21. Хор Мотыльков

      Дорога на север выдалась лёгкой. Оставшийся от сотни отряд шёл по следам Дексия и Третьего легиона, по Золотой дороге, соединяющей Анвил, Кватч и Скинград с Красной Кольцевой, окружающей столичный остров. Даром что этот тракт пролегал по землям коловианского запада — название ему дали по нибенейским традициям, разве что к редким дорожным указателям не привязывали цветные ленты. Вопреки внутреннему расколу Сирода, его восток и запад были всё ещё тесно сплетены воедино.       Тайбер рассеянно провёл рукой по белому камню, смахивая опавшие листья на землю. Когда Дексий возьмёт Имперский город, им придётся постараться как следует, чтобы не позволить Коловии и Нибену вернуться к своей извечной вражде. Ему — как Императору — придётся заключить союз между западом и востоком, союз того рода, что скрепляет воля богов.       Поляна со старым святилищем была затеряна в лесу, на краю которого отряд разбил лагерь — уже на подходе к мосту, ведущему в столицу через Румар. Проводники настаивали на том, чтобы устроить стоянку здесь, потому что это место защищали божественные силы, и, конечно же, им полагалось выплатить за это добрую жертву — Кинарет, богине земли и ветра. Ей не воздвигали часовен и не посвящали людских городов; её святилище стояло там, где пышная Нибенейская долина перерастала в бескрайние дикие джунгли Сирода.       Белокаменная статуя вся была скрыта лианами и ветвями увивших её ползучих лоз. Тайбер отвёл их магией в сторону, чтобы взглянуть богине в лицо.       В Сироде Кинарет была матерью джунглей, первородной силой жизни, кровавой и неистовой; эта сила роднила её с яростными бурями Скайрима и морскими штормами Хай Рока. Богиню жизни называли разными именами в разных провинциях, и если норды молились Кин ради боевой доблести, а бретоны — ради благосклонного ветра в море, здесь, в Сироде, о чём было её просить?       Выточенные скульптором каменные косы спадали Кинарет на грудь, укрытую цветущим плющом. Её лицо было источено многолетними дождями: здесь, над статуей богини, даже кроны огромных деревьев не могли сомкнуться и заслонить небо, и оттого так трудно было рассмотреть её черты. Тайбер положил у святилища несколько кусочков свежего мяса в дар вестникам Кинарет и осторожно провёл по ладони лезвием ножа, окропляя их каплями собственной крови. Произнеся слова традиционной молитвы, он добавил уже куда тише:       — Передавай привет своему супругу, матерь ветров. И мои соболезнования, если ему пришлось мучиться с твоими штормами точно так же, как мне — с твоими джунглями.       Каменная Кинарет молчаливо глядела на него в ответ — в нелепом, человеческом облике, как будто можно было породившую человеческий род грозу заточить в смертное тело. Тайбер тихо вздохнул и отпустил магические потоки, позволяя зеленым ветвям снова скрыть статую богини.       Паравант, Первая из Первых, приняв в мужья Дыхание Кин, сочеталась с самим Сиродом. Реман Сиродил, её наследник, был рождён от плоти и духа своей земли. Что до правителя Третьей Империи, он принёс Сироду свои клятвы, их обвенчали славные жертвы словом и кровью, но если Кинарет — хотя бы отчасти — полагалась теперь ему женой, то госпожа ветров могла бы быть к нему хоть немножечко добрее. Он вполне сумел бы обойтись без дьявольского летнего пекла или весенних потопов.       Наверное, именно поэтому Шор завёл себе сразу трёх супруг. Стоило поинтересоваться у Вульфхарта, нельзя ли как-нибудь по-особенному помолиться Дибелле, чтобы та тоже воплотилась в смертном облике прямо в императорских покоях.       Покончив с традиционной молитвой богам, Тайбер развернулся и направился обратно к лагерю. Следом неотступной тенью скользнул Ренальд и телохранители; цаэски упрямо предпочитал присматривать за Императором лично, пока Орден Клинков не может обеспечить тому должную безопасность. С тех пор, как Ренальд принёс извинения за непочтительность, проявленную у Властаруса — Тайбер принял их, как подобало Императору; Ренальд был ему другом, но его слова прозвучали перед солдатами, которым не полагалось их слышать — они не заговаривали ни о старых обетах Драконьей стражи, ни о Нафаалиларгусе, оставленном в полуразрушенном форте на попечение целителей. Сейчас необходимо было покончить с восстанием; споры о драконах могли подождать.       