27. Балфиера

      В этот раз он узнал ветер на вкус с первой секунды, не успел ещё схлопнуться портал за его спиной. Приветственно улыбнулся, встречая его, Зурин, и склонилась в церемонном поклоне представительница Диренни, и зазвенел лучистыми трелями высокопарный альдмерис, а его словно вышвырнуло прочь из Времени одним ударом под дых. На горизонте блестел гребнями волн Илиак, усеянный белыми звёздочками чаек. Ветер с залива — совсем такой же, как дюжину лет назад — кружил голову.       Тайбер, улыбнувшись в ответ, заговорил со встречающими, без труда поймав текучий напев эльфийского языка. Секунду промедления ему простят с радостью: будущий правитель Хай Рока, скажут шпионы своим королям, по-прежнему остаётся уроженцем здешних земель. Дикие джунгли Сирода не заставили его забыть об этом.       Он позволил диреннийской посланнице сопроводить его ко дворцу, прилежащему к высокой Башне под номером ноль. По давним традициям Хай Рока, договоры подобной важности заключались неизменно на острове Балфиера.       Поражение Вэйреста и победа имперского флота в битве у Бьюлсе выиграли Империи куда больше одного королевства. Его величество Хорли поставил на кон всё, чем владел, и всё же город Белой Розы пал перед захватчиками; его величество Береанд Делейн, король Даггерфолла, взвесил свои шансы на победу и предпочёл сложить оружие, не вступая в войну. Древнее западное королевство наконец получило долгожданное преимущество перед своим восточным конкурентом, не потеряв при этом ни одного солдата; заручившись расположением Императора и имперских губернаторов, Даггерфолл мог выторговать себе выгодные условия у новой власти. Альтернативой была кровопролитная война, и после сражения за Вэйрест у бретонских лордов не осталось сомнений в том, как опасен мог быть их враг.       Переговоры мучительно тянулись из месяца в месяц, пока послы пытались согласовать требования королевств; Тайбер почти не участвовал в них лично — во всяком случае, вне неофициальных переписок и внутреннего совета между послами и Старейшинами. Теперь, наконец, десятки представителей правящих родов Бретонии собрались на Балфиере, чтобы принести присягу Императору и войти в состав Империи под знаменем объединённой провинции Хай Рок.       Малой кровью, смеясь, сказал Тайбер Зурину, когда послы впервые доложили о намерениях короля Делейна. Тогда он впервые заметил, как потускнели ясные глаза его Советника: будто выцветшие от виденной смерти и горечи, они почти утратили прежний лучистый свет. Хадрах насмехался над кажущейся трусостью бретонской знати, Рихтон поздравлял с победой, перемежая доклад лестью; Зурин тогда только кивнул: да, малой кровью, и всё же присяга Хай Рока далась Империи дорогой ценой.       Его люди устали от войны. Они прошагали две провинции под драконьим стягом, за одной военной кампанией тянулась другая, а за ней третья. Драм, разменявший третье столетие, усмехался: люди, вы словно мотыльки; Ренальд повторял: Империи нужно время. Нафаалиларгус отвечал долгим, пробирающим до костей Kein, которое отзывалось почти как Kaan, и неизменно обращал это слово к небу.       Мотыльки, подумал Тайбер, скользнув взглядом по ведущей их вперёд диреннийской посланнице: Тирраманве, назвалась она — гордым именем альдмери, хотя её кожа едва отливала золотом, и чуть заострённые уши совсем не напоминали безупречные, выточенные тысячелетиями селекции альтмерские уши-кинжалы. Тирраманве Диренни, в которой осталась только память о былой славе и столетиях её долгой жизни, что хозяева Балфиеры проводили, созерцая склоки континента, как отблески на воде. Тайбер годился ей в прапраправнуки: мотылёк и только.       Балфиера походила на осколок Саммерсета, застывший в липкой смоле собственного прошлого. Время текло мимо, и Диренни не заметили, как трепет от крыльев мотылька превратился в ревущую бурю.       