26. Шторм

      Время пошло трещинами, как корка тонкого льда. Движущийся-Как-Зарница ответил ему, как полагалось Баронам Движений, церемониальным ударом, открывающим бой; как полагалось Исмиру, Вульфхарт встретил его Голосом. Молнии, разбитые Криком на длинные щепки света, вонзились осколками в высокие шпили города. Глухо треснул камень.       Ветер Левинеса, острый и пряный от привкуса Пустоты, швырнул Вульфхарту в лицо первые капли дождя.       Маги когорты торопливо воздвигали щиты над уцелевшими в бешенстве поднявшихся вихрей. Шторм крошил здания и уносил осколки ввысь вместе с теми, кто неосторожно попался его ветрам — живыми или мёртвыми, и даже колдовские барьеры едва спасали от него; легионеры, что не могли защититься магией, бежали прочь, прятались в дома, которые медленно обгрызали ветра Забвения и выжигали молнии. На площади рядом с Вульфхартом оставалось всего несколько десятков человек, и беззвучные всполохи смерти плясали вокруг них, с каждым разом всё ближе.       Барону было не под силу сломать упрямое, упругое время Тамриэля, но он находил способы сжать его до предела. В конце концов, Левинес помнил, как оно зарождалось.       Блик зарницы сверкнул на кромке крыльев шлема; Исмир, обернувшись, принял удар на Ту’ум. Молнии Обливиона жадно обняли лезвие его меча.       — Ты танцуешь в форме неправильного числа, — сказал Движущийся-Как-Зарница, увлекая его в скольжение ветров. — Твоё оружие свирепо, Красный-Алмаз-Следующего-Шага. Научи меня его движениям.       От такой близости Падомай кружило голову. Приходилось всё чаще напоминать себе о том, что сейчас Голос Бури был человеком, хотя никто не сумел бы сказать, где кончается его стальной клинок и начинается его Крик, или — где кончается гроза и начинается человек. Одно переходило в другое.       — Ну, это нетрудно, — ответил Вульфхарт, как ответил бы любой норд на его месте, будь эти слова правдой или нет. Меч, о котором говорил Барон, ещё не был выкован, да и сам он медлил с ударом: ярость схлестнувшихся гроз отправила бы к богам весь город. Короны Бурь едва хватало на то, чтобы закрыть от бешенства Обливиона тех, кто ещё был жив.       Голодные вихри становились всё крепче; по шпилям Вэйреста бежала светоносная магия защитных чар, но шторм крушил их один за другим. Свист ветра сплетал крики и скрежет ломающегося камня в глубокий воющий гул, нутряной рёв воплощённого Обливиона. Молния беззвучно блеснула над штандартами, пробуя на прочность защитный барьер; тот затрещал, ощутив дыхание Левинеса, покрылся рунической сетью дэйдрика, точно белой изморозью. Маги не обращали внимания. Нордская чародейка из Четвёртого легиона нараспев произносила формулу чар, пока маги из Первого нелепо ползали по земле, черча ритуальные знаки, замыкающие кольцо вокруг портала в Обливион. Они собирались силой выставить Движущегося-Как-Зарница за дверь и захлопнуть дверь.       Вульфхарт шагнул на секунду назад, выдыхая строй Тонов перед барьером, и тот не рухнул секундой позже. Шторм, осознав мошенничество, хлестнул наотмашь слепящим от вспышек ливнем. Голос Императора не желал играть по правилам хорошего боя, и Барон начинал злиться.       — Танцуй!       Где-то он уже это слышал.       Копьё, сложенное из зарниц, беззвучно сверкнуло рядом, и боль — смертная, живая, ослепительная — разорвала правый бок. Вульфхарт Закричал, давясь непослушными словами силы, и время поддалось ещё раз, неохотно, но поддалось. Зарницы превратили его меч в пылающую линию света и растворились в неистовстве шторма.       Маги всё ещё возились с ритуалом. Да скоро они там, Бездна их забери!       — Танцуй со мной! — ветра Левинеса толкнули его навстречу лезвиям молний. В этот раз их клинки скрестились так, чтобы даже игры со временем не спасли его.       Крик был солёным на вкус. Вульфхарт выкашлял в сторону что-то, напоминающее Diin, но Мундус почуял слабину и поддался едва-едва. Следующий Ту’ум пришлось потратить на то, чтобы не умереть прошитым осколками.       