16. Виндхельм

      Город королей встретил его запахом гари.       Тайбер оглянулся на ступенях древнего дворца. В центре Виндхельма, где жила только знать, дома были сплошь из холодного темного камня, но запах дыма доносился с окраин. Телепортаторы открыли проход прямо ко дворцу, чтобы не оскорблять Императора видом сгоревших бедных кварталов: мертвецов похоронили за то время, пока длились переговоры с Верховным королём, но отстроить город так скоро было попросту невозможно. Невидимый клинок Бури вспорол Виндхельму брюхо, как огромной рыбине посреди льдов, вывалив наружу старые потроха. Даже по древним камням дворцовой площади пролегли трещины, и Тайбер знал, что за Голос оставил их здесь.       Странно, что он не чувствовал в дыму сладковатого смрада погребальных костров — должно быть, в северных городах норды предпочитали хоронить своих погибших воинов по ритуалам Аркея. Здешние жрецы неплохо подзаработали на трудах Исмира.       Миф-эхо отзывалось на каждый его шаг опьяняющим, звенящим громом давно ушедших эпох: Соратника Ханса, короля Харальда, короля Вульфхарта, воина Вульфхарта, Голоса Вульфхарта, Серого Ветра Вульфхарта. Стократ хуже Бело-Золотой, потому что в Бело-Золотой был один только Пелинал, пусть даже в своём Безумии, но эта земля помнила слишком много. Слишком много. И он шёл ей наперекор — потому что никогда прежде Виндхельм не горел по воле Исмира; оттого барабанный бой вгрызался в виски непривычно, почти мучительно.       Тайбер стряхнул с себя старую память, как стряхивают кровь с клинка, и взошёл по ступеням, не оглядываясь на сопровождающую его личную стражу, во Дворец Королей.       Кьямунд из клана Яркой Зимы, Верховный король Скайрима, не ушёл в Совнгард во время битвы за Виндхельм, и многие из северян прозвали это слабостью и позором. Не было смерти лучше, чем от клинка славного короля, великого воина или Крика Бури, но Кьямунд не выбрал себе ни одну из трёх — он склонился перед Голосом Императора, прекратив сражение, и после вёл долгие переговоры с прибывшими из Сирода дипломатами о будущем мире. После кровавой борозды, которую прочертила Корона Бурь по всей восточной земле Скайрима, судьба северной провинции была предрешена: если бы Кьямунд не согласился на выдвинутые требования, его место занял бы ставленник Императора, по воле Собрания ярлов или против неё. Его жизнь или его смерть могли только определить, сколько крови ещё прольётся на скайримские снега, прежде чем Империя примет под свой закон вторую провинцию.       Скайрим признавал только ту власть, что была обручена с силой. Это была земля драконов, в конце концов.       Тайбер ответил на крепкое рукопожатие Кьямунда так же крепко, по северным порядкам, которые не менялись с древних времён. Пока ещё это было приветствие равных, и он был вправе не ответить, но Верховный король отдал ему мир меньшей кровью — за это стоило отплатить уважением.       (может, ему стоило бы Выкричать ему хвалу вместе со священной клятвой быть славным правителем для его земли, чтобы его Голос выломал дыру в королевской груди; так платят уважением воины и короли под небесами Кин, отчего бы не оказать им честь ещё один раз)       — На тебя трудно смотреть, Император, — произнёс Кьямунд, глядя ему в глаза. — Наши старые песни говорят о человеке, который был похож на дракона. Ты хорошо прячешь свою кровь.       В висках горячо стучала полузабытая, как старый сон, гроза.       — Мы рады, что ты узнал наш Голос, король Кьямунд, — спокойно сказал Тайбер. — И мы будем рады принять тебя под знамёна Империи. Твои люди сражались достойно и заслужили великую славу.       