Тайбер остановился, выйдя на главную площадь, к которой нисходили ступени, ведущие ко входу в чертог-цитадель Диренни. Если в Нибеннионе Имперский Дворец был частью Башни Белого Золота, от основания и до шпиля, то здесь — даже вопреки многовековым стараниям эльфийских архитекторов — дворец Диренни только обрамлял Башню. И, даже приникнув вплотную к стенам Адамантиновой, оставался несоизмеримо далёк от неё.       Он был ошеломительно красив, конечно же; шпили дворца взмывали ввысь, доходя почти до середины Башни. Один этаж был отделён от другого, их соединяли тонкие нити, словно бусины в ожерелье, — сплетённые, как пряжа, из белоснежного камня. Чары, что придали им форму, пронизывали их до сих пор, сделав нити толщиной в полпальца крепче дэйдрической стали. Увековечив айлейдский исход из Сирода, Диренни вплели в древний дворец магию четырёх элементов мира, и сам Эльтерический океан служил им стенами — в такт биению прибоя, морская вода обрушивалась с верхних этажей из горизонтально расположенных портальных щелей и исчезала в таких же щелях. Тайбер не сомневался, что обманчиво гибкая завеса водопада в миг опасности защищала бы цитадель Диренни не хуже каменных стен.       И свет, свет, свет струился повсюду. Мягкий и в то же время чистый до хрустальной режущей остроты, звёздный, солнечный, глубинный, он оплетал шпили лучами сияющих корон и чертил летящую вязь альдмериса над вратами, ведущими внутрь. Тайбер вчитался, пытаясь поймать ускользающие, неостановимые руны в движении, и, казалось, его собственная кровь зазвенела отблесками их света: «лишь звёзды превыше».       — Я рад, что крепость Диренни пришлась вам по душе, Тайбер-пар-эше.       Тайбер повернулся, чтобы встретиться взглядом с эльфом, высоким, как чистокровные альтмеры; Диренни, облачённый в изящные одежды, глубоко поклонился ему. По рукавам его мантии, укрывающей традиционный бретонский камзол, скользили вышитые золотыми нитями гибкие змеи.       Тайбер с уважением склонил голову.       — Языки смертных не в силах передать её красоту, лорд Пелладил.       Пелладил Диренни, некогда боевой маг и Советник при Потентате Версидью-Шайе, ныне Кастелян Балфиеры, ответил ему тонкой улыбкой в самых уголках губ. Он заговорил не на альдмерисе — на тамриэлике, назвав Тайбера древненедийским титулом, который прежде носили лишь алессианские императоры, «пар эше», что на тамриэлик переводился громоздким «из рода Людей». Реманские императоры, начиная с Сиродила, добавили к старым титулам новый: «пар эле», возвышающий их над людьми. «Эле» означало «звёзды».       — Ваш Советник почти убедил меня в обратном. Не сомневаюсь, что милорд Арктус станет огромным подспорьем для будущей Империи людей.       — Империи Тамриэля, лорд Пелладил, — мягко напомнил Тайбер, следуя за Кастеляном ко входу во дворец. Через несколько дней, когда завершатся все ритуальные церемонии, над чертогами Диренни впервые с их основания поднимется ещё один флаг — выше прошлого. — Старые эпохи окончились.       — Да, — откликнулся лорд Пелладил, не оборачиваясь, — и новая пришла им на смену.       Он добавил короткую ритуальную фразу на альдмерисе, «да направит нас свет». Такие слова произносили высокие эльфы над мёртвыми, обращая их к ушедшим, но в голосе лорда Диренни не было горечи. Возможно, прожитые века вытравили её.       — Смертные не скорбят по пеплу, — напевно произнёс Зурин, не переходя на альдмерис, — мы рисуем знаки смерти на своей коже и рожаем собственных отцов. Радуйся, Балфиера: отныне у тебя есть Император.       — И наша радость неизмерима, — сказал лорд Пелладил, вновь вернувшись к тамриэлику. Отворив двери просторного зала, пронизанного светом так, что странно было, как он не слепит глаза, альтмер обернулся к гостям. Золотые змеи на его рукавах сверкнули мягкими, прирученными варлестными отблесками. — Весь мир дрогнет перед пришедшей бурей, Тайбер-пар-эше, и, быть может, склонится, как склонятся Диренни. Ты держишь клинок у самого горла мира: я верю, что твоя рука не дрогнет. Но когда придёт пора выпустить меч из рук, я надеюсь только, что его подхватит достойный.       