Три дня спустя прибыл гонец от Дексия.       От лагеря у святилища Кинарет до Имперского города была всего пара дней пути. На исходе недели законный Император вернулся в освобождённую столицу.       Легион Дексия покончил с культистами и их сторонниками — во всяком случае, теми, что заявляли об этом во всеуслышание; прочие остались Ордену Клинков. Часть города сгорела от пролившейся на улицах боевой магии, и легион похоронил немало своих солдат, но оставшиеся — оставшиеся были здесь, вымотанные долгими днями штурма, безумно гордые своим чёрно-красным имперским знаменем. В честь победы им было позволено пройти маршем по городу вместе с почётной стражей Императора — триумфальным парадом от ворот, ведущих в Благородный район, до центрального Дворца.       Тайбер обратился к ним с речью уже у самого подножия Бело-Золотой: ко вчерашним мальчишкам-земледельцам, впервые взявшим в руки мечи. Легионерские доспехи многим из них ещё были не по росту, но Рубиновые Легионы платили за службу, учили воинскому делу и мало-мальской грамотности — это была далеко не худшая судьба на землях Сирода, и в особенности — в такой день. Сегодня сам Император чествовал их как героев.       — …И не думайте о тех, кого вы не сумели спасти, — Тайбер обвёл взглядом собравшихся перед Башней. Солдаты заняли всю Императорскую тропу, и даже её едва-едва хватало, чтобы вместить всех. — Они погибли за то, чтобы Империя осталась единой, и им воздадут честь в свой черёд; шёлк наших знамён навсегда запомнит их имена! Родословные предателей, осквернивших позором свои титулы и память предков, будут вычеркнуты из анналов Сирода, и ленты их родов будут сожжены в Драконьих огнях. Рубиновые Легионы — меч Империи, которым выписано слово её Закона. Каждый из вас воздал ему честь доброй кровью! Штандарту Третьего легиона — салют! Честь и слава!       Рёв тысяч глоток смешался со звоном стали о сталь в один оглушительный гром, прокатившийся по столице. Его эхо пьянило не хуже терпкого сиродского вина.       — Честь и слава! — провозгласил Тайбер снова. И снова он жалел, что Корона Бурь сейчас бродит по горам Друадах. Вульфхарт будет сокрушаться до конца вечности оттого, что пропустил такой великолепный триумфальный парад.       Пьяный от своей победы и славы легион перед ним выкрикивал его имя. Тайбер улыбался. Они навсегда запомнят этот день, солдаты Третьего имперского легиона: день, когда священный Император Сирода прошёл с ними по городу бок о бок, словно сами они были равны богам, солдаты и правители разом. Разве их Император не был прежде воином? Разве не такой же солдатский гладий он носил в своих церемониальных ножнах?       — Честь и слава, Третий легион!       И всё же Золотой Дракон нарёк его достойным и вручил ему Чим-Эль Адабал в глубинах священного Санкр Тора. Так было записано в официальных хрониках, и каждый, кто желал их оспорить, мог взглянуть на висельников у городских ворот: когда-то у них были титулы и имена, перед которыми склонялись западные и восточные графства.       Славься, светлоокая Кинарет, щедрый кровавый пир твоим птицам. Благослови нашу дерзость грозой.       Отвернувшись, Тайбер зашагал вверх по ступеням к высоким дверям Дворца. Белый камень у него под ногами всё ещё предательски отливал розовым. Слуги едва-едва успели смыть с него кровь.       Из пленённых Советников, что были заложниками культистов, спаслись не все; вопреки стараниям Клинков, часть была убита — большей частью коловианцы и один северянин. Известие было скверным не только потому, что многие из них были давними сторонниками Тайбера; знатные рода, к которым принадлежали погибшие, справедливо ожидали от Императора достойной компенсации за допущенную трагедию, а казна после неудавшегося дворцового переворота была и без того скудной. Тайбер рассчитывал прибрать к рукам золото семей культистов, обвинённых в измене, но и здесь требовалось ступать осторожно: некоторые из старших служителей Мотылька имели значительные связи с нибенейской аристократией, которая и без того не слишком была довольна решениями Императора. Он не мог позволить себе ещё одну ошибку.       