Дипломаты закончили свою работу, оставались только формальности: заключенный словом и подписью договор. Норды не любили письменные клятвы, но (что ещё ему оставалось, прикончить всё Собрание, произнеся их вслух) пергамент с именем Верховного короля из древнего и знатного клана продолжал бы иметь силу и после смерти Кьямунда. После смерти их обоих — такие договоры не расторгались легко.       — Да, — тихо повторил Кьямунд Яркая Зима. — Выпей со мной, Император Сирода, за великую славу.       Он жестом подозвал слугу, и тот поднёс два кубка, выделанных из древнего серебра, покрытого чарами. Здесь, во Дворце Королей, не пили из звериных рогов.       Кьямунд не позволил слуге подать гостю вино; передал наполненный почти доверху кубок сам, словно старому другу. За великую славу и прекрасную смерть — больше ничем Император не мог отплатить Скайриму, чьей земле был обязан Голосом и памятью. Он собирался выпустить северной провинции потроха, как проделал уже с Виндхельмом: обескровить, забрав её сыновей и дочерей в ненасытные Рубиновые Легионы, наполнить её серебром опустевшую казну, и всё это — за великую славу. Во имя его, Тайбера Септима, Дракона Севера.       Кьямунд знал, конечно же, каждый из ярлов Собрания знал, и все норды, что хоть раз задумывались о том, что происходило за пределами их земель. По счастью, многие из них не требовали для себя лучшей платы.       Тайбер улыбнулся и поднял свой кубок в салюте.       — За великую славу и самую прекрасную смерть.       Ночь во Дворце Королей была холодной, даже летом; после сиродской жары тело не желало привыкать к северной погоде — а северней Виндхельма не было почти ничего, и Тайбер проснулся под утро, порядочно замерзший в выделенных ему богатых покоях. Почти забытое за годы, проведенные в центральной провинции, заклинание тепла он сотворил с приятным облегчением.       Сон больше не шёл, как он ни старался заснуть снова. Проклятый джетлаг — порталы через половину Тамриэля вечно сбивали с привычного ритма. Добавив к согревающему заклинанию лёгкие восстанавливающие чары, чтобы избавиться от тяжести в голове, Тайбер всё же заставил себя подняться: ему надлежало завтракать с Кьямундом и приближенными короля, но до этого оставалось ещё добрых два часа. Его чувство времени уступало вульфхартовскому, который будто напрямую с Башнями сверялся, но годы с Короной Бурь не прошли зря.       Коротко сообщив слуге, что Император желает наблюдать скайримский рассвет своими глазами, Тайбер вышел из дворца, не забыв набросить поверх легкой одежды плащ. За ним безмолвными тенями проследовали телохранители, сменившие вчерашних до утра; виндхельмские стражники на посту у входа во дворец уважительно отсалютовали. Они смотрели на него так же, как и его собственные легионеры, к которым он обратился вчера после встречи с королём — со странной неуверенностью, словно не понимали, кто перед ними.       Нет, нет, они отлично понимали, кто перед ними. Просто…       Тайбер повернулся навстречу холодному порыву ветра, пронизанному невидимыми лучами тусклого виндхельмского рассвета. Зашагал к выходящей на восток городской стене, не оглядываясь и пряча улыбку — он знал, куда ведёт его ветер.       Всё верно: просто весь год до этого солдаты видели его в другом обличье и пока ещё не успели привыкнуть к тому, что их Император ходит по миру под разными лицами и разными именами. Но у них впереди было ещё много непокорённых провинций. Конечно же, они привыкнут.       Тайбер коротко велел телохранителям остаться позади, прежде чем вышел на стену, сложенную из такого же темного камня, скользкого не то ото льда, не то от дождя. Человек, оперевшийся на парапет, оглянулся ему навстречу; рассмеявшись, Тайбер крепко стиснул его в объятиях, прежде чем, отстранившись, вглядеться как следует в его лицо.       О, он ничуть не изменился. Только миф-эхо, как и везде в Виндхельме, пыталось свести их с ума.       — Утро, Корона Бурь.       Рассмеявшись в ответ, Вульфхарт кивнул.       — Отличное утро. Что ты делаешь здесь в плаще, лето ведь!       Его голос казался хриплым, словно Криков, что он выдохнул на город королей, было слишком много даже для исмировой глотки. Он всё ещё не был тем Языком Шора, что когда-то случайно убил молодого ярла на Собрании, принося свою королевскую присягу.       — Какое лето? Ты видишь здесь лето? — Тайбер, ухмыляясь, поплотней укутался в плащ. С Моря Призраков ветер хреначил вовсю, даже сквозь согревающие чары пробивался. — Если ты забыл, не у всех тут атморская кровь!       Вульфхарту холод ничуть не мешал. Он снова облокотился о парапет, глядя на бескрайнее темное море — серое, ничуть не напоминающее вплетающуюся в золото сиродских берегов лазурь. Над Виндхельмом тянулись такие же бескрайние серые тучи, и рассветные лучи солнца не могли пробиться к земле.       Миф-эхо накладывало силуэты один на другой. Тайбер встряхнулся, прогоняя наваждения; он был здесь-и-сейчас, они оба были здесь-и-сейчас, Тайбер Септим и Исмир Вульфхарт, Император Тамриэля — и никто другой.       — Мы стоим на имперской земле, Вульф.       — А, значит, король уже принёс свои клятвы? — Вульфхарт покачал головой. Привычная беспечная улыбка на его лице таяла под натиском других эпох. — Он должен был уйти в Совнгард.       Тайбер опёрся на парапет рядом с ним. Одинокая алая лента шелка, которой был оторочен его плащ по левой стороне — на правой стороне были вышиты незаметные коловианские символы — еле слышно шепталась сама с собой под холодными порывами ветра.       Во всём Виндхельме восточная стена могла быть единственным местом, где не ощущался пропитавший весь город запах гари. Бриз с Моря Призраков сдувал её прочь.       — Скайрим достался нам почти даром, — посерьезнев, сказал Тайбер, — и только благодаря тебе. Никто не справился бы лучше.       Только на скайримской земле, где люди складывали об Исмире песни тысячи лет подряд, Корона Бурь могла позвать людей за собой. Будь Вульфхарт милосерден, норды не признали бы его силу; будь он слишком жесток, им бы не простили войну. Но сейчас, после стремительного марша от Сирода до Виндхельма, после того, как древняя буря бросила гордую столицу на колени и провозгласила себя Голосом Императора — что могло встать у них на пути?       Тайбер обещал Верховному королю великую славу. И сейчас, благодаря крови, что оставил за собой Вульфхарт, ярлы Скайрима могли поверить в неё — в то, что гнев Императора не остановится у северных границ; в то, что ему по силам покорить Тамриэль и разделить с ними свою победу.       Пошёл бы с ним Эймар, если бы Хьялти позвал его за собой? Повёл бы свою сотню на Скайрим, о котором пел с самого детства, пусть даже учась алькаирскому, а не северному искусству меча — по одному только его слову, по грозовому ветру?.. о, конечно, в этом не могло быть сомнений. Эймару едва ли пришёлся бы по нраву план с Кулекайном, потому что, как и многие норды, он ценил верность гораздо больше хитрости, и всё-таки он пошёл бы за ним, потому что Хьялти был его командиром. Потому что они должны были войти в Зал Славы вместе.       Когда-то империя людей была империей нордов; северяне росли на песнях о великих воинах-королях, которых уже очень давно не видела их родина — с тех пор, как…       Тайбер взглянул чуть в сторону — туда, где карты северной провинции обозначали Данметский проход.       — Миф-эхо в этом городе просто сходит с ума, — сказал он, не задумываясь, что его слова прозвучат невпопад — он знал, что старый друг поймёт их правильно. — Ты приходил сюда слишком часто, но слишком давно. И в этот раз всё не так. Почему?       Что случилось с тобой в этом проклятом Морровинде, Вульф?       — С тобой всё хрен пойми как, — пожаловался Вульфхарт. Совершенно справедливо; Тайбер ответил ему коротким смешком. — Послушай… Тайбер — если тебе так уж нравится это имя — ты ведь тоже заметил? Наши Имена спутываются слишком быстро. Ты идёшь правильными дорогами, но ты не так уж далеко зашёл, и даже полной силы моей Короны для этого оказалось бы мало.       — А! — Тайбер улыбнулся, мимоходом обновляя согревающие чары. — Думаю, у меня есть для тебя немного хороших новостей, Вульф. Я попросил ребят из культа Шелкопряда немного подправить Древние Свитки, чтобы прикрыть хоть как-то всю эту брехню про Имена. Должно сработать по всей оси Времени, так что, наверное, это признак того, что всё получится как надо.       Вульфхарт посмотрел на него, не говоря ни слова. Морской ветер с почти беззвучным вздохом пронёсся мимо, мазнув его по плечу.       Тайбер развёл руками:       — Что? Если ты что-то знаешь о магии мотыльков, то скажи мне.       — Я понятия не имею о магии мотыльков, — сказал Вульфхарт, — кроме того, что они довольно трепетно относятся к священным Именам. Последнего шутника, который любил вот так прикалываться, они задушили.       — Мотыльки?       — Мотыльки.       Тайбер снова тяжело опёрся на парапет. У него резко поубавилось желания доводить до конца всю эту возню с ритуалом.       — Но наши Имена не особо священны, — не очень уверенно пробормотал он. Исмира всё-таки называли богом. — Да я и не планировал менять так уж много. Это просто ещё одна красивая фальшивая родословная, в Хай Роке их переписывают все подряд.       Правда, в Хай Роке обычно подделывали чуть менее древние свитки. Но он был Императором, и обычная подделка не покрывала риск.       — К тому же, — уже немного уверенней добавил Тайбер, — ты и сам сказал — последствия ритуала уже видны.       Хотел бы он знать, насколько вообще применимы в этом случае такие слова, как «причина» и «следствие». Хотя, с другой стороны, он совсем не хотел.       — Какие-то последствия уже видны, — мягко поправил его Вульфхарт. — Не уверен, что это твои фокусы со Свитками. Кто вообще подделывает Древние Свитки?! Честное слово, для тебя нет ничего святого.       — Неправда, — ухмыляясь, возразил Тайбер, — это просто называется «практичный подход».       Кьямунд проявил высшее по северным меркам гостеприимство; весь Дворец Королей, кроме чужих покоев, был открыт для Императора, и лучший скальд Виндхельма пел для них на пиру. Конечно же, его песни были о великих героях древности, среди которых не забыли и Исмира; и, конечно же, как и все песни нордов, их перевирал по-своему каждый сказитель. Как-то Хьялти поинтересовался у Эймара, что же всё-таки было правдой из этих песен, на что тот искренне удивился. Если из легенды получается красивая песнь, то кому какая разница, что там на самом деле было? А если из легенды получается много красивых песен, то это отличная легенда и о ней точно поют в Доме Шора.       Королевский скальд не посрамил Виндхельм: его песни были такими же торжественными и мрачными, как и весь город. Едва ли они могли быть иными после недавних тризн по погибшим воинам. Впрочем, Тайбер слышал, как поёт Исмир Вульфхарт; ни один бард из всех ныне живущих не сумел бы одолеть Корону Бурь в песенном состязании, во всяком случае, если бы состязающимся не велели исполнять баллады. Но сравнивать обычного певца с Языком Шора было по меньшей мере нечестно, поэтому Тайбер похвалил скальда со всей искренностью. В Сироде любили песни далеко не так сильно, как в Скайриме и Хай Роке, и придворный бард Нибенниона, пожалуй, уступил бы ему.       Тайбер собирался гостить во Дворце Королей ещё несколько дней, прежде чем вернуться в Сирод; надо было обговорить дальнейшие планы с Вульфхартом и Беатией. Второй легион, недоукомплектованный, уже перешёл горы и направлялся на север через Вайтран. Кьямунд предупредил о том, что данстарский ярл не согласится стать подданным Империи, даже если всё Собрание решит иначе. Люди Бьорлена сумели удержать западную дорогу на Виндхельм, но постоянные нападения из Данстара потрепали весь холд, и Второй легион должен был укрепить их позиции — до того, как Вульфхарт с Беатией двинутся на запад из Виндхельма, зажав Данстар в тиски между Первым и Вторым легионами.       