Он переступил через свистнувший по земле хлыст ветра и снова поднял меч в защитной боевой стойке.       — Где же Голос, что ослепил Аландро, — прошептал шторм, скользя призрачными пальцами по обнажённому лезвию, — где же клинок, который убьёт Дракона? Покажи мне.       Шторм вдохнул глубже свинцовой грудью туч. Тьма ползла дальше, вспарывая ледяными вихрями крыши домов и жадно пожирая найденное на пути, дальше, дальше: на Илиак.       На Илиак, где имперские эскадры вели бой с бретонским флотом.       Вульфхарт беззвучно усмехнулся, не пытаясь скрыть от всевидящих ветров Барона что-то, что даже на его вкус слишком уж сильно напоминало весёлую обречённость.       — Ладно, — хрипло сказал он. Голос уже еле слушался, а маги всё никак не могли разобраться со своими навороченными антидэйдрическими чарами, жертвоприношением или чем они там были заняты. И он больше не мог переломить Время пополам одним Криком. — Ладно. Будь по-твоему.       Арктус, засранец, будет должен.       Он перехватил поудобнее рукоять меча. Сталь сверкнула непримиримо белой полосой, перечеркнула наискось голодную бездну шторма.       — Смотри внимательно, дэйдрот, — весело сказал Исмир Вульфхарт, — молния не бьёт в одно место дважды.       Он поднял голову и Выкрикнул:       — STRUNDU’UL!

***

      Даже при свете дня велкиндские кристаллы лучились магией. Всего три — великие сокровища сиродской земли, они давно уже не видели неба; каждый из огромных камней когда-то питал айлейдский город силой, подаренной звёздами. Имперские экспедиции вырвали их у джунглей и мертвецов, прихватив по пути всё, что попалось под руку, но эти три велкинда по-прежнему оставались самым ценным трофеем.       Магии вокруг было так много, что Тайбер тонул в ней, как в морской воде — светлом живом море, сомкнувшим волны высоко над его головой. Казалось, даже кровь в жилах тонко искрила, отзываясь этому прозрачному звёздному свету, так странно нездешнему и при этом неотделимому от смертного мира; а ведь в его жилах текла бретонская кровь. Нибенейские чародеи из Университета с трудом могли разобрать, что у них под ногами — сиродская земля или бескрайнее небо.       Тайбер встал на круглую платформу из исчерченного рунами камня, и двое магов последовали за ним. Мотыльки сопровождали их, по одному на каждого; юркий маленький бражник со священными знаками ястреба на крыльях тихо сидел на короткой императорской накидке, слушая шепот чар. Даже в столь кратком путешествии не стоило отказываться от помощи Хора — к тому же, Тайбер был полностью уверен, что вопреки всем приказам какой-нибудь шелкопряд всё равно тайком прицепился бы к ним. Мотыльки бы такое не пропустили.       Сощурившись, он взглянул наверх, где лучи велкиндов, странным образом преломившись без каких-либо линз, сходились в спираль над ними тремя. Их нити, потоки в бескрайнем море энергий, беззвучно сплетались всё туже и туже.       Потом свет рухнул ввысь сияющим столпом — и забрал их с собой.       Тайбер открыл глаза.       Вдохнул — дышать чистой магией было непривычно, у неё был странный привкус звёзд, которые были так близко и так далеко, совсем рядом с момента их рождения. Пресветлый Магнус, вычертивший конструкцию смертного мира, всё же не сумел покинуть его насовсем.       Каменный диск платформы парил в чужом небе, сложенном из странных цветов: зеленый перетекал в розовый, ярко-красный преображался в глубокую синеву, что темнела до лиловой черноты и перерождалась в солнечное золото. Ни один художник не сумел бы запечатлеть на своих картинах текучую гибкость Обливиона, но даже эти краски были фальшивыми, это смертный разум пытался нарисовать ими небо и землю далеко внизу, потому что, конечно же, где-то должна была быть земля, их живой и поющий Мундус…       Текучие цвета расступились перед ним: словно шёлковую завесь сорвало ветром.       Тайбер посмотрел Бездне в глаза.       