23. Дозволенные ереси

      Над предгорьями стыло холодное тусклое утро; Тайбер с наслаждением вдохнул свежий ветер, не обжигающий лютым морозом, как в Зимнем Холде Скайрима. Океан был слишком далеко, чтобы напоить ветер солью, но пусть даже так, он знал этот ветер, и ветер помнил его, конечно же, даже изрезанный крыльями мотыльков на обрывки прошлого и неслучившегося, тот угадал в нём старого приятеля, выискал, вытянул на свет то, что роднило их обоих. Эта земля помнила его, вечномолодая земля Хай Рока.       Он не был дома так много лет.       Лагерь Вульфхарта был разбит рядом с маленьким поселением, где дожидался армию агент-телепортатор, — на склонах предгорий, спускающихся от хребтов Друадах к долине, обрамляющей реку Бьюлсе. С горных высот она сбегала к заливу, отделяя владения Хай Рока от непокорённых просторов гор Драконьего Хвоста и земель редгардов. Портовый город Эвермор ждал на речном берегу — богатый город, пусть он и не мог пока тягаться с Вэйрестом, берущим свою долю с каждого прибывающего судна, но всё же именно здесь пролегали торговые пути между Скайримом, Хай Роком и Хаммерфеллом. Для объединенной Империи Эвермор был почти столь же важен, как основные соперничающие королевства провинции.       И впору было молиться богам, что ни Эвермор, ни Вэйрест не успели заключить мирных соглашений с королём Тассадом. Тайбер не сомневался, что легионы встретят на своём пути отряды наёмных солдат, но наёмники были им по зубам. Союз Хай Рока и Хаммерфелла стал бы куда более опасной преградой.       — Здешние ветра рады тебя видеть, — сказал кто-то у него за спиной, — и я тоже, хотя ты мог бы и дать мне поспать.       — Уже утро, Корона Бурь. — Тайбер обернулся, весело щурясь. — Смотри не проспи всю войну.       Вульфхарт рассмеялся, по старым нордским порядкам приветствуя его крепким рукопожатием. Гроза отозвалась звенящими светлыми искрами в крови самого Тайбера, когда он сомкнул ладонь на чужом предплечье, словно этой буре слишком мало было одного человечьего тела.       Тайбер встретил взгляд Наместника с радостным удивлением.       — Что это? К тебе возвращаются прежние силы, а ты ни словечком не обмолвился об этом в своих письмах?       Вульфхарт только фыркнул. Он не любил письма.       Посерьезнев, Тайбер обернулся к огромной стоянке легиона. Солдаты поодаль от палатки Вульфхарта сновали туда-сюда, не обращая внимания на ещё одного неприметного посыльного, прибывшего в лагерь порталом — только ближайшие люди самого Вульфхарта узнали в нём Императора, и, может, легионеры повнимательней. Посыльным не было принято кланяться как королям.       Марш через Друадах дался армии тяжело, он видел это даже сейчас; легионам пришлось урезать провиант, чтобы суметь добраться от голых горных хребтов до плодородных земель у берегов Бьюлсе. От Джеханны до Эвермора был долгий и изнурительный путь по горным перевалам, захваченным кланами дикарей. Если на западе, в горах Ротгара, бесчинствовали орки, то на северо-востоке их с лихвой возмещали ричмены. Тайбер не сомневался, что на них как никогда прежде надеялись западные королевства — имперская армия добралась бы до них потрепанной и оголодавшей, и к тому времени Вэйрест сумел бы собрать людей на свою защиту.       Но имперскую армию вёл Язык Шора. Горы были ему нипочём.       — Солдаты тоже были бы рады видеть тебя, — словно угадав его мысли, заметил Вульфхарт. Он не выдал своих людей, но Тайбер, давно привыкший к чужим взглядам, понял его сразу: телохранители генерала не сводили с них глаз. Будто пытались понять, что за причуды привели Императора в военный лагерь в неприметном плаще посыльного и без Амулета Королей на груди.       Амулет был, конечно же; Тайбер только спрятал его под одеждой. Он расставался с Красным Алмазом разве что на время сна.       — Что, им уже надоел мой Голос? — усмехнулся Тайбер. Вульфхарт смешливо фыркнул.       — Твой Голос? Я слышал, ты научился Кричать и без моей помощи, так, может, и дорастёшь скоро до моей Короны, а, старик?       