10. Имя Императора

      В тридцатый день Начала Морозов было солнечно. Падающие сквозь окна лучи красили белый камень Дворца медовым золотом, едва заметно искрясь на зачарованных нитях, прошивающих церемониальные одежды, и крыльях пригревшихся на стенах шелкопрядов.       В круглом зале Совета Старейшин собралось много людей, но чары безукоризненно поддерживали свежую прохладу в воздухе. Хьялти скользнул по ним взглядом, безмолвно встречая каждого из собравшихся: сдержанные в своей торжественности коловианцы стояли рядом с нибенейцами, которые напоминали пестрый рой мотыльков в своей магии и сияющих шелках, и северяне из тех, кто присягнул когда-то стягу Коловии, конечно же, то и дело неодобрительно косились на чародеев. Из собравшихся далеко не все составляли новый Совет Старейшин, но всё же это были знатные рода и славные военачальники, которые будут вести его армию в другие земли — им полагался не меньший почёт.       Празднования в честь богов, прерванные гибелью Кулекайна, возобновились публично двадцать седьмого дня и завершились двадцать девятого чествованием Бога-Дракона. Обеты нового Императора Восьмерым были принесены, как и присяга Сироду; сегодня он приносил её своим людям.       В глазах Зурина медовый свет солнца дробился едва различимой радугой магических энергий. По обычаям Сирода, Советник был облачен в церемониальные шелка, повторявшие все имена предков рода Арктус, но корона в его руках, Корона Сирода, оставалась равнодушной к многоцветию нибенейских чар. Её магия была куда древней — той породы, что вплеталась в память здешней земли.       — Я призываю в эту клятву Восемь, и Шестнадцать, и каждый из священных грехов, и каждую из учтенных добродетелей, записанных на крыльях мотыльков наших предков и в памяти их шелка. Я призываю в эту клятву дух Сирода в память о звёздном праве Эль-Эш и кровь Сирода в память о звёздном праве Ремана. Я призываю в эту клятву Человека и Дракона и смертный род в их власти, и смертные земли в их власти, и всё запредельное, подлежащее их власти. — Зурин сделал паузу, прежде чем посмотреть Хьялти в глаза. — Ты, бросивший вызов этой земле, претендующий на Корону Красного Алмаза, клянешься ли нести в себе дух и кровь Империи людей и хранить их всей силой и мудростью, что тебе даны?       — Клянусь, — сказал Хьялти.       — Клянешься ли ты стать их мечом в час войны и их словом в час мира?       — Клянусь.       — Клянешься ли ты вести их сквозь час войны и час мира, не отступая и не отступаясь, до тех пор, пока не иссякнет дух и кровь Империи и последний из людей, AAD SEMBLIO AKA AAD SEMBLIO LKHAN?       Магия Башни едва ощутимо вздрогнула, просыпаясь от ритуальных слов Эльнофекса. Что-то сдвинулось в мерцании воздуха или в шелесте шелков: всего на долю тона, но этого было достаточно.       Хьялти преклонил колено перед Советником.       — Клянусь.       Он вслушался в дыхание магии, когда до странного легкий обруч Короны лег на его голову, но Башня молчала. И Корона молчала.       Но слова были сказаны, и он поднялся на ноги, чтобы увидеть, как опускаются на колени собравшиеся в зале Совета — лорды Коловии и воины Скайрима, нибенейские чародеи и знать; и как широко расправляют крылья пушистые шелкопряды, принося свою присягу изменчивыми узорами на пыльце.       Зурин опустился на колени последним. Маг по-прежнему смотрел ему в глаза.       — Я призываю Хор Мотыльков засвидетельствовать твоё наречение и звёздное право Императора, отныне и во всей вечности Ака. Тайбер Септим, от имени Человека и Дракона и смертного рода в их власти, я признаю твоё право на трон Империи.       Советник склонил голову, и узоры на крыльях шелкопрядов изменились все разом: с расплывчатых пятен на гордые толстые ромбы, с нуля на единицу. Хор Мотыльков сказал «да».       Тайбер Септим, первый из рода Септимов, дождался, пока люди перед ним поднимутся вновь. Смертные признали его Императором; дело оставалось за богами.       — Лорд Арктус, мастер Ренальд, — это были первые слова, не относившиеся к ритуальным клятвам, за последние несколько часов. Наконец произнести их в самом деле было приятно. — Я предпочел бы, чтобы вы сопровождали меня к Храму Единого. Драконьи Огни оставались погасшими слишком долго.       Никто из собравшихся не позволил себе даже беззвучного вздоха, но взгляды выдавали их: сомнения выдавали их. Драконорожденных Императоров не видели в Сироде со времен Ремана Третьего. Да, норды называли его Драконорожденным, хотя Ту’умом могли овладеть и Языки — но зажечь Драконьи Огни не мог никто, кроме полноправного Императора, избранного Акатошем.       — Это честь для меня, — ответил Ренальд, поклонившись с грациозной плавностью, свойственной только цаэски. Храм Единого долгое время оставался опечатанным и полуразрушенным: это было ещё одно наследие старых Императоров, и после гибели Ремана Третьего о нём старались не вспоминать.       Зурин молча поклонился вслед за акавирцем. Он старался сохранять торжественный вид ради присутствующих в зале Совета коловианцев, непривычных к традициям Нибена, и это давалось ему нелегко.       Тайбер широко улыбнулся, плюнув на все традиции старого Сирода разом. Он был его Императором, он собирался построить новый Сирод, и людям наконец объединенных Запада и Востока оставалось только следовать за ним.       Ничего, они скоро поймают правильный ритм. Легче легкого.       — Тогда пойдём?       Магия Храма Единого уберегла его от полного разрушения, но даже сила Башни не сумела защитить его, когда погасли Драконьи Огни. Слишком много лет прошло с падения династии Реманов. Охранные чары давно рассеялись, и новым претендентам на трон во время Междуцарствия ни к чему было наследие алессианства; если бы Храм не был связан с глубокой сетью городских подземелий, попасть туда без нескольких бригад строителей было бы непростой задачей. Но подземный путь в помещения Храма сохранился, и Ренальд с отрядом доверенных ему людей лично удостоверился, что пройти его в нужный день будет легко.       Подземелья Башни куда сильней напоминали творения своих первых хозяев. Айлейдской магией веяло отовсюду, и даже велкиндские камни ещё не растащили мародёры — какая бы сила ни хранила Бело-Золотую, она отпугивала воров, желающих польститься богатствами древнего царства.       Как и во всём, награда определяла допустимый риск. Дураки, растаскивающие осколки варла-кристаллов из старых храмов, понятия не имели о настоящих богатствах и настоящих ворах.       Ренальд чертил перед резной каменной аркой сложные магические пассы. По их виду Тайбер мог только предположить, что изначально их создавал не человек: слишком непривычными казались жесты, но Зурин глядел на творящиеся чары безо всякого удивления.       — Наследие акавирцев, — подтвердил его догадку Вульфхарт. — Ребята у берегов Нибена переняли от цаэски немало фокусов.       Тайбер задумчиво оглядел арку, выложенную крохотными камнями-каплями из сияющих велкиндов, точно звездными искрами.       — Твой орден хранил проход сюда всё это время, Ренальд?       Закончив чары, обезопасившие путь вперёд, акавирец повернулся к нему и кивнул.       — Мы верили, что однажды новому Драконорожденному потребуются Драконьи Огни, и мы знали их истинную ценность. Драконья стража защищала Храм, сколько могла.       — Цаэски, как и ты?       — Цаэски и люди, — ответил Ренальд, — и эльфы, и прочие. Приход нового Императора, законного Императора, означал конец Междуцарствия и хаоса, который царил на этой земле. Многие отдали свои жизни, чтобы приблизить этот день.       — И многие отдали свои жизни, чтобы этот день никогда не настал, — буркнул Вульфхарт. — Парень пьян от своего прекрасного долга. Ты мог бы платить ему виной, и он согласился бы просидеть на такой зарплате еще восемьсот лет.       Много знаешь о вине, Вульф? Как по мне, так сохранят его боги. Хоть один акавирец во всей Империи должен руководствоваться идеалами чести.       — Много знаешь о чести, старик? — беззлобно хохотнул Исмир, отлично поняв всё несказанное, и Тайбер едва удержался от ответного смешка.       — Ты ждал не зря, Ренальд, — сказал он вслух, вслед за шевалье проходя под аркой. — Это были долгие восемь веков, но девятый отплатит за каждый из них втройне.       — Тогда принесенные нами жертвы были не зря, мой Император, — спокойно ответил Ренальд, и даже Вульфхарт, не изменявший своей нелюбви к акавирцам ни на минуту, промолчал. Вина Драконьей стражи была велика, но и оплатившая её жертва была соразмерной.       Шевалье-цаэски отворил последнюю дверь в узком каменном коридоре, полном лестниц и петляющих поворотов, и, зайдя внутрь, остановился. Шагнув следом за ним, Тайбер сотворил заклинание кошачьего глаза и тут же развеял его — светящиеся огоньки Зурина взлетели к высокому потолку, освещая зал.       Обломки, преграждавшие проход к алтарю Драконьих Огней, оттащили в стороны; это было явно сделано совсем недавно, скорее всего, людьми Ренальда, пришедшими разведать путь. Огромная трещина делила алтарь на несколько частей, хотя круглый постамент все еще оставался примерно круглым. Судя по всему, на него рухнула одна из толстых колонн. От прежнего величия этого места осталась только память, настолько древняя, что её по силам было сохранить только бессмертным цаэски.       Тайбер осторожно коснулся рукой каменного постамента, огляделся, пытаясь разглядеть барельефы или статуи. Он не чувствовал никакой магии — ни в алтаре, ни в самом Храме.       — Я не вижу здесь никакой символики Акатоша.       — Её никогда здесь не было, — ответил Ренальд.       — Что? Но ведь это же его Храм и его Огни.       — Это Храм Единого, — напомнил Зурин. — Никто никогда не называл его Храмом Акатоша.       — Но… — Тайбер, смешавшись, ещё раз взглянул на пустой алтарь. Ни рун, ни священных символов.       Он готов был поклясться, что истолковал ответ Чим-Эль Адабал верно. В этом невозможно было ошибиться, как невозможно было ошибиться в свете солнца, ощутив на сомкнутых веках его тепло. Акатош был Един, потому что Танец Марукати не оставил новому богу другого выбора; кто ещё мог быть богом этого места?       Он оглянулся на Зурина:       — Если Единый — не Акатош, то что это за бог?       — Понятия не имею. Прости, я родился слишком поздно, чтобы застать времена, когда культ Единого ещё был жив, а записей о нём почти не сохранилось. Единственное, что известно наверняка — его создала Алессия, а Реман Сиродил возродил его буквально из праха. — Советник пожал плечами. — В Сироде рождаются и умирают десятки культов каждое столетие. Я бы предположил, что Первая Императрица хотела придать вес имени Акатоша до того, как оно появилось на свет.       Тайбер пытливо и мягко побарабанил пальцами по камню, но тот оставался всё так же безупречно мёртвым. Со словами Зурина хотелось согласиться, но Реман Сиродил не оставил бы безымянным бога, ставшего его покровителем. Нибенейский боевой маг мог этого не знать — но тот, кто хоть раз говорил со Сверхдушой Императоров, знал бы наверняка.       Вульфхарт — тебе известен этот бог?       — Нет. — Корона Бурь была твёрдо уверена в своём ответе. — Алессианство привело ко множеству идиотских ошибок, не повторяй их, Хьял. Э-э, прости — Тайбер. Я ещё не привык.       Хорошо, значит, ему придётся спросить Чим-Эль Адабал снова. Чуть позже, когда у него будет поменьше неотложных дел.       Тайбер снова посмотрел на разбитый алтарь перед собой.       Ритуал зажжения Драконьих Огней не был известен никому, кроме Императоров. Это был один из способов убедиться в законном праве нового правителя — Чим-Эль Адабал подсказывал им, что делать, или к ним нисходил Акатош, или ещё что-нибудь.       — Ренальд?       Цаэски без единого слова отдал ему Амулет. Тайбер не рискнул надевать его во время церемонии наречения и коронации; слишком хорошие маги встречались среди нибенейцев, чтобы полагаться на наложенную Ренальдом иллюзию.       По счастью, она больше не была нужна. Тайбер вслушался в Чим-Эль Адабал, но мерно поблескивающий холодным сиянием магических светляков рубиновый ромб оставался тих.       Дело было не в драконьем языке и не в Словах Огня, которые он так много раз выдыхал на Сирод. Драконьи Огни были не заклинанием и не ритуалом; они были Соглашением, и, как всякое соглашение, оно требовало доброй воли как минимум двух сторон. Акатош должен был признать его Императором.       