что можно было сделать, уже сделали. От смертельной раны на горле остался только неприметный шрам, и человеческий голос Хьялти уже звучал совершенно как раньше. Голос Бури он пока придерживал при себе: стоило показать людям, что и без него будущий правитель Империи Сирода способен на многое. Те, кто шёл с ним давно, об этом знали, но верные Кулекайну — ещё нет.       Старшему сыну несбывшегося Императора, Куллорну, Хьялти оставил земли Фолкрита и часть сиродских трофеев его отца. У наследника Кулекайна не было ни хватки правителя, ни хватки полководца — он был ещё слишком молод, чтобы вести войска, но северяне взрослели быстро, и гораздо выгодней было вырастить из него союзника, чем врага. Куллорн не собирался претендовать на корону Империи, отлично понимая, что ему нечего предложить людям: теперь, когда у Коловии больше не было Кулекайна, все взгляды были обращены только на его генерала. Хьялти Коронованный Бурей должен был стать новым правителем Сирода, и в этом больше ни у кого не было сомнений.       Мораг Тонг окупила свою плату с лихвой. Хьялти поудобней устроился в мягком кресле и выдохнул, прикрыв глаза: за последние пару дней ему впервые выдалось несколько свободных часов.       Гроза всё так же безмятежно ютилась внутри. Исмир был доволен принесённой жертвой и считал, что всё получилось как нельзя лучше; Хьялти, пожалуй, был склонен с ним согласиться.       — Вот видишь, — сказал Хьялти, бездумно крутя в пальцах наконец вернувшийся к нему из тайника Амулет Королей. Чим-Эль Адабал всё ещё был скрыт иллюзией, но ей уже оставалось недолго. — Называй меня сумасшедшим сколько хочешь, но ведь не зря ты послушался меня, Вульф. Церемония наречения и зажжения Драконьих Огней всего через пару недель, какого там числа? Тридцатого? И всё. Всё. Мы — Император.       — Ты — Император, — поправил Вульфхарт, усмехнувшись. — Мне нравится быть Голосом.       — Я — Император, ты — Голос Императора, — не стал спорить Хьялти. Его вполне устраивал такой расклад. — И Зурин, где его там дэйдра носят, — Советник Императора.       — Ага. Кстати, что насчёт наречения? Какое Имя ты собираешься себе взять?       Хьялти пожал плечами.       — Талос. По нему не разберёшь, что это на Эльнофексе, за имперское отлично…       «Сойдёт», собирался он сказать. Сила Чим-Эль Адабал захлестнула его огромной волной, сметающей со своего пути все Слова, не выдержавшие её мощи. Хьялти едва не захлебнулся ослепительным криком Амулета, когда волна наконец схлынула, не оставив после себя ничего, кроме странного эха.       Он очень осторожно разжал пальцы и оставил Амулет в покое. Вульфхарт весело фыркнул: мол, я ведь предупреждал.       — Пожалуй, я ещё немного подумаю, — дружелюбно сказал Хьялти. Он отлично понимал намёки.