От самого культа Мотылька-Предка осталась только ничтожная горстка людей. Легионеры не разбирали, кто из культистов был участником заговора, и в живых остались совсем немногие — может быть, несколько старших чтецов и два десятка всех прочих. Глава культа Шелкопряда покончил с собой кратким магическим ритуалом, забрав в Этериус немало имперских солдат. И несколько менее везучих культистов, кого обвинили в предательстве и объявили погибшими, ждали своей очереди в казематах Клинков: грандмастер не собирался отпускать их на суд богов без предварительного допроса. Тайбер сомневался, что кто-либо из пленённых культистов увидит небо ещё хоть раз. Дознаватели и палачи Клинков знали своё дело.       Ренальд встретил его у лестницы, поднимающейся к библиотеке Древних Свитков. Как и было договорено, он привёл с собой Линнелию, которую до сих пор тщательно охраняли Клинки. Без чтицы, в чьей лояльности у Тайбера была хоть какая-то уверенность, договориться с Хором Мотыльков было бы в разы трудней: шелкопряды не разговаривали на тамриэлике, а Тайбер не понимал на мотыльковом.       Этаж Бело-Золотой над библиотекой до сих пор был опечатан. Культисты потеряли там нескольких человек в попытках добраться до Амулета Королей, но не сумели отыскать ритуала, что убедил бы Хор Мотыльков оставить Чим-Эль Адабал и вернуться к Свиткам. Шелкопряды ревностно несли свой караул у брошенного Амулета, не подпуская к нему ни живых, ни мёртвых.       — Ваше величество. — Линнелия поклонилась. Они не виделись с тех самых пор, как Нафаалиларгус появился у Храма Повелителя Облаков. — Да хранят вас боги.       — Да хранят боги нас всех, — кивнул Тайбер в ответ. — Полагаю, Ренальд уже сказал вам, в чём дело?       Нибенейка склонила голову.       — Вам стоило бы взять кого-то из более старших чтецов, — помедлив, всё же нерешительно сказала она. — Я сделаю, что смогу, но я разбираю песнь мотыльков далеко не так хорошо.       — Один раз я уже предложил вашим старшим чтецам провести для меня один ритуал, и вот что из этого вышло. — Тайбер взглянул на лестницу, ведущую на верхние этажи. — Пожалуй, в этот раз я хотел бы положиться на тех, кому доверяю чуть больше. Шелкопряды всё ещё рядом с Амулетом? Мы можем подняться к ним?       Вслушавшись в светлую тишину Башни, Линнелия кивнула снова.       — Да, господин. Но, прошу вас, будьте осторожны. Хор Мотыльков не признаёт правомерность сделок.       — Это не обычная сделка, — резонно возразил Тайбер, поднимаясь вверх по ступеням, — это примирение.       Хор Мотыльков считал его виновным; пусть даже он и не собирался касаться имени Талоса, кому бы оно на самом деле ни принадлежало, но он всё-таки хотел подделать в Древнем Свитке пару имён. Ему полагалось принести извинения. И он ещё не встречал в Сироде таких бед, которым не помогла бы славная жертва.       — Что будет с культом Шелкопряда теперь, господин? — спросила Линнелия. Она шла позади, Тайбер не видел её лица, но её голос оставался безупречно ровным. — Что будет с теми, кто выступил против вас, но остался жить?       Проклятье, мотыльки что, рассказывали чтецам обо всём на свете? Клинки позаботились о том, чтобы каждый из попавших в их допросную официально считался мёртвым; как она могла знать о них?       — О чём вы? Каждый, чья причастность к заговору была доказана, приговорён к смерти.       — Я слышу их голоса, господин, — тихо ответила Линнелия. — Трепет крыльев мотыльков предка разносит их по городу. И в них звучат крики.       Всё-таки она знала.       