28. Семь Тысяч ступеней

      После цветущих садов южного Хай Рока возвращаться на север не хотелось совсем. Но недовольство скайримских ярлов росло с каждым месяцем, и никого из них ничуточки не интересовало, в какой провинции Император предпочитает проводить время; норды теперь наравне с коловианцами составляли костяк Рубиновых Легионов, а здешние шахты по-прежнему кормили прожорливую имперскую казну. Отмахнуться от настойчивых северных советников было нельзя.       Одно было хорошо — вдали от Балфиеры память о смерти Шора притупилась и напоминала о себе куда реже. И ещё в Маркарте было далеко не так холодно, как на самом севере, хотя согревающие чары пригодились здесь всё равно.       — Ты ведь понимаешь, что они никогда не научатся Голосу, — задумчиво произнёс Вульфхарт. — На это уходят годы. И этому учат на Высоком Хротгаре, а не в этой… шарашке.       — Эта шарашка, Вульф, будет служить пропускным пунктом между аристократией Скайрима и императорским двором, — терпеливо ответил Тайбер. — Больше от неё ничего и не требуется. Если кто-то из Коллегии Голоса научится Ту’уму — славно, не научится — ещё лучше.       Вульфхарт вздохнул и опёрся на массивные перила, по которым бежала незатейливая двемеритовая полоска. Под ними ниспадал на нижние ярусы города ревущий поток, из-за которого им приходилось постоянно повышать голос — один из бесчисленных горных ручейков, впадающих в Карт, — и возвышалась совсем недавно устроенная в древних каменных залах Коллегия Голоса.       Недовольство скайримских ярлов было никак не связано с искусством Ту'ума — Скайрим, оплативший кровью и богатством своей земли военную кампанию в Хай Роке, возмутился уступкам, на которые пошла Империя в отношении бретонских королевств. Особенное возмущение вызвала история с Эвермором. Королева Ранаис Моранве, ещё в самом начале войны с Империей нацелившаяся на союз с Вэйрестом, всё же добилась брака со старшим наследником короля Хорли — вопреки тому, что наследник ещё во время битвы за Вэйрест заполучил стрелу в шею вместе с дозой дэйдрических чар. Лук Теней бил без промаха.       К сожалению, Драм, будучи данмером, не догадался избавиться от тела.       Когда Тайбер услышал о провозглашённом браке между королевой Ранаис и принцем Хорли, поднятом из мёртвых чарами некромантов, он хохотал до слёз. Согласно воле Мары, смерть не была преградой для истинной любви, и, соответственно, законному браку; госпожа Моранве произнесла на своей свадьбе долгую чувственную речь о страшной битве, едва не разлучившей её с возлюбленным, и некроманты вроде как даже выдавили пару слов из жениха. Церемонию провели в строгом соответствии законам Вэйреста, и придраться было не к чему — предположительная воля богини была превыше императорской власти.       На неофициальной встрече Тайбер лично поздравил счастливую невесту, овдовевшую на следующий же день после собственной свадьбы, и по-дружески намекнул, что Империя не станет мешать торговой монополии Эвермора и Вэйреста на Бьюлсе до смерти короля Хорли. Но затем на трон Жемчужины Залива взойдёт имперский ставленник, и договору с Эвермором придёт конец.       Госпожа Моранве прекрасно чувствовала границы дозволенного. Королю Хорли, учитывая бретонскую кровь, оставалось каких два — если боги будут милостивы, три — десятка лет жизни, и это был немалый срок, чтобы успеть наполнить и переполнить казну Эвермора. Королева ответила Тайберу вежливой благодарностью и поспешила вернуться в свои владения, чтобы подписать новый указ о торговых пошлинах.       Не было ничего удивительного, что после этого маркартский ярл, наиболее заинтересованный в торговом пути вдоль Бьюлсе, пришёл в ярость.       Согласно договору, скреплённому магической клятвой, с пошлинами Эвермора и Вэйреста Тайбер сделать ничего не мог — поэтому советникам пришлось подыскать иной способ задобрить ярла, владеющего многочисленными серебряными шахтами Предела. И именно поэтому Император, едва покончив с визитом в Даггерфолл, находился теперь в Маркарте, на торжественной церемонии открытия Коллегии Голоса, в которой молодым нордам надлежало учиться искусству Ту’ума и заводить знакомства, что могли приблизить их к политическому влиянию в Империи. Стоило отдать имперским советникам должное — Коллегия Голоса казалась прекрасным решением для всех.       — Я уже говорил, что для тебя нет ничего святого?       