Ага. В другой жизни.       — Первым делом спою с ней балладу на альдмерисе, — ухмыльнувшись, пообещал Тайбер. Старый друг засмеялся, хлопнул его по плечу и совершенно справедливо послал его ко всем дьяволам Пустоты.       Приятно было знать, что старина Вульфхарт тоже остался совершенно прежним.       Странное зрелище, должно быть, они представляли для всех прочих; Император и его Голос, до нелепого разные и безошибочно схожие — в случайных словах и движениях, в том, как встречали их ветра бретонских предгорий. Вульфхарт жаловался на варлестную радиацию, пропитавшую всю землю Хай Рока и путавшую ему чутьё, и на манмеров, в которых всё было «как-то слегка по-эльфийски», и на то, что Врейдж мог бы и навести тут порядок во времена Первой Империи Нордов, а не оставлять на потом. Тайбер хохотал от души, когда припомнил родословную Верховного короля: Врейдж, сын Хьялмера, был наследником династии Исграмора и приходился внуком никому иному, как самому Харальду.       Ну, так считали бретонские хроники. Нынешнее воплощение короля Харальда не было уверено не то что в именах своих сыновей и внуков, но даже в их числе. После пары долгих жизней в Тамриэле Исмир окончательно махнул рукой на попытки запомнить всех своих наследников и наследниц.       — Это всё потому, — наставительно сказал Тайбер, — что у нордов не принято строчить по паре томов эпоса о каждом проходимце королевских кровей. Песни — дело ненадёжное. Будь у вас бретонские летописцы или хотя бы нибенейские шелкопряды…       — То-то я вижу, как ваши летописи надёжны. — Пепельный король поглядел на него с долей вполне заслуженного осуждения. — Сколько в Хай Роке вообще правдивых родословных?       Тайбер засмеялся. Вопрос не требовал другого ответа и с незапамятных времён считался на землях Бретонии хорошей классической шуткой.       Ветер со склонов Друадах весело взъерошил ему волосы, прежде чем умчаться к голубым просторам Бьюлсе. Вульфхарт был далеко не столь придирчивым слушателем, каким был лорд Арктус, и только усмехался рассказам о неудачных попытках нового Императора обмануть Свитки и Хор Мотыльков разом. Тайбер, улыбаясь, отмахивался: мол, кто же знал; знали, конечно, все, кроме него, но в следующий раз он примет это во внимание.       Имя Нафаалиларгуса Вульфхарт припомнил. После победы первых Языков над Алдуином те драконы, что не желали остаться навсегда в старых легендах, убрались подальше от Скайрима и подыскали себе владения поспокойней в других уголках Тамриэля. Кто отыскал бы Нафаалиларгуса в бескрайних джунглях? Он был волен жить, как хотел, только бессмертная драконья жадность подвела его.       Вульфхарт назвал это «bahlok», слово отозвалось горячей сладостью в крови; опьяняющий жар заскрёб нутро в ответ Голосу Исмира. Драконий голод, голод силы-славы-смерти, вот что привело Нафаалиларгуса к крепости Клинков после того, как он терпел её в Сироде столько лет. Старый дракон не сумел удержаться от брошенного вызова, как портовый пьяница не сумел бы удержаться от ещё одной чарки. Никакие победы, никакие богатства не сумели бы утолить этот голод надолго.       Что пообещал своим людям Харальд, чтобы те не обезумели, едва попробовав драконью власть на вкус? Как удержал Исмир Вульфхарт в руках свою неистовую грозу?..       — Меч и слово, — сказал Тайбер. Ветер Хай Рока горчил на языке. — Оба трудно удержать от удара.       Наместник, лукаво прищурившись, искоса поглядел на него.       — Yol ahrk Golz. — Довазул в устах Исмира казался не сложней детской считалки, так послушно складывались слова силы в филигрань новых значений. Тайбер бы перевёл это на тамриэлик как «пламя и сердце мира», если не думать о том, что Сердце Мира было всего одно и никогда не будет другого. Что-то с оттенком «основы», в любом случае.       Из огня — жизнь, так учили прежние владыки Сирода. Тайбер не стал произносить старое изречение вслух, чтобы не беспокоить Вульфхарта айлейдской речью.       Но если Шора почитали за жертву, принесённую миру, то Молаг Бал, чьё Имя не стал называть Исмир, никогда таким не славился. Во всяком случае, Тайбер ни разу не слышал о владыке гнева добрых слов.       — В чём разница между Молаг Балом и Шором?       Вульфхарт пожал плечами.       — Бал не возвращал меня из пепла. Ты и сам знаешь, так зачем спрашиваешь?       Шор никогда не стремился к власти — он всего лишь был королём богов. Он никогда не стремился к насилию — искалечив смертностью весь мир. Он никогда не знал смиренной участи жертвы — и только эти луны, не сумевшие умереть до конца, послушно кружились по своим орбитам, не в силах отвести взгляда от сияющего живого Нирна.       Вульфхарт, его Голос, его клинок, омыл Друадах кровью, чтобы провести армию по землям дикарей — но это были всего лишь дикари, поэтому не было большого преступления в том, что трибуны отворачивались от мародерствующих легионеров, и в том, что сопровождающие армию жрецы Аркея не успевали произносить ритуальные молитвы над ричменскими мертвецами. Кому какое дело, сколько их подохнет в этих горах — дикарская падаль, туда ей и дорога; жаль, что их не похоронили под рухнувшим Хролданом всех до единого.       А потом оголодавшее, озверевшее в горах войско скатится красной лавиной в долины Бьюлсе. Северяне и коловианцы, нибенейские маги, выросшие на законах джунглей — кого они пощадят? Каким запомнит Хай Рок приход Империи?       Любовь Шора никогда не была иной.       Тайбер, наклонившись, прижал ладонь к земле; мелкие камешки небольно царапали кожу. Если бы он только мог услышать… ведь даже громадная толща гор между ними не сумела бы остановить этот ритмичный бой, прошивший насквозь весь мир; коснувшийся каждой частицы Мундуса и никогда не покидавший его…       Он слышал только ветер. Холодный ветер с вершин Друадах и ничего больше.       Вульфхарт глядел на него так, словно носил в себе боль от зияющей пустоты уже очень, очень давно.       — Мы слишком далеко. Не знаю, сумеешь ли ты услышать его здесь.       Тайбер отнял ладонь от земли.       — Что двемеры хотели от Сердца?       Горный ветер замер, едва касаясь его. Не со страхом, потому что столько раз умиравший Исмир не знал страха; не с гневом и не с разочарованием — с чем-то, больше напоминавшим…       Bahlok. Буря хотела, чтобы он догадался.       — Что ты сам хочешь от него, Вульф? — тихо спросил Тайбер, и когда пустота в груди заныла так знакомо, он вспомнил.       — Свободы, — сказал Вульфхарт. Тайбер повторял в мыслях его слова за мгновение до того, как те вырывались наружу, и мелкие камешки на земле дрожали от бури, подобравшейся вплотную к своим пределам. — Все всегда хотели от него свободы. И никто не получил того, чего хотел.       (…ты обманул всех, заставив их поверить; обвинение двемеров справедливо, потому что в их языке никогда не было слов для лжи — оттого вся их музыка превращалась в тишину)       — Это какой-то очень ироничный парадокс, — осторожно заметил Тайбер спустя мгновение, — и очень невесёлый к тому же.       Вульфхарт кашлянул, прогоняя непрошеную грозу из своего голоса.       — Ты говоришь с мертвецом, который застрял в мире живых на несколько тысяч лет. Весело, просто обхохочешься. Послушай — ты человек, а если кто-то во всём Аурбисе знает толк в свободе, так это смертный род, так что просто… делай что пожелаешь, наверное?       — Что? Ты в порядке, Вульф? Ты забыл обозвать меня манмером, — засмеялся Тайбер. Не то чтобы он не был этому отчасти рад, конечно, но…       Вульфхарт уставился на него так, словно видел впервые.       — Ты что, манмер?!       Тайбер уставился на него в ответ.       Ах, проклятье, он постоянно забывал о мотыльках. Но даже прожорливые шелкопряды сторонились воспоминаний о Хролдане, Исмир что, опять затерялся в своей божественной амнезии?       — Мы же это вроде, — осторожно напомнил Тайбер, — уже давно выяснили.       — Да ну? — Вульфхарт смерил его взглядом с головы до ног. — Послушай, умник, я не знаю, на кой хрен ты выбираешь себе такие дурацкие воплощения, но я не собираюсь считать тебя манмером только поэтому. Ты атморец и всегда им будешь.       — Я, по-твоему, похож на атморца? — резонно уточнил Тайбер, пытаясь воззвать хотя бы к здравому смыслу. К сожалению, упёртых северян редко интересовали доводы подобного рода.       — Я помню тебя ещё с Атморы. Когда мотыльки проели в Памяти достаточно дыр, я точно это припомнил. — Вульфхарт бесцеремонно ткнул его пальцем в грудь. — А раз я видел тебя на Атморе, значит, ты — атморец.       Перед таким логическим выводом спасовал бы сам Кагренак.       — Я в жизни не был на Атморе. Это попросту невозможно, она же тыщи лет как замёрзла. Корабли мертвецов, Вульф? Или отказ от атморских владений при Харальде — этого ты не припоминаешь?       — Да-да, я покончил с Возвращением, да здравствует дивный новый Тамриэль, — отмахнулся пепельный король, — но ты атморец, от этого тебе так просто не отвертеться.       Тайбер отчётливо и предельно ясно понял, что дальнейший спор будет лишён всякого смысла. Возможно, так проявлялась магия шелкопрядов. Разве что он не подозревал, что тем будет под силу переубедить такого упрямца, как Исмир Вульфхарт, но, воистину, Хор Мотыльков был способен на великие чудеса.       — И… что я делал на Атморе? — деликатно спросил Тайбер. Надо же было узнать о собственном легендарном прошлом.       — Ты вёл отряд карстаагов, — гордо сказал Вульфхарт, ничуть не удивившись такому вопросу, — в рядах Пяти Сотен.       Песнь о Пяти Сотнях Исграмора была одной из самых знаменитых нордских песен — исполняющий её певец должен был провозгласить хвалу каждому из Соратников, но все скальды прилично набирались уже к третьей сотне и дальше начинали орать что приходило в голову. По скайримским меркам это был поистине королевский почёт, так что едва ли Исграмор был в обиде на потомков. Разгадка таинственных воспоминаний Короны Бурь оказалась проще простого: согласно древним нордским традициям, Вульфхарт добавил в песнь пару новых имён и явно был очень доволен, что его друг-манмер волшебным образом превратился в настоящего атморца, угодного Шору и политическим взглядам северян.       Тайбер решил его не разубеждать. В конце концов, кто бы отказался стать первым атморцем из Алькаира.       Небо неуклонно темнело. Его ждали сияющие джунгли Сирода, опоясанные огненными тигриными полосами, словно лентами из мотылькового шелка — в удушливом коконе влажной тропической жары и бесконечных традиционных ритуалов. С законной невестой и браком, который должен был раз и навсегда скрепить враждующие запад и восток провинции.       А его армия с красными драконьими стягами оставалась здесь, куда звал его ветер Хай Рока. Пока он не возвращался сюда, тоска по этому ветру казалась не столь отчаянной. Бретонские вина из погребов Бело-Золотой держали её в узде.       Далеко-далеко вниз по течению красавицы Бьюлсе лежали зелёные земли между Ротгаром и Илиаком, которые он когда-то звал домом. Может быть, когда-нибудь он заглянет туда ещё хоть раз.       — Мне пора возвращаться, — сказал Тайбер, поднимаясь на ноги. Надо было отыскать телепортаторов и отправляться немедленно, чтобы успеть проспаться к завтрашнему утру. — Присмотри за Зурином, особенно когда подойдёте поближе к Балфиере, а то его будет не оттащить от Адамантиновой Башни. Прикончи побольше орков, когда будешь проходить по предгорьям Ротгара, и все короли Хай Рока скажут тебе спасибо. И ещё, Вульф, ради всех богов — ни слова про манмеров хотя бы рядом со знатью.       — Ага. Передавай привет невесте, — беззаботно отозвался Вульфхарт. Тайбер не был уверен, что своенравный падомаик запомнит хоть что-нибудь из его наставлений, кроме, может быть, части про орков. Голодному драконьему войску надо было заплатить кровью за их долгий поход, и орочья кровь, как бы дрянна она ни была, сгодилась бы для этого получше бретонской. — Если надумаешь пригласить меня, как в старые добрые времена, побыть в твоём теле на время брачной ночи — имей в виду, что я не откажусь.       Тайбер расхохотался и хлопнул его по плечу. Теперь он даже немного жалел, что из-за вмешательства мотыльков похождения с Короной Бурь под старым именем слегка подистёрлись у него из памяти.       — Нет уж, Вульф, дальше ты сам. Ты в Хай Роке, дэйдра тебя подери! Уж теперь-то тебе грех жаловаться! — Невозможно помочь человеку, умирающему от жажды рядом с оазисом. По всей территории провинции сотни прелестных бретонских дев только и ждали встречи с могучим нордским воином, который проявит к ним должный интерес. Вдобавок к этому, умелое использование Ту’ума открывало почти неограниченные возможности — стоило только приложить немного стараний.       Может, и прав был Исмир, когда заявлял, что ему надо бы получше научиться владеть собственным Голосом. Теперь вроде как даже нашёлся достойный повод.       Тайбер поднялся на вершину холма, где стояли палатки легатов, и махнул рукой ожидавшим его телепортаторам. Порыв ветра почти что с укором мазнул его по виску, хоть и напрасно, потому что Император и сам не смотрел на спешащих к нему магов — он повернулся туда, где на голых предгорных склонах мигали огни лагерных костров и хлопали почти неразличимые в темноте знамёна, провожая летящий над стоянкой легиона ветер.       И если на следующее утро кто-то из легионеров и рассказывал о ненадолго засиявшем рядом с командирскими палатками алом огоньке, так похожем на сияние королевского Алмаза, то только те, кому посчастливилось вовремя взглянуть наверх. Не то чтобы их Император когда-нибудь покидал их на самом деле, а красных ромбов хватало и на драконьих стягах — и для Рубиновых Легионов они значили ничуть не меньше, чем священный Амулет Королей.

***

      Лёгкий бриз с Румара мягко волновал многоцветные знамёна, яркими красками превращавшими столичную площадь в цветочный луг. Вокруг порхали привлечённые шёпотом шелков мотыльки: жрецы созвали их ритуальной молитвой, чтобы те свидетельствовали традиционной клятве пред ликами трёх богинь. Свадебная церемония в Нибенейской долине длилась куда дольше, чем было принято в Коловии, но императорский брак служил залогом окончательного союза востока и запада, и потому все традиции были соблюдены беспрекословно.       Каменные лики богов сияли, озарённые магией священников. С центральной площади Арборетума разглядеть их статуи, оплетённые тенями высоких деревьев, без этого света было бы нелегко.       Внутри белоснежной центральной ротонды Тайбер преклонил колени, оставаясь лицом к Башне Белого Золота, и, дождавшись паузы в молитве жреца, произнёс традиционную клятву трём богиням. Солнечные лучи, спадающие в лишённую крыши ротонду, красили его церемониальные одежды в огненно-алый — как и ленты, оплетавшие руки Кантии из рода Меро-Кейе, красные с мягким золотом, в цвет бравильского герба. Юная нибенейка, младше его больше чем на десяток лет, была дочерью правящей семьи Бравила, города, осененного Марой.       Города, надолго запомнившего ярость Короны Бурь. Несколько лет назад Тайбер втоптал пепел бедных кварталов Бравила в болото Ларсиуса; стереть это из памяти Нибена едва ли сумели бы даже мотыльки предков.       Сам он предпочёл бы супругу из Лейавина, более богатого и известного города, но боги благословили графа Каро только сыновьями, а прочие рода аристократов из города нибенейской гавани были слишком незначительными, чтобы претендовать на связь с императорской семьёй. Чейдинхол, в свою очередь, хоть и принадлежал восточным землям, всё же не был частью Нибенейской долины — а союз, скреплявший Коловию с Нибеном, должен был быть предельно однозначным. Сирод никогда больше не будет расколот надвое.       Впрочем, и нынешний выбор был не менее красивым символом: начало династии Септимов будет положено под покровительством Мары, матери-волчицы, госпожи процветания и достатка. В Кантии читалась потаенная сила нибенейских кровей, пропитанных магией; пусть она не могла соперничать с красотой дибеллианских верховных жриц, но она была красива — той самой, изящной и дикой красотой Нибена, отразившейся в чертах многих сиродильских женщин. Что до всего остального, то об этом Тайбер едва ли мог судить; он виделся с будущей супругой всего пару раз на официальных приёмах в Башне, но советники заверяли, что юная госпожа была умна и талантлива для своих лет, а годы, проведённые под руководством наставников из Университета магии, дали ей прекрасное образование.       