Тайбер, остановившись у выхода на нужный этаж, оглянулся к ней. Чтица встретила его взгляд — в её глазах не было ненависти, но она смотрела на него совсем не так, как восторженные мальчишки под знаменем легиона, пьяные от своего священного триумфа. Она смотрела на него так, как смотрели его солдаты на Нафаалиларгуса: странного, опасного зверя, великого зверя джунглей.       — Я мог бы простить покушение на свою жизнь, — сказал Тайбер, — мог бы, будь на то причина. Но Империя есть Закон, и Закон священен. Мне полагается защищать его — и я буду защищать его согласно слову, которое я принёс своей земле и своим людям. Приговор вашим друзьям уже вынесен, и рано или поздно он будет исполнен.       Это не было ложью. Имя Империи было светлым, как Драконьи огни над её столицей, оно прощало любые грехи — и если Император и Империя были едины, то в чём его обвинять?       Отступать было поздно. Он пошёл на риск, отправив на унизительную казнь, которой удостаивались разве что воры, аристократов и магов прежде могущественного культа: их имена сотрут из летописей, но Нибен запомнит позор, которым отплатил Император своим людям. Даже изменники всё ещё подлежали его власти.       В другое время его отправили бы болтаться в петле рядом с теми, кого он казнил по своим драконьим законам. Но в форте посреди джунглей целители сращивали Нафаалиларгусу сломанные крылья, а по перевалам Друадах вёл армию к Вэйресту императорский Голос. Он был Завоевателем Тамриэля по праву силы, и эта сила всё ещё была с ним: так должен был думать каждый, и он заставит их думать именно так, а принесённые дары и жертвы сгладят любые шероховатости. Сирод — это когда ни за что не надо извиняться.       Ну, почти.       — А до тех пор, мастер Линнелия, — сказал Тайбер, отворачиваясь, — могу только посоветовать вам не вслушиваться.       Изгибающийся коридор Башни заливал трепещущий алый свет.       Амулет лежал там же, где он и оставил его в последний раз — брошенный на пол, заливающий всё вокруг ярким чистым сиянием Красного Алмаза. Хор Мотыльков вился вокруг него пёстрым вихрем, бросая тени крыльев на всю Башню вокруг. Шелкопряды предка не знали усталости.       Поющий, звенящий шелест их роя дурманил разум. Тайбер тяжело вдохнул и выдохнул, но это не помогало, всё было пронизано магией мотыльков — всё в Сироде, от края до края.       Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился совсем рядом с неутомимым вихрем, чуть дальше, чем мог бы дотянуться рукой: их обманчиво мягкие крылья могли взрезать реальность, как маленькие белые лезвия.       — Привет, — осторожно произнёс Тайбер. — Я хотел бы сказать вам пару слов.       В звенящем, свистящем шелесте его голос, конечно, нарушал мотыльковую гармонию. Узоры танцующего вихря сразу же изменились.       — Я пришёл принести извинения. — Тайбер едва заставил себя остаться на месте, когда рой развернулся в его сторону. Мотыльки не должны были порхать таким образом, но когда их было так много и этой магии было так много, либо реальность, либо человеческие глаза начинали подводить.       Он всё так же осторожно протянул к Хору руку раскрытой ладонью вверх.       — Я взываю к священным именам РЕМАН СИРОД ЭШЕ и прошу вас выслушать.       Вьюга белых крылатых лезвий придвинулась ближе. Один мотылёк медленно выпорхнул из роя и мягко опустился на его ладонь — удивительно невесомо, учитывая размеры здешних шелкопрядов. Его пёстрые светло-серые крылья без какого-либо узора преобразились: на них медленно проявились аккуратные тёмные ромбы.       — Хор Мотыльков согласен, — тихо перевела Линнелия откуда-то позади. — Они выслушают.       — Я понимаю, что вы огорчились из-за Свитка и имени Талоса, — продолжил Тайбер, стараясь, чтобы его голос звучал по-прежнему мягко. Ромбы на крыльях шелкопряда чуть дрогнули, когда он произнёс священное имя. — Поэтому я взываю к РЕМАН СИРОД ЭШЕ РЕМАН ЭЛЕ и возрождаю Обещание Людей за пределами Мундуса. Я прошу вас стать моими проводниками в Пустоте. Вашими крыльями имена Императора будут вписаны в межзвёздные пространства от Нирна до Массера и в каждый фут Бездны, которая прежде знала только одно человечье имя.       