Для всех, кроме Вульфхарта, конечно же.       — И не раз, Вульф, — смиренно ответил Тайбер.       Языку Шора во всей этой затее с Коллегией понравилась только возможность ненадолго заглянуть в северные края. Он покинул Хай Рок с искренним облегчением.       Вульфхарт посмотрел на него со странной задумчивостью.       — Мой Голос пришёл с этой земли, а ты даже не попытался проявить к ней уважение, — так же задумчиво сказал он. Тайбер в ответ поглядел на него с большим сомнением: прежде Исмира ничего подобного не волновало.       — А чем, по-твоему, я занимаюсь прямо сейчас?       — Ерундой. Ты побывал на Башне каждого клочка Тамриэля, который присвоил себе, кроме Скайрима. — Вульфхарт обвиняюще ткнул пальцем ему в грудь. — В этой шараге будут трепать байки о том, как тебя выучили Ту’уму Седобородые на Высоком Хротгаре, а ты и в глаза не видел ни Седобородых, ни Хротгара.       Короне Бурь хотелось от души поворчать, а под руку подвернулся, конечно, Тайбер. Но сдаваться так быстро он не собирался.       — И какой же вред, позволь спросить, может быть от этих баек? — резонно поинтересовался Тайбер в ответ. Легендарные нордские Языки ни на шаг не отходили от своего монастыря, а дураков лазить на Высокий Хротгар было не так уж и много — из чего легко можно было заключить, что Седобородые едва ли вообще узнают о своей роли в воспитании нового Императора. Тайбер справедливо считал, что в этом плане обстоятельства складывались как нельзя лучше.       Ответить Вульфхарт не успел — к ним спешил управляющий ярла; вот-вот должна была начаться краткая церемония, во время которой сам Император обратился бы к будущим Языкам. Покачав головой, Исмир всё же последовал за управляющим; Тайбер только беззвучно усмехнулся ему в спину.       С северянами стоило говорить северянину. У Тайбера Септима было много лиц и имён; для чего ему настаивать всего на одном? Голос Императора, Голос войны, вёл имперские легионы — кто посмел бы предъявить ему обвинение в обмане?       Миф-эхо сковало их вместе крепче любых уз. Эльфы Балфиеры видели это, бретонские мистики и нордские скальды видели это; новый Император был лишён божественности Реманов, пусть так, но никто ещё толком не понимал, что на самом деле такое Тайбер Септим.       Афера тысячелетия, которая собиралась перевернуть мир. Лорд Пелладил был практически готов назвать его мошенником, и Тайбер так и не понял, что же остановило старого альтмера: поющий Амулет на груди вора, нимические клятвы Принцев в Пустоте или Буря, то и дело сквозящая в его движениях.       Далеко внизу Вульфхарт Выкрикнул традиционное приветствие на Довазуле, так, что зазвенело голубое небо над Маркартом. Голос Языка Шора легко преодолел шум водопада, и Тайбер, поудобней оперевшись на парапет, невольно заслушался северной речью: здесь, в Скайриме, не любили витиеватых воззваний и молитв, эта земля признавала только силу, и ее дети платили ей силой в ответ. Довазул был мечом, способным покорить мир — оттого такими чарующими были и песни Исмира Вульфхарта.       Стоили, наверное, каждой из его смертей.       Вульфхарт поднял голову, безошибочно отыскав его взглядом, и в прозрачно-голубом небе треснула яркая молния, а затем другая и третья: блистающая Корона Бурь над их головами. Тайбер улыбнулся.       — И, чтобы почтить память великих предков, мы взойдём по Семи Тысячам ступеней и вознесём дары Языкам на Высоком Хротгаре! Вечная слава тем ветрам Кин, что станут нам проводниками!       Что?       Тайбер явственно ощутил, как улыбка сползает с его лица. Норды, собравшиеся на площади, воодушевлённо загудели: им нравилось всякое традиционное дерьмо про древнюю память и ветра Кин.       Этого не было в планах! Никакого Хротгара не было в планах!       Ярл рядом с Вульфхартом одобрительно кивнул. Ему тоже понравилось.       Тайбер, стараясь улыбаться хотя бы ради сохранения политических отношений с Маркартом, отчётливо произнёс пару слов на бретике в адрес Короны Бурь. Водопад исправно заглушил их.       Деревня у подножия Глотки Мира носила название Айварстед, и ничто в ней не выдавало того, что именно здесь начинался священный путь паломников к Высокому Хротгару. Тайбер был бы счастлив никогда не видеть этого места, и он пытался добиться этого изо всех сил, но Исмир был непреклонен. Ничто в Сироде не требовало неотложного внимания Императора, и задержка на несколько дней не стоила ему ничего, кроме мелкого недовольства пары аристократов, дожидавшихся аудиенции. Вульфхарт прекрасно об этом знал, и ни одна из причин, которые Тайбер сумел выдумать на ходу, не показалась ему достаточно весомой, чтобы отложить визит к Седобородым на потом.       