Он поклонился вновь, и, попрощавшись по традициям континентального Хай Рока, оставил их на попечение Тирраманве. Эльфийка, глубоко поклонившись Кастеляну на прощание, сопроводила гостей в жилое крыло цитадели Диренни, где для визита Императора были выделены богатые и просторные покои. Телохранителям не полагалось такой роскоши, поэтому Тайбер отпустил часть стражей, чтобы слуги показали им, где расположены их комнаты.       Как же всё-таки верно угадал Ренальд, что ему не стоит лично появляться на Балфиере. Не иначе, догадывался о старом знакомом.       Углядев на столе изящный графин с водой, едва подкрашенной чарами, Тайбер направился к нему; поднял, рассматривая тонкие, бережно выделанные грани. Резьба на стекле изображала уход Магнуса: в стилизованных искорках звёзд блестел, преломляясь, свет.       Он плеснул себе воды в стоящий рядом стакан. Едва ли Диренни поступятся древней честью рода, чтобы отравить его, а если на это решится кто-то другой, эльфы быстро напомнят отчаянному дураку, почему перемирие на Балфиере считается нерушимым. К тому же, акавирские артефакты неплохо защищали от ядов. Тайбер сделал щедрый глоток — вода оказалась одуряюще свежей на вкус, точно из ротгарских ручьёв.       Воздух потяжелел, когда комнату накрыла незримая бархатная вуаль чар тишины.       — Как ты умудрился уговорить Диренни на мирную присягу? — спросил Тайбер. — Лорд Пелладил сожрал бы меня живьём, если бы только верил, что это поможет.       Зурин, уже удобно устроившийся в мягком кресле у стола, рассеянно перекатывал в ладонях велкиндский кристалл — здесь их было что безделушек на торговой площади. Услышав вопрос, он загадочно улыбнулся.       — У лорда Пелладила прекрасная память. Он видел своими глазами сенчальский дворец в триста двадцать четвёртом, а Драм вдобавок был крайне любезен напомнить ему о том, что Чёрные Руки способны дотянуться и до Балфиеры.       Тайбер едва не подавился. Посмеиваясь, он поставил стакан на стол.       Конечно же, убийство Кастеляна на острове переговоров было немыслимым — было бы, носи этот титул кто-либо иной. Лорд Пелладил, чья жизнь длилась многие сотни лет, служил ближайшим советником Версидью-Шайе до тех самых пор, пока в Сенчале кто-то не прирезал первого акавирского Потентата прямо во дворце. Ходили слухи, что Мораг Тонг подписались на стене кровью убитого, хотя старина Драм, вне всяких сомнений, заявил бы, что такая вульгарность стоила бы заказчику полуторной платы.       Сам лорд Пелладил, скорее всего, избежал смерти только потому, что эту смерть сочли недостаточно важной. И всё же мудрость Диренни не подвела его: он уступил титул придворного боевого мага другому и вернулся на Балфиеру, не дожидаясь, пока второго и последнего акавирского Потентата постигнет участь отца. И если бы новый Император людей припомнил ему предательство Реманов и службу узурпатору-цаэски, кто сумел бы удивиться? Таким преступлениям не выходил срок.       Говорят, сиродский мясник взошёл на Рубиновый трон, вконец обезумев в джунглях. Он опасен, как бешеные мартышки в Рассвет. Ходят слухи, он вздумал присвоить себе имена богов и сумел договориться даже с охраняющими их мотыльками, а завтра он придёт под священные своды Адамантиновой — берегись, по его следам идут ситиситы.       — Вульф был бы в восторге.       — О, он был, — беспечно отозвался Зурин. Велкиндский камень в его ладонях почти угас — огромный резерв боевого мага всегда готов был вместить в себя ещё немножко энергии. — Даже сказал, что готов потерпеть рядом Драма ещё немножко, если тот начнёт убивать альтмеров. Правда, стоит заметить, он был не вполне трезв…       — Вульфхарт на Балфиере? — удивился Тайбер. Здесь присутствовали некоторые адмиралы и легаты, но Исмир Вульфхарт и близко бы не подошёл к эльфийской земле кроме как затем, чтобы Прокричаться как следует.       Как ни странно, Зурин кивнул.       — Я предлагал ему остаться на континенте, но он отказался. «На всякий случай», как он сказал… не беспокойся, Клинки за ним присматривают. Хотя он и сам держится в стороне от Диренни — неудивительно, такая близость Адамантиновой должна сильно влиять на него. В конце концов, эта Башня содержит в себе невозможточку Соглашения.       Да, богу людей здесь вырвали сердце в начале времён. Тайбер тихо вздохнул; памятуя, каким трудом дался ему штурм Бело-Золотой, он был даже рад, что Вульфхарт в кои-то веки прислушался к голосу разума. Не хотелось бы, чтобы Корона Бурь снова затерялась между реальностью и миф-эхом в Башне, полной эльфов и манмеров. День и без того обещал быть нелёгким.       Они стояли у финальной черты. Все договоры были заключены на словах, осталось только скрепить их церемониальными клятвами, — ещё один день, и разрозненные королевства Бретонии преобразятся в единую провинцию Хай Рок под имперским флагом. Диренни настояли на том, чтобы церемония проводилась в Нулевой Башне, и, конечно же, на то была причина помимо традиций. Это были земли магов и мистиков. Они знали цену легенд и хотели увидеть своими глазами, правдива ли нынешняя.       И Зурин всё ещё не походил на себя самого.       — Пелладил предложил тебе титул и место среди Диренни, — сказал Тайбер, внимательно взглянув на Советника. — И половину их тайн, не меньше. Не говори мне, что прозевал такую отличную сделку, Рин.       Зурин не слишком охотно — скорее из привычной вежливости — улыбнулся в ответ.       — Их тайны и так перейдут Империи. Архимаг уже подписал приказ об исследованиях Балфиеры и всех прилежащих объектов, представляющих существенную мифомагическую ценность.       — И без активной помощи самих Диренни у Университета уйдут на эти исследования годы, — с почти неразличимой мягкой усмешкой напомнил Тайбер. — Которых нет у тебя.       Он не подозревал друга в предательстве; нет, Зурин не пошёл бы на это, он верил в Единый Тамриэль как ни во что другое. Ни один бог из всех бесчисленных нибенейских божеств не заслужил от него ничего подобного.       Зурин осторожно положил на стол окончательно разрядившийся велкинд.       — Он сказал, что я отдал своё Имя бесчестному варвару, одержимому войной, — после долгой паузы наконец произнёс он. — И буря, что прогремела над Вэйрестом, пока только пробует свои силы. Свитки предрекли Третьей Империи путь крови, а когда жрецы Мотылька попытались избежать его, ты, вор из воров, велел повесить их у ворот столицы. Он сказал, что ошибся, присягнув Версидью-Шайе, но кровавую реманскую войну надо было остановить, пусть даже ценой Империи. А твоя война затмит все прошлые.       Сухой песок Морровинда тёк под ногами пепельно-красной рекой. Тайбер сморгнул, прогоняя воспоминания Амулета, но всё равно — далёкий барабанный бой лениво, чуть слышно отстукивал свой поющий ритм в глубине его памяти.       — Лорд Пелладил нашёл много слов, чтобы убедить меня, и многие из них были правдивы, — сказал Зурин, невидяще разглядывая блики света, проходящие сквозь опустевший кристалл. — Было бы проще ответить ему, если бы всё, что я вытаскиваю из Снорукава, сбывалось на самом деле. И всё же мир, который я видел… и ты, его завоеватель и защитник, Человек-и-Дракон…       Он поднял глаза — с невысказанным, странно нелепым вопросом. Он не просил уговорить его, обещать, что в самом конце всё окажется не напрасно — лорд Арктус никогда не просил об этом и никогда не требовал клятв. Он смотрел на Тайбера, будто не понимал, для чего тот затеял весь этот разговор. Их ждал Единый Тамриэль — пусть даже только мираж, одна из множества дорог, которая ещё тысячу раз могла оборваться на середине; но и светлое обещание, украдкой подсмотренное в вероятностных осколках Снорукава, точно так же могло всё ещё стать настоящим.       Как он мог согласиться?       Тайбер кивнул. Он носил Амулет Королей, он знал надежду людей на вкус. Она горчила красным пеплом у него в глотке.       — Отдохни перед завтрашним днём, Рин, — сказал он вместо ответа. — Если мне будет слишком хреново в Адамантиновой, рассказывать про Империю и рок-н-ролл придётся тебе.