В первородный СИТИС, не имеющий конца и начала, пространства и времени, в темнейшую тьму, длящуюся от бесконечности до бесконечности. Тьма стелилась им под ноги, накатывала прибоем на едва различимый каменный диск, отнимая у горящих защитных рун яркий жар их пламени и живой багрянец. Даже зачарованные шелка теряли свой цвет: из красного в серый, из серого в чёрный, цвет, не имеющий оттенка, цвет Пустоты.       В ней не было ничего больше.       В нём не было ничего больше, всё таяло без следа под натиском невозможной тьмы, таяло, таяло…       Бражник вспорхнул с его накидки, заметался перед глазами: наглая дразнящая искра в непреодолимой бездне, один глупый мотылёк, совсем не похожий на реманские мегалоцитадели, для которых прыжок через тьму от Мундуса до Секунды был стандартным рейсом. Пустота сожгла бы его ещё в первую четверть пути…       Тайбер сморгнул и подставил ему ладонь, но мотылёк отказался возвращаться к нему: вместе с другими шелкопрядами поднялся выше, выписывая спирали в ровно сияющих лучах варлести. Велкинды фокусировали потоки звёздной энергии, поддерживая платформу на мундической орбите; света кристаллов хватало, чтобы защититься от сырого Обливиона, раскинувшегося вокруг. Пока они оставались в варлестном фокусе, им не грозило ничего, кроме собственного безумия.       Тайбер обернулся, чтобы разглядеть Нирн — и поймал себя на мысли, что обернулся зря, ведь Нирн совсем не обязан был оставаться у него за спиной.       — У нас мало времени, сир, — шепнул один из сопровождающих магов. Его опасения были не напрасны, хотя пустотную платформу тестировали неоднократно, сейчас на ней находился Император — и никто не хотел рисковать зря.       — Подождут, — ответил Тайбер.       Бражник, весь сверкающий от налипших на его крылья звёздных бликов, спустился ниже, чтобы подсказать ему путь. Тайбер проследил его полёт — и не сразу, но всё же выискал, выцепил из бескрайней тьмы тонкий едва различимый блеск.       Чим-Эль Адабал зашёлся алеющим жаром, и крохотная искра разгорелась навстречу его взгляду — всё ярче и ярче, упрощая бесконечности божественного в постижимое человеком, в пылающий маяк, в лихорадочное смертное солнце. Тайбер смотрел на него с ближней границы Пустоты, в переплетении звёздных лучей и с Камнем Королей на груди, но ничто никогда не горело так ярко, ничто никогда не звало к себе так горячо, чтобы откликнуться в сердце своей пьяной отчаянной дерзостью, вызовом, брошенным всей этой бесконечной тьме: МЫ ЕСТЬ, и нет неприступных пределов.       Если Реман не смотрел на Нирн вот так, уходя в свои межзвёздные странствия, ему не стоило бы зваться богом людей.       Чим-Эль Адабал кольнул его острой горячей искрой за столь неподобающую Императору ересь, и Тайбер, не удержавшись от усмешки, взглянул снова в ожидающую его темноту Обливиона.       — Ноктюрнал, владычице старых клятв, — заговорил он, и голос его был ровен, — я приношу в дар вуаль нашей скорби. Хермеусу Море, ведающему пути, я приношу в дар голод невежества смертных. Периайту, дракону Бездны, я приношу в дар обещание перемен. Сангвину, последнему из проводников в экстрамундических полётах, я приношу в дар свою кровь.       Пустота коснулась его ладони поцелуем, вскружившим голову ароматом дикой розы и прошившим руку болью до самой кости. Тайбер судорожно сжал ладонь в кулак, но боль ушла так же мгновенно, как появилась; дары, принесённые в Обливионе, больше походили на воззвания к изначальным стремлениям, нежели на физическую, реальную плату.       — Вермине, пророчице, я приношу в дар эхо смертных имён. Клавикусу Вайлу, равновесию любых законов, я приношу в дар верность клятвопреступников. Шеогорату, искре людских сердец, я приношу в дар пламя нашей надежды. Меридии, дочери звёзд, я приношу в дар трофеи Сирода.       Свет лучей, сплетающихся в защитный кокон, ожёг его многоцветием Магне-Ге. Тайбер сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть глазам способность видеть по тьме что-то, кроме пляшущих огненных кругов; варлесть жгла зрачки раскалёнными иглами.       