И уже после взятия Данстара оба легиона двинутся на запад, добирать людей от Солитьюда до Маркарта. В Маркарте Тайбер планировал оставить малую часть войска, чтобы обеспечить безопасность обозам с серебром. Не то чтобы он не верил королевской присяге, когда Кьямунд клялся в верности Императору с Короной Бурь, но владельцы богатых маркартских шахт навряд ли мечтали о том, чтобы платить дань Империи.       Затем оставался только западный Предел с дикарскими кланами — и цветущий зеленый Хай Рок за ним.       Тайбер сотворил ещё один маленький магический огонёк над столом взамен погасшего. После светлой Башни Белого Золота он чувствовал подступающую усталость от мрачного Дворца Королей, тёмного даже по меркам Скайрима — не то сам дворец был так выстроен, не то серость неба над Виндхельмом давала о себе знать. Беатия, точно так же уставшая от долгого пиршества и бесконечных церемоний, уже ушла, и рядом оставался только Вульфхарт. Даже он был непривычно молчалив — давно уже потеряв всякий интерес к картам провинций, Исмир лениво выцарапывал что-то ножом на столе. Вроде бы не грязную ругань на Довазуле, и ладно.       — Понятия не имею, как ты провёл в Скайриме столько жизней. Холодно, серо, а в королевском дворце так и вовсе хочется повеситься, так тут темно.       Вульфхарт фыркнул, не поднимая глаз от своих художеств.       — Что, думаешь, весь Скайрим серый? Ты и четверти его не видал.       — Я всю Коловию обошёл, — хмыкнул Тайбер, — а на что ещё смотреть на севере? На горы? Их и в Хай Роке полно.       — Да ну тебя, — беззлобно ответил Вульфхарт, — много ты в горах понимаешь. Манмер.       У Исмира на всё был один ответ. Рассмеявшись, Тайбер вытащил из карты приколотый к пергаменту флажок и задумчиво прокрутил в пальцах. Красный клочок ткани на игле только отдалённо напоминал гордый алый на имперских знамёнах, но знамёна — это для столичных празднеств, а в военных походах довольствовались тем, что нашлось под рукой. С его солдатами шла Корона Бурь — и это было уже немало.       — Что случилось с тобой в Морровинде, Вульф?       Скрип ножа о деревянную столешницу замер в холодной тишине темного дворца.       — Ты не возвращался три тысячи лет, — сказал Тайбер. — И эта земля пела о тебе всё это время. Ты приходил так часто, а потом не приходил так долго. Почему?       — Ты знаешь эту песнь и сам. — Вульфхарт снова принялся царапать лезвием стол. — Я не сумел защитить Сердце Шора.       — Но это же, — осторожно сказал Тайбер в той же самой холодной тишине, — метафора.       Вульфхарт поднял на него взгляд.       Тайбер отчего-то почувствовал себя очень странно.       — Сердце Шора, — ещё осторожней повторил он, — оно же не настоящее, да? Ну, то есть, вся эта история про вырванное из груди бога сердце, которое лежит под Красной горой… это же… ах, ну да. Просто легенда. Я помню. Но ты хочешь сказать мне, что под Красной горой лежит настоящее сердце бога?!       Кажется, Вульфхарт сдержал свой Голос из последних сил, когда всё-таки засмеялся. Стены даже почти не задрожали.       Тайбер бросил флажок на стол.       — Я думал, это просто какой-то артефакт! Какая-нибудь ерунда, которую норды считают священной, волшебный камень Шалидора, Исграмора или ещё кого-нибудь!       