Его, укравшего Амулет Королей из оскверненной могилы. Вора, Кричащего чужим Голосом и заявляющего о своём праве на никогда не принадлежавшую ему Корону.       У него никогда толком не получалось говорить с богами, кроме северной Бури — но за ним был Сирод, которому он принёс клятвы верности, и он готов был попробовать ради него. Тайбер не стал преклонять колени: так делали молящиеся; он пришёл за другим. Это Соглашение люди и боги заключали на равных.       Корона Бурь жглась обжигающе-чистым сиянием неба в его груди.       Ты принёс ей обещание, безмолвно сказал Тайбер Септим. Ты принёс обещание всем нам, и я думаю, что сегодня пришло Время — твоё Время, Человек-и-Дракон — исполнить его ещё один раз.       Вечность посмотрела на него в ответ. Он ощутил на себе — в себе — её взгляд, сквозь каждую частицу его плоти и его духа, сквозь каждый шаг от Алькаира до самой вершины Башни.       Да, я знаю, я немного преступил твои Законы: Последовательности, но не Причинности, стоит заметить. Я ещё пока толком не разобрался, почему я постоянно оказываюсь не в своём — как это правильно назвать? — Sul. Зато я понемногу начинаю разбираться в своей Suleyk, и как насчёт того, чтобы ты оценил хотя бы шутку, старина Акатош, и дал мне наконец выполнить наше Соглашение?       Вечность обняла его золотыми кольцами. Чешуя Великого Дракона потемнела от ржавчины, впитавшейся в безупречный свет, и от вида исковерканного совершенства стало бы больно, не будь он человеком. Акатош был выплавлен из крови Защитника Людей, и пусть даже тот давно Исчез, смертные могли исполнить за него старые клятвы.       — ИМПЕРАТОР, — ответила вечность, и с тех пор стоявший перед ней был Императором в каждый её миг.       Тайбер осторожно отнял ладони от алтаря. Почему-то ему по старым человеческим привычкам не хотелось держать руки так близко к огню, хотя этот Огонь, пылающий так светло и так яростно, не ранил его ничуть. И не мог ранить — это было Пламя его Соглашения, сплетенное накрепко с его собственной жизнью; и отблески этого Пламени сияли в каждой из священных чаш на стенах Бело-Золотого города, возвещая о возвращении лиминального барьера и подлинного Императора.       Теперь он наконец обрёл право на Красный Алмаз Королей. Отныне и всегда он был Человек и Дракон, соединивший в себе смертность людей и вечность богов; отныне и всегда Чим-Эль Адабал был его частью.       Искры в рубиновой глубине мерцали в такт биению его сердца.       — Поздравляю, — сказал Вульфхарт. Затаившаяся гроза улыбалась внутри. — Хоть что-то в твоей сумасшедшей временной линии встало на своё место.       — Спасибо, — отозвался Тайбер. Вслух — хотя Ренальд, наверное, подумал, что он обращается к Акатошу. Или к Единому, или к кому там ещё ему полагалось обращаться с благодарностью.       Послушай, Корона Бурь, у меня есть к тебе предложение, от которого ты не сумеешь отказаться. Какое расстояние покроет твой Голос?       — Расстояние? Ну, ближайшие пара кварталов нас услышат, — гроза охотно вздыбила штормовые гребни: Вульфхарту уже нравилось, к чему он клонит. Он всегда был не прочь дать волю Голосу.       Кварталов, Вульф? Как насчёт всего города?       — Имперского города? Он же огромный. А я вообще-то пепел на ветру, забыл?       Помню, но ведь теперь я — Император, с Амулетом Королей и всем чем. Сирод сам захочет нас услышать. В чём дело, Исмир Вульфхарт? По сравнению с великими деяниями из твоих Песен это сущая ерунда!       Исмир Вульфхарт помолчал немного, а потом ответил, как всегда полагалось отвечать северянам, когда кто-то сомневался в их боевой доблести, и ко всему сказанному добавил:       — Поднимайся на Бело-Золотую, умник.       Он шёл по переполненным улицам Храмового квартала, без почетной гвардии и без телохранителей, кроме бывшего советника короля Кулекайна слева от него, нибенейского мага справа от него, и Бури в его глотке; наречённый Тайбер Септим, первый правитель Третьей Империи Людей, и даже те, кто удивлялся ярко-алому ромбу Амулета на его груди, не смели заступить ему дорогу. Потом придёт время слухов, придворных интриг и новых заказов гильдиям убийц, но не сейчас. Не сейчас. Сегодня у людей снова была Империя, спустя восемь столетий Междуцарствия, и снова был Император. Сегодня они прощали ему не глядя: и манмерское наследие, и руки по локоть в крови.       