Ещё половина. Никто не говорил, что будет легко.       — Хирсину, моему другу в Охоте, я приношу в дар последний счастливый шанс. Малакату, попранному, я приношу в дар ненависть моей земли. Намире, Бездне…       Дыхание вечности заставило его захлебнуться. Тайбер посмотрел на свои руки; по коже ползали мотыльки, и ему невыносимо захотелось раздавить их.       — Намире, Бездне, — повторил он, пытаясь поймать заново смысл ускользающих слов, — я приношу в дар… мысли, которые не… не произносят вслух…       Ему пришлось воззвать к Чим-Эль Адабал, и только тогда изначальная тьма отпустила, отступила на шаг. Тайбер судорожно вздохнул.       — Дагону, воздвигшему Империю людей, я приношу в дар её Междуцарствие.       Обливион коснулся его колкими багровыми искрами — слишком холодными, чтобы разжечь огонь; в них пока ещё только скрывалось обещание великого пожара, неизбежного, как всякий пожар.       Ещё четыре. Так мало. Совсем мало.       — Мефале, говорящей двояко, я приношу в дар пятый из четырёх счетов. Азуре, матери свидетеля, я приношу в дар разбитые кольца его кольчуги. Боэтии, лезвию любого клинка, я приношу в дар славу лучшей из битв.       Ветер Обливиона принёс с собой глоток холодной грозы, и Тайбер был близок к тому, чтобы подарить Боэтии за этот краткий миг облегчения что-нибудь ещё.       — Молаг Балу, — наконец выдохнул он последнее имя, — рождающему жизнь, я приношу в дар барабанные ритмы. Взамен я прошу возрождения ваших нимических клятв, отныне и до тех пор, пока горят огни над Нибеннионом. Я прошу беспрепятственного прохода.       Тяжесть шестнадцати воззваний туманила разум, как будто темноту насильно влили ему в глотку; Пустота отравляла его, даже оставаясь за неприступной границей звёздного щита. Тайбер с трудом отыскал взглядом искру Нирна, всё такую же светлую, как и прежде.       — Я прошу беспрепятственного прохода! — у него кончались силы. Мотыльки на его руках были красного цвета, и перед глазами всё плыло. — И если вы не дадите своё согласие, клянусь каждым из священных имён… имперские дредноуты пройдут по вашим доменам огнём и кровью…       — Сир, — кто-то поддерживал его за плечо, — сир, смотрите…       Каменный диск у них под ногами был исписан дэйдриком, начертанным его собственной кровью. Шестнадцать Принцев подтвердили свою старую клятву Империи.

***

      Дождь лил на искореженную, вспаханную нездешней магией площадь — грозы, столкнувшиеся над Вэйрестом, уже стихли, оставив после себя только тёмные тучи и такой же тёмный затяжной дождь. Вода стекала по разбитой мостовой, в которой было уже не узнать аккуратную бретонскую брусчатку, но даже она не могла смыть прочь уродливый бурый цвет. Кровь не запеклась — въелась во всё вокруг. Чары некромантов развеялись, и теперь вставшие на защиту Вэйреста мертвецы смешались с недавно погибшими, забив городские улицы так, что до самой площади Зурин добирался, спотыкаясь о тела. Даже ветру Илиака было не под силу прогнать тошнотворный смрад потрохов и старого гниющего мяса.       От Врат в Левинес осталась только глубокая вмятина на земле, похожая на воронку, и серые язвенные полосы от разъевшей камни соли Пустоты. Целители суетились вокруг, пытаясь помочь выжившим. Их было не так и много, не больше десятка. От Хрейдис из Винтерхолда осталась только мёртвая соляная статуя, до неузнаваемости изъеденная дождём: Левинес взял свою плату за закрытие Врат. Криций, маг из Первого легиона, сидел, привалившись к стене, рядом с Зиррантией, они прошли вместе от Нибенниона до Вэйреста; только подойдя ближе, Зурин ощутил, что магии в нём не осталось ни капли. Имперские маги закрывали портал в Обливион, перекачивая собственную жизненную энергию в сырую силу вдобавок к ритуальной жертве — одной жизни не хватило, чтобы покрыть цену Обливиона. Зиррантия спала, оперевшись на плечо старого соратника; её волосы, скрывшие её лицо, все до последнего выцвели в старческую седину, и руки изрезали морщины. Едва ли она успела понять, что Криций не пережил ритуал, прежде чем лишилась сознания. Ей предстояло проснуться рядом с мертвецом — одним из многих, слишком многих в этом городе.       