Вихревой танец Хора выткал в воздухе причудливые фигуры. Мотылёк на ладони Тайбера принялся щекотно шевелить усиками, отчего его невыносимо захотелось стряхнуть.       — Они согласны. Но преступление перед священным именем должно быть оплачено, — Линнелия замолчала, вслушиваясь, — и если вы не оплатите его ноль-хризалисом, то какова будет предложенная жертва?       У мотыльков предков было своё слово для выедания людей из Памяти мира. Как славно.       — Мои Имена написаны поперёк всего Времени, — сказал Тайбер, терпеливо удерживая на ладони щекочущегося мотылька. Он давно догадывался, что обещаний окажется мало. — Это слишком большая плата. Я согласен отплатить вам ноль-хризалисом по вашим порядкам, но я принесу в жертву только своё старое Имя.       Крылья танцующих шелкопрядов стали нестерпимо яркими, точно блик на клинке; слушавший его мотылёк чуть приподнял голову. Длинные усики наконец перестали щекотать ему руку.       — Старое Имя Хьялти, — повторила Линнелия за его спиной. Тайбер кивнул.       — Да. Я отдаю своё прошлое.       Спустя несколько секунд томительной тишины поющий вихрь перед ним преобразился снова.       — Они согласны.       Рой обступал его своим мягким пёстрым облаком: медленно, совсем не так, как досталось неудачливому чтецу, сожранному за преступный ритуал. Он всё же был их Императором, он пообещал им покорение космоса и чудесные рисунки на крыльях своих межпространственных кораблей; они любили его вопреки странным решениям насчет Свитков и старались выразить своё почтение. Тайбер моргнул, силясь разглядеть хоть что-то в пёстром мелькании, смазанном в один неразличимый Серый.       — Если бы вы… могли оставить мне сколько-нибудь, — еле слышно выдохнул он в крылатую вьюгу, заслонившую даже Башню; дышать становилось тяжело, — хотя бы немного…       Хор Мотыльков обнял его пёстрым поющим коконом, на мгновение скрыв от всего мира.       И потом — разлетелся во все стороны. Шелестящий звон растаял, когда мотыльки беспечно упорхнули прочь, возвращаясь к своим делам. Шелкопрядам предка не терпелось вернуться в библиотеку на положенные им места, к поющим шелкам и Древним Свиткам.       Тайбер медленно опустил руку.       — Мой Император? — осторожно окликнул его Ренальд, молчавший до сих пор.       — У меня в глазах полно мотыльков, — сказал Тайбер. Хмыкнул, давя смешок. — Странно звучит. Пытаешься вспомнить, а там мотыльки, всё как в тумане. Алькаир и Акавир не так уж сильно отличаются друг от друга, а?       Все старые имена и земли путались друг с другом: Атмора, Алькаир, Сирод; Хьялти, Вульфхарт, Исмир. Кто сказал бы теперь, какое прошлое правдиво, если каждое из них застилало напрочь Серое марево мотыльков? Почему бы не все разом?       Тайберу хотелось рассмеяться во весь голос. Какой-то огрызок из тех, что оставили мотыльки в Памяти мира, пытался кричать о том, что он потерял что-то очень важное и очень личное, целые годы, целую память, но он носил Имя, которое могло подойти каждому в любом уголке мира, и потому отмахнулся от недоеденных осколков почти без сожалений.       Встряхнувшись, Тайбер наклонился к оставленному Амулету и подобрал его с пола. Улегшись ему на грудь, Чим-Эль Адабал мягко угас.       — Спасибо за вашу помощь, мастер Линнелия. Помнится, вы спрашивали меня о судьбе культа Шелкопряда: он будет расформирован и создан заново под руководством Клинков как монашеский орден, лишенный политической власти и не столь… нибенейский. Вы неплохо разбираетесь в Свитках и мотыльках, и я бы хотел, чтобы вы продолжали заниматься именно этим — во благо Империи, конечно же.       Монашеский орден, отныне посвященный Джулианосу, а не таинственным восточным культам: ещё одна нить между Нибеном и Коловией. Сирод будет един, желает он того или нет. Их красный дракон напомнит им об этом.       — Возможно, придётся немного помотаться по Внешним Измерениям, — как ни в чём не бывало добавил Тайбер. — Вы хотели когда-нибудь побывать на Баттлспайре?