Никакое рождение не приходит без крови. Вульфхарт знал, о чём говорил.       Впереди ждали реформы и новые законы взамен старых, налаживание торговых путей и дипломатических отношений, восстановление изуродованного войной Сирода — гавани Лейавина должны как можно скорее вернуть себе свои корабли… Совет Старейшин должен как можно скорее принести свои ритуальные клятвы и установить связь с Амулетом… Ренальд заговаривал о Драконьей страже, но Драконья стража была пережитком прошлого, запятнавшим себя памятью об Акавирском потентате. Ей пора было принять новое имя.       Славно они придумали эту фишку с именами — Марукати или кто там был до них. Теперь Тайбер мог оценить её в полной мере.       Оставалось ещё воздать должное Кулекайну, некоронованному императору. Эта часть, вместе со многим другим, ложилась на плечи той невидимой силы, которая вполне могла потягаться с божественной: Зурин называл её Многозначной Башней, Вульфхарт — песнями о великих героях. Тайбер всё ещё считал, что пропаганда есть пропаганда, но красивые имена придавали оттенок легитимности даже самой бесстыжей лжи.       Никому не будет дела, кто на самом деле вскрыл горло Кулекайну, и что за безалаберный убийца не сумел прикончить генерала с Голосом Бури. Его Голос прогремит в каждом уголке Тамриэля, над каждой землей, так, что никто не сумеет не услышать его слов и никто не сумеет забыть их.       Площадка Бело-Золотой сияла, как горный снег, под послеполуденным солнцем тридцатого дня Начала Морозов. Спящая сила Башни вздрогнула, просыпаясь, когда Тайбер позвал её: может, излишне бесцеремонно, но он ещё не научился обращаться как следует с правами Императора. Пожалуй, ему стоит быть немного поаккуратней, чтобы случайно не уничтожить мир или что-нибудь вроде того. В следующий раз он обязательно об этом вспомнит.       Тайбер положил ладони на нагретый солнцем парапет. Теплый ветер Сирода заставлял щуриться, когда он смотрел вдаль, на живые земли с беспечно убегающей к морю голубой лентой Нибена — его земли. Их связали воедино кровь, слово и жертвы, принесённые друг другу; не было клятв верней.       Он вдохнул поглубже и воззвал к силе Короны Бурь.       — Здравствуй, мир! Тринадцать ноль девять по Бело-Золотому, меня зовут Тайбер Септим, и я рад приветствовать вас в это чудесное Время — мой Советник подтвердил бы, что это в самом деле чудесное Время, и я не смею сомневаться в его мудрости. Сегодня меня назвали Императором мои люди и мои боги, и это значит, что с сегодняшнего дня начинается Третья Империя Людей. Я говорю «людей» как дань старым обычаям, но вообще-то в ней найдется место и цаэски, и сакслил, и рожденным-под-лунами, и лисам Лилмота, если они решат вернуться, и имга, если они сумеют взрастить в себе хоть толику приличных манер, и каждому из народов Аури-Эля от славного прошлого Альдмери до славного будущего Манмери…       — Это уж слишком!       — …и если я забыл хоть кого-то, то только оттого, что меня перебивает мой друг; но вы можете направить прошение в Совет Старейшин, и мы постараемся рассмотреть его до окончания текущей кальпы. Если же вы решите этого не делать, мы навестим вас сами, и тут я не стану ограничивать сроки — но, будьте уверены, я постараюсь уложиться в кратчайший из них. Империя Человека и Дракона протянулась к звёздам в эпоху Сиродила, и в этот раз её границы станут ещё дальше; я обращаюсь к тебе, Тамриэль, без титулов и ложных имён, потому что только одно из них заменит мне каждое; я обращаюсь к тебе одному, к тебе, слушающему мой Голос, к тебе лично.       Перед нами лежит путь, и я пока ещё не знаю, куда он ведёт, но я знаю, что мы пройдём его до самого конца или исчезнем, недостойные коснуться своей звезды. Я — Тайбер Септим, и это — моё Обещание. Не переключай волну.