***

      Первая из Башен мира, Башня под номером Ноль, высилась над эльфийской цитаделью, обрамлённая филигранью низких парящих шпилей. Сотворённая из тёмного камня, точно изваянная из мрамора, она отличалась от шелухи окруживших её надстроек, как отличается подлинный рассвет от написанного на холсте — пусть даже рукой самого искусного из художников. Диренни, присвоившие Башне Соглашения имя своего рода, так и не сумели достичь первозданного совершенства эт’ада.       На Балфиере их достижения почитали с гордостью. На Саммерсете это сочли бы только насмешкой.       — Да, — негромко произнёс Тайбер, смерив высокую Башню взглядом, — старина Шеор всё же смеялся последним.       — Все мы делим одну тюрьму, — ответил лорд Пелладил. — Прошу, Тайбер-пар-эше. Эта Башня ждёт вас уже давно.       — Айлейды обскакали вас с Бело-Золотой, и вам обидно, — сказал Тайбер, поднимаясь по ступеням. Эльфийские чары вились вокруг тонкой магической вязью; никто не слышал его слов, кроме Зурина по его левую руку и самого Кастеляна Балфиеры. — Но кто бы в наши дни завидовал айлейдам?       Новое время, лорд Диренни. Новое время.       Лорд Пелладил сотворил перед сплошной стеной витиеватый магический пасс, и по тёмной поверхности Башни пробежали тонкие линии, очерчивая вход. Камень расступился в стороны, как водяная завесь. Эльф взглянул на Тайбера с лёгкой полуулыбкой: на мгновение в ней проступили столетия, сжатые в один жест.       — Только отчаявшиеся. Кто ещё в наши дни решился бы идти по стопам Лорхана?       Его взгляд чуть задержался на Камне Королей. Тайбер рассмеялся.       — Прошу вас, подумайте о возвращении к имперскому двору, лорд Пелладил. Мы могли бы поладить.       Или мой Советник всё-таки решит убить вас руками Тонг, но чья же это вина?       Тайбер ступил под своды Адамантиновой Башни, и мир, изящно сложенный из пространства-времени в его голове, рухнул, как карточный домик.       (Всё существовало сразу и всегда: стремления обретали плоть, возможности облекались в форму и спорили за право существования; Свиток Ноль вмещал в себя мироздание целиком и целиком состоял из повторяющихся знаков вины)       Красный Ромб старого обещания тихо вторил сердцу в его груди. С кончиков пальцев сочилась Пустота и пачкала психосоматической чернотой пол священной эльфийской башни. Её не стоило называть с большой буквы, так делали только мартышки, золотокожие или нет.       — Простите, — сказал Тайбер, не глядя на ту из мартышек, что стояла рядом с ним: змеиный оскал ауриэлево лезвие уродливые затупившиеся зазоры зубьев. — Я немного наследил.       (Его вины)       Кто-то заглянул ему в лицо. Магическая аура пахла звёздами и светлыми снами о том, что никогда не сбудется (из-за него: восемь, красивое число, третья степень вечного противостояния; идеи будут рождаться и убивать друг друга, выгрызая глотки своими некрепкими молочными клыками, они будут плясать с костяными ножами своих маленьких смертей, окунувшись с головой в первородную тьму: СИТИС СИТИС СИТИС)       — Проснись, — тихо прошептал кто-то, — проснись, до главного зала совсем недалеко.       Да, они спишут это на то, что он просто любовался красотами этих залов. Как будто всё замерло на секунду — в забавном стопкадре за шаг до Большого Рассвета, который потом вклеют в самый конец.       — Конечно, — согласился Тайбер, отыскивая по памяти дорогу туда, где творилась первая смерть. Башня открывала пути к своему сердцу по слову и жесту золотых движений, подглядывавших за ним искоса с прелестной влюблённой ненавистью, горечью и старым, как прошедшая вечность, страхом. — Послушай, в этот раз тебе точно стоит остаться. Ты столько всего в прошлый раз пропустил.       — Договорились, — ответили ему светлые звёздные сны голосом старого друга. — Пойдём.       Тайбер в задумчивости прищелкнул языком. Такого никогда не случалось раньше, и он не знал, что заставило Магнуса изменить своё мнение именно сейчас, но они были в Доме Ситиса — даже его собственные границы забывали о положенных им чертах.       (Здесь, пожелал он, слепой и пьяный от ломающей рёбра Любви, здесь мы сможем вглядеться в себя как следует: и те, кто родится из наших раздробленных костей и пепла нашей плоти, будут смотреть на нас и различать себя точно так же)       — Я рад приветствовать вас, каждого из вас, — сказал Тайбер. — Благодарю, лорд Пелладил; ваша помощь неоценима. Я рад приветствовать вас сегодня и здесь, на нашей Арене.       Блистающее королевское Сегодня столкнулось с подобающе кровавым Здесь на скрещенных осях; они смотрели на него в прицел.       Поодаль от башни на том же острове Балфиера человек с очень далёкого севера неслышно вздохнул и постарался отвлечься на пение морских ветров. Он хорошо помнил, что будет дальше.       В нулевое время у боли ещё не было своего имени, поэтому Тайбер не узнал её сразу. Только зажмурился в первое мгновение, будто невидимая игла кольнула висок.       Потом Рассвет взорвался у него в груди.       Он рухнул на песок, захлебываясь кипящей болью, но крик и Крик исчезали в уродливой дыре, выломанной в его рёбрах. Сила — его сила, неудержимый огонь, способный созидать живое — была выдрана с корнем, он нелепо пытался зажать ладонями кровавый пролом, но жизнь уходила слишком быстро. Слишком быстро.       Он умирал, и некому было спасти его в этот раз.       Тайбер скорчился на песке, красном до самого горизонта. Обломки собственных рёбер царапали кожу, но у него больше не было сил отнять руки от искалеченной груди. Ему казалось, что там, где кончается бесконечность, кровь стекала в чёрную пустоту, такую же оглохшую и немую.       Потом боль всё-таки кончилась, и кровь кончилась. Пустота осталась — у него внутри.       Тайбер смотрел в чёрное небо Бездны. Боги не умирали как люди, поэтому он тоже не умер, просто, видимо, застрял здесь посреди грёбаной темноты. Уговорив себя оставить дыру в покое — не то чтобы он мог сделать с ней что-то ещё — Тайбер осторожно прижал ладони к земле, зарывшись пальцами в песок. Если Красная гора рядом, он отыщет Сердце и вернётся. Всего-то делов.       Песок оставался тих и недвижим, сколько бы он ни вслушивался. Ничего, её трудно было не заметить среди морровиндских пустошей, поэтому он неловко опёрся на руки и, неуклюже перепачкавшись в налипшем песке, поднялся. Моргнул, разглядывая чёрно-красный горизонт.       Это был не Морровинд — Массер. И не песок — пыль.       Вварденфелл и Красная гора, где билось вечноживое Сердце, были бесконечно далеко от него.       Ничего. Ничего. У него всё ещё оставался Амулет Королей, вроде как тот должен был болтаться где-то рядом с ужасной кровавой дырой. Тайбер воззвал к Чим-Эль Адабал, не задумываясь, — и Массер послушно преобразился, выгнулся причудливыми хребтами скал, выдохнул знакомый пепел…       Постойте, что?       Тайбер, зажмурившись, медленно выдохнул. Сны Амулета. Вот в чём дело. Миф-эхо ударило по нему старой памятью Соглашения, и он соскользнул в сны Чим-Эль Адабал. В настоящей Адамантиновой Башне, наверное, никто и не заметил этого; там не прошло и мгновения…       Ребята из Сверхдуши Императоров, конечно, могли бы немножечко ему помочь: пережить агонию бога и всё такое. Но, с другой стороны, он ведь их не звал, так с чего бы им приходить? Тут и дозваться удавалось не каждого.       