После долгого спора Тайбер плюнул и согласился. Проще было один раз осилить дьявольский подъем на гору, чем слушать ворчание Исмира всю оставшуюся жизнь.       Маркартский ярл любезно выделил им телепортатора до Айварстеда. Здесь надлежало оставаться и ожидать возвращения Императора телохранителям и прочей свите: на Семи Тысячах ступеней не было никаких опасностей, кроме самой Глотки Мира, и, ко всему прочему, Седобородые допускали под своды Хротгара только достойных. Едва ли что-то могло угрожать ему в компании Исмира Вульфхарта — и Тайбер, только представив возможные конфузы с Седобородыми, безо всякого сожаления велел сопровождающим оставаться в Айварстеде.       И вот перед ним высилась эта здоровенная гора. Глотка Мира. Одна из восьми Башен Мундуса.       Она в самом деле была огромной. Её подножие укрывал густой покров тёмно-зелёных елей и сосен, вздымающихся высоко вверх; дальше громада скалы терялась в светлом тумане, и было не разобрать, где кончается снег и начинаются облака.       Тайберу пришлось поднять голову, чтобы разглядеть вершину. То немногое любопытство, что он испытывал к нордской святыне, испарилось бесследно, стоило ему только представить всю эту дорогу наверх.       — Красивая она, правда, — пробормотал Вульфхарт. Если хоть раз в его голосе Тайбер слышал что-то, похожее на благоговение, то оно пряталось в этих словах.       — Очень, — мрачно сказал Тайбер. Он всё ещё был не в духе после дурацкой выходки Исмира. — Пойдём уже.       Северянин поглядел на него с явным осуждением, но заводить новый спор не стал. Поправив на плечах лямки дорожной сумки с заранее наложенным на неё «пёрышком», Тайбер сотворил чары, которые не вспоминал годами — заклинание бодрости, позволявшее шагать без устали часами напролёт — и ступил на тропу, ведущую к началу Семи Тысяч ступеней.       Первое время Тайбер пытался считать их, но вскоре сбился, не добравшись и до третьей сотни — отвлёкся и потерял счёт. Первое время дорога была не слишком трудной, крутые подъемы сменялись пологой тропой, и сами ступени были в довольно приличном состоянии — не иначе, их чинили крестьяне из Айварстеда; чистый морозный воздух опьяняюще пах соснами, и вокруг всё ещё не было ни капли странного волшебства Башен. Чары телепортации уже не работали — магия кольца «возврата», с которым Тайбер больше не расставался, словно погасла сама по себе — но ничего другого Тайбер не мог заметить, как ни старался.       Вульфхарт рассказывал истории древней горы — одна перетекала в другую. Многие из них Тайбер помнил обрывками, недаром столько времени провёл рядом с северянами, но некоторые слышал впервые.       — Ты знал Юргена? — спросил Тайбер, едва не споткнувшись на выщербленной ступени и поторопившись снова поймать ритм шага.       — Ага, — отвлечённо ответил Вульфхарт. Его взгляд скользил по вздымающимся вокруг соснам, толком не задерживаясь ни на чём. — Мы вместе сражались у Красной горы. Потом ещё выпивали в Совнгарде. Неплохой парень, хотя во взглядах мы с ним так ни разу и не сошлись.       — Как и с Седобородыми, которые нечаянно обратили тебя в пепел.       Исмир хмыкнул.       — Старики мне задолжали, это точно.       Тайбер ответил ему коротким смешком. Впереди был ещё один крутой подъём длиной в добрую сотню ступеней, и он заговорил снова, только остановившись передохнуть после:       — Тогда, может, наконец скажешь, зачем мы здесь?       Вульфхарт никогда и ничего у него не просил. Порой он жаловался на скудный провиант, на перебои с поставками и нехватку опытных солдат в легионах, — Тайбер старался помочь, если это было в его силах, но никогда Исмир Вульфхарт не просил ничего для себя. До этого дня.       Старый друг ответил не сразу. Его взгляд всё так же скользил по склонам Хротгара, словно не видя ни высоких сосен, ни уводящей вверх тропы.       — Эта Башня хранит старую память точно так же, как и другие, — наконец ответил он. — Нашу память, Тайбер. Ту, которую ты забыл.       — Мне с этой памяти никакого толку, — резонно возразил Тайбер. — Ещё одна смерть Шора? Или твоя? Какой от них теперь прок, кроме красивых песен?       