Который попросту прозвали Сердцем Шора для красивой песни, ну и ещё из-за этого боя, так похожего на сердцебиение, сводящее его с ума в отголосках миф-эха — так звучал Барабан Рока, ритм которого носил внутри каждый из живых…       Темные стены дворца сдвинулись, сошлись над ним неумолимой четырехугольной тюрьмой. Красные огни флажков поплыли перед глазами, вспыхивая всё ярче с каждым ударом, алый в ослепительной чёрной пустоте — и этот певучий бой, который звал к себе, звал к себе на каждой волне так отчаянно и так ясно, что хотелось выть и царапать камни, чтобы проскрестись насквозь через весь упрямый Мундус. Когда-то скалы уступили бы его Голосу, но больше нет, уже нет, только ветер тёрся красным пепельным песком о гору, блюющую чёрной эбонитовой кровью — день за днём. Целый год, и ещё год, и ещё, три тысячи лет подряд.       Тайбер до боли крепко стиснул пальцами край столешницы.       Нож Вульфхарта всё так же безмятежно елозил по уже проложенным царапинам.       — Это и то, и другое, — спокойно сказал он, — и всё прочее разом. Это же Сердце Мира, в конце концов.       Тайбер осторожно разжал пальцы. В висках всё ещё грохотала кровь, но хотя бы этот мучительный зов ослаб и не пытался лишить его рассудка.       — Трибунал забрал его себе. Самозваные боги. Они попытались отсечь меня от Сердца, насколько сумели, и выпили его силу — сколько сумели. Каждый год они возвращаются к Красной горе, чтобы продлить свою божественность ещё ненадолго. И до сих пор мне не хватало сил остановить их.       Вот почему Сердце пело так отчаянно.       — Разве Сердце Мира… может иссякнуть? — хрипло спросил Тайбер.       — Я не знаю. Не многовато ли ты хочешь от пепла на ветру, — Вульфхарт пожал плечами. — Я знаю, что Сердце зовёт меня, и что никто не вправе владеть им. Кроме Шора, конечно же, но покойников я не считаю.       Исчезнувшего бога больше не было рядом. От этого почему-то невыносимо ныла пустота в груди, и ещё сильней, когда он натыкался взглядом на ястребов, украшавших повсюду Дворец Королей. Священные знаки Кин в городе, где правил Язык Шора — и ничего от самого Шора. Мёртвым богам не были нужны храмы.       Тайбер сглатывал собственное оглушительное сердцебиение, пытаясь не раствориться в бушующей вьюге миф-эха.       — Вот почему ты пришёл ко мне.       — Ты собирался умереть у крепости с его именем, Хьял.       Имена все спутывались одно с другим. Всё спутывалось одно с другим, перетекало одно в другое, воплощая мир — вместивший в себя так много и одновременно вместившийся в ничтожно малое…       — Эй? — Вульфхарт отложил нож и, перегнувшись через стол, крепко встряхнул его. — Не вздумай мне тут ноль-суммироваться. Нам ещё Морровинд покорять.       Тайбер кашлянул и слабо мотнул головой. Странное ощущение — словно его собственное сердце билось в груди мироздания, вросшее в мир, как и мир в него, словно части друг друга — ушло и растворилось в тенях.       — И ты думаешь… ты думаешь, нам это по зубам? Морровинд, я имею в виду.       — Не с двумя легионами, — хмыкнул Вульфхарт, но тут же посерьезнел. — Точно не сейчас. Но всё меняется. Вчерашним утром у Империи была всего одна провинция — может, через год их будет три, через пять уже четыре. Ты будешь Императором людей, а это немало значит.       Он крепко воткнул свой нож в стол и, ухмыльнувшись, поднялся на ноги.       — Будь хорошим правителем моей земле, старик. Она того стоит.       Тайбер отвлеченно кивнул. Хлопнув его по плечу вместо прощания, Вульфхарт оставил его в опустевшем кабинете.       Магический огонёк давно погас, а он даже не заметил. Тайбер зажёг его заново, аккуратно воткнул брошенный на карту флажок в полагающееся ему место и поднялся из-за стола, стараясь не обращать внимания на гудящую голову и время от времени пробивающееся сквозь тишину миф-эхо. Пора было возвращаться в свои покои и как следует проспаться.       На столе совсем рядом с картой оставался неровно вырезанный нотный стан — нет, Колесо мира; восемь спиц, обведенных по кругу тонкой царапиной, и воткнутый в невидимую точку Оси нож.