Барабанный бой в песках Морровинда стучал всё так же ровно. Тайбер послушал его немного, просто чтобы слегка отойти от собственной смерти, и позволил себе проснуться.       Миф-эхо больше не пыталось вырвать ему сердце. Но хотел бы он знать, что делать теперь с разъедающей нутро пустотой.       Лорд Пелладил смотрел на него, как на висельника-самоубийцу, затянувшего петлю на собственном горле. Тайбер улыбнулся ему в ответ и перевёл взгляд на лордов нового единого Хай Рока, торжественно читающих слова присяги на тамриэлике с предательским бретонским акцентом. Память Соглашения настойчиво шептала, что Хай Рок недолго будет оставаться единым, как и Тамриэль, если ему суждено когда-нибудь стать единым, да, в общем, как и сам Мундус.       Тайбер предложил ей заткнуться и слушать. Башни мира медленно учились музыке новой Эры, и та — неуверенно, порой нечаянно срываясь в фальшь — уже начинала звучать.

***

      — Боги! Ты что, пьёшь эльфийское вино?!       Вульфхарт обернулся, лениво сощурившись. Конечно же, он держался в стороне от людных улиц — поблизости были только пара Клинков, которым Зурин доверил надзор за Короной Бурь в городе Диренни.       — Другого остроухие засранцы не подают, — сказал он. — Гадость та ещё. Тебе точно понравится.       От предложенной бутыли — Вульфхарт по-варварски распивал диреннийское вино, добытое, не иначе, Клинками, прямо из горлышка — Тайбер не отказался. Не то чтобы на городской стене, куда даже морской ветер довёл его с трудом, нашлись бы этому лишние свидетели, кроме самих Клинков. После Адамантиновой ему требовалось средство понадёжней вина, но на проклятой Балфиере слишком тщательно следовали высокому этикету. Достать что-то покрепче здесь было совершенно невозможно.       — На твоём месте, — сказал Тайбер, точно так же по-варварски отхлебнув из бутыли, — я бы вообще не выходил из Совнгарда. Я умирал всего дважды, конечно, но это уже в два раза больше положенного, и что-то оно мне пока не нравится.       Вульфхарт хмыкнул.       — Да ты что. Думаешь, мне нравится?       — А разве нет? — невинно спросил Тайбер. — По тебе не скажешь.       Их смех вспугнул чаек, притулившихся на парапете. Всё ещё улыбаясь, Тайбер вернул бутыль Вульфхарту и опёрся о влажный камень.       — Вульф, мне надо в Совнгард. Ты не мог бы, мм, вызвонить Тсуна и попросить его организовать какой-нибудь портал или вроде того?       — На кой хрен тебе в Совнгард? — спросил Вульфхарт, ничуть не удивившись неожиданному вопросу. — Ты же никогда там не появляешься.       — Мне надо не совсем в Совнгард, — уточнил Тайбер, дипломатично не став напоминать Короне Бурь, что та опять принялась путать времена. — Но он на лунах, ведь так? Мне надо на Массер. Имперский Массер, представляешь? Имперский Совнгард! Ты бывал на Массере, Вульф? Огромная мёртвая луна. Там очень круто. Красная пыль, как в кино, помнишь, такое крутили в… Пятой Эре, что ли? Мы принесём туда музыку и огонь, очень много огня и настоящих живых Песен. Как тебе, а? Такого ещё никто не проворачивал. Ну, может, Реманы, но они забросили это дело…       — Тайбер, — мягко сказал Вульфхарт.       Тайбер остановился на полуслове.       Невидимая дыра ныла внутри и не давала ему покоя. Диреннийское вино было скверной заменой тому, что вырвало из него миф-эхо Адамантиновой Башни.       Сердце мира, подумал он. Ибо одно было создано ради другого.       Ветер Илиака ластился к его рукам, ослепительно, солоно живой.