Зурин осторожно прикоснулся ладонью к плечу Зиррантии. От воззвания к собственному резерву на несколько секунд потемнело в глазах, но он знал, что битва в заливе не вычерпала его досуха; он мог ещё отдать хотя бы немного. Капли, всего только капли, и всё же…       Опираясь на посох, он подошёл к человеку, сидящему на длинном обломке резной арки, что вела к королевскому дворцу. Камень почернел и стал хрупким, пропустив сквозь себя столько силы, сколько пролилось на площадь во время грозы.       Вульфхарт не без труда поднял голову, чтобы поприветствовать его хотя бы взглядом. Его броня выглядела точно так же, как всё на этой площади, бурая от крови и оплавленная яростью Обливиона; в другое время он Шептал бы слова силы, чтобы залечить раны, но Голос Бури молчал с тех пор, как закончился бой. Зурин попытался сотворить целительное, но в заклинании было так мало энергии, что едва ли оно принесло хоть какую-то существенную пользу.       Северянин молча кивнул, благодаря его. Зурин сел рядом — стоять на ногах не было сил.       — Шторм не добрался до Илиака, — сказал он. Сложно было говорить о чём-то здесь, где каждый лишний вдох вызывал тошноту даже у бывалых солдат, но он хотел сказать об этом Исмиру. Если что-то оставалось важным в огромном могильнике Вэйреста, то только это. — И до окрестных деревень тоже.       Жизни, что забрал сегодня Движущийся-Как-Зарница, исчислялись сотнями — если кто-то сумел бы провести счёт живым и тем, кто уже был мёртв и вернулся для последнего боя — но он не дотянулся до кораблей в заливе и до незащищенных поселений за городскими стенами. Корона Бурь не выпустила его из Вэйреста.       Зурин хотел бы сказать: малой кровью; но эти слова казались смешными, когда они сидели на обломках королевской арки, гордая Белая Роза на которой окрасилась горелым чёрным, и разбитые осколки чьего-то доспеха ушли в камень у их ног вместе с телом своего хозяина. Шторм Левинеса вмял людей в землю, во время битвы ставшую сыпучей, словно песок; солдат — на расколотом наруче ещё можно было разглядеть имперский драконий ромб — до последнего пытался выскрестись наверх из собственной могилы. Другим повезло больше, их смерть была быстрой; гнев Барона и гроза Вульфхарта сжигали людей заживо. Воздух, исполосованный молниями, потрескивал до сих пор.       Зурин хотел бы, чтобы об этом дне никогда не складывали баллад.       Выжившие берсерки из легионеров шептали нордские молитвы, путая имена Исмира и Тайбера. Драм, в своей неприметной броне без имперских знаков и с пустым колчаном на спине, опустившись на колени, чертил в грязи ритуальные символы Ситиса. Дождь размывал их в ту же минуту.       Со стороны королевского дворца спешил гонец. Он нёс в руках белое знамя и только поэтому ещё был жив; Зурин, глубоко выдохнув и сжав ладонью посох, поднялся и вышел ему навстречу. Легионеры и маги из тех, кто сберёг немного силы, стояли за его спиной, и их драконьи знамёна, те, что не сожгла буря, оставались за его спиной, и даже тёмный дождь над Вэйрестом не мог скрыть их гордый жестокий цвет.       Гонец заговорил на современном альдмерисе, принятом у знатных родов Хай Рока, и воздух рядом с ним звонко треснул грозовой искрой. На его счастье, у Исмира Вульфхарта совсем не осталось сил после недавнего боя.       К тому же, Вульф вмешался без очереди. Он был Голосом Тайбера во время войны; во время мира это право переходило к другому.       — Мы говорим от Имени Императора грядущего Тамриэля, — церемонно ответил Зурин, выслушав послание от короля, — на том же языке, по негласным традициям хороших манер, которым следовали переговорщики в любых землях. — Мы говорим от Имени Тайбера Септима, Красного Алмаза Империи, и мы принимаем предложение его величества Эдмонда Хорли под нашим священным флагом.       Война с Вэйрестом окончилась. Начинались переговоры.