Что касалось рода Меро-Кейе, то когда его возглавит императрица-консорт, Нибен наконец получит недостающее влияние в Совете Старейшин. Это был необходимый шаг для того, чтобы вражда между востоком и западом наконец утихла: с уходом культа Шелкопряда с политической арены у коловианцев в Совете был ощутимый перевес, и хотя Тайбер предпочитал, чтобы ключевые решения оставались за ними, окончательный союз требовал компромисса. Хор Мотыльков заставил его выучить этот урок.       А что до всего остального — то с каких пор правители бретонских кровей заключали браки по любви? Он сделал что мог, а всё прочее было заботой Супруги-в-Скорби. Если, конечно, та вообще прислушается к его молитвам; пока что он чувствовал рядом только магию самих жрецов.       Подождав, пока Кантия закончит свои ритуальные клятвы, Тайбер поднялся, учтиво предложив ей руку. Сколько бы огня ни пролилось на Бравил в прошлом и что бы ни думала юная госпожа Меро-Кейе о завоевателе, прошедшем по её землям, сегодня эти земли принадлежали им обоим. Завтра они будут принадлежать Империи — той, что рождается прямо сейчас, и наследникам новой династии Императоров.       Из огня — жизнь, подумал он вновь, когда Кантия, приняв его руку, грациозно поднялась следом; её ленты бравильского рода блеснули на солнце медовым золотом. Конечно же, гербом города богини-волчицы был избран золотой олень. Тайбер находил это очаровательной шуткой.       Процессия медленно двинулась к распахнутым западным воротам — к Храму Единого, где церемониальная часть должна была наконец завершиться. Тайбер настоял на том, чтобы Храм Единого был частью свадебной церемонии, и жрецам пришлось уступить: в конце концов, он выполнил их нибенейско-коловианские ритуалы, и конкретно эта императорская причуда не казалась особенно дурной, хотя и вызвала некоторое недоумение.       Храм уже полностью восстановили, и белоснежные колонны, и плиты из айлейдского мрамора; ничто не напоминало о заброшенных руинах, в которые он вошёл несколько лет назад. Единственным украшением нового храма стали священные драконьи ромбы, выложенные тёмно-красным камнем. Больше от божественной символики здесь не было ничего.       Тайбер удержал Кантию под руку, когда она попыталась опуститься на колени, как полагалось делать смертным перед богами — перед постаментом, на котором всё так же ясно пылал золотой Драконий огонь. Этот храм никогда не был для богов, в конце концов, как и это пламя.       Как нелепо, что люди всё ещё верили, будто этот огонь может передать кровь; драконами становились по духу, а кровь была одна на всех, человеческая, эльфийская или манмерская. Однажды она перестанет иметь значение, подумал Тайбер; каждый сможет примерить на себя моё Имя, если только будет достоин — если сумеет удержать в руках слово, неотличимое от меча.       Но пока ещё это право оставалось за ним.       — Дагону, — произнёс он вслух, и Красный Алмаз на его груди запел светлым тоном звёзд, засиял ярко и яростно, — рождающему восстания; Сангвину, за то, что никто не знает смертный род лучше; Молаг Балу, голоду нашего огня. Да пребудет с нами вечно ваша великая ересь.       Бездна по ту сторону лиминального барьера коснулась его в ответ — обжигающей тишиной, повисшей в Храме после его слов; воздухом, слишком тяжёлым даже для сиродской духоты; наконец, словом: ИМПЕРАТОР, и Тайбер готов был поклясться, каждый из огромной процессии за его спиной услышал его, каждый во всём сверкающим Нибеннионе. Шестнадцать треугольников ереси в оправе императорского трона, пьянящий ритм Сердцебиения в королевском камне и ПАДОМАЙ в каждом из смертных, начало всему.       Тайбер взглянул на Кантию и улыбнулся.       — Мы — Септимы, — доверительно шепнул он, так, чтобы услышала только она, — мы делаем что пожелаем.