Умирать положено в одиночестве, не доставляя другим лишней головной боли, а он до сих пор так и не избавился полностью от пустоты, поселившейся в его груди после Балфиеры. Спасибо, но Память мира могла оставить божественные смерти при себе.       — Хоть бы и песни. Я прошагал с тобой три провинции, — невесть откуда взявшийся на тропе ветер небольно, но ощутимо толкнул его в плечо, — и всякий раз ты поступал по-своему, но сегодня тебе придётся послушать меня, умник. Если тебе придётся умереть для этого ещё разок — ну, ты же сам захотел разделить наши Имена, верно?       Нестерпимо хотелось посоветовать упрямому Языку засунуть свои нравоучения туда, где не светит Магнус. Тайбер повнимательней вслушался в беспокойный ветер на тропе. Тот метался меж сосен, не находя себе места; торопливо касался рук и уносился прочь.       В чём дело, Вульф? Для чего тебе вдруг стала так нужна эта Глотка Мира?       — Ладно, — наконец сказал Тайбер. Он шагнул вслед за ветром, и тот, чуть успокоившись, мягко подтолкнул его в спину: скорее, идём, идём. Что бы ни искал здесь Исмир, он едва мог вытерпеть лишнюю минуту промедления. — Смотри не столкни меня с тропы, Корона Бурь, или тебе придётся тащиться наверх одному.       К ночи склоны Хротгара почти лишились деревьев; на этой высоте их укрывал один только снег. Холод пробирал до костей, Тайбер сжигал свой магический резерв на чары куда быстрей, чем планировал, — здесь не должно было быть так холодно, они не могли подняться так высоко всего за день, но Глотке Мира было плевать. Вульфхарт и вовсе, казалось, не замечал здешнего мороза — куда ему, с его северной кровью.       Они остановились в укрытии наподобие грота, что служил стоянкой для ночлега паломникам, отважившимся покорить Глотку Мира. Грот был совсем крохотным и в лучшем случае мог спасти путников только от снегопада, и то, если прижаться вплотную к скале. Мёрзлый воздух стелился вокруг лиловым сумраком, предвещающим долгую ночь; жар от костра был нестерпимо горячим, но так же мгновенно иссякал за невидимой чертой, где оставался только снежный холод. Тайбер всерьёз подумывал, что выше, где дров на костёр будет не отыскать, он вполне может и не проснуться после ночёвки. Короне Бурь придётся повспоминать Довазул, чтобы они оба дошли до монастыря.       Пока что Вульфхарт вспоминал только старые песни. Тайбер крепче укутался в одеяло, слушая витиеватые строки нордских легенд: их полагалось петь при восхождении на Хротгар, чтобы воздать хвалу Кин и героям прошлого. Не хватало только хорошей выпивки — приходилось довольствоваться обыкновенной водой.       Как странно, подумал он; короля Вульфхарта люди прозвали Драконом Севера — те же самые люди, что охотились на драконов до тех пор, пока не изгнали их со своих земель. Норды приручили страх, что правил ими столько лет, и превратили его в свой клинок. Помнится, Зурин долго допытывался, где теперь драконья корона Харальда, хранившая частицы душ северных королей; последним её, конечно же, носил Боргас. Вульфхарт тогда сказал — её время прошло, а новое, если и придёт, ещё не настало.       Старина Зурин. Его бы сюда; может, он сумел бы разобрать что-то в магии Глотки Мира, но Зурин остался в Хай Роке, продолжать исследования двемерских городов. Империя не могла продолжать свои военные завоевания немедленно, но первая конструкция Баттлспайра уже была развёрнута в Обливионе, и к потрёпанной в битве за Илиак «Алессии» скоро должны были прибавиться новые дирижабли.       Тайбер слабо надеялся, что в исследовательских экспедициях лорд Арктус сумеет хоть немного отдохнуть от войны. Кровавая битва за Вэйрест и переговоры с Диренни дались тому дорогой ценой.       — Твоя очередь, — заявил Вульфхарт, допев до конца. — Я тоже хочу послушать.       — Бретонские баллады? — засмеялся Тайбер. — Не знаю, Вульф, как по мне, им здесь не место. Спой какую-нибудь из своих песен. Про… ну, про то, как Шор вернул тебя из мёртвых.       Вроде как это была хорошая песня. Следующую петь не стоило, а эта вполне подходила.       Вульфхарт хохотнул.       — Как я спою её, если я не знаю слов? Старые ей уже не подходят, а новые ещё никто не сложил.       — Ну так сложи, — усмехнулся Тайбер, — ты ведь Язык Шора, отчего не сочиняешь про него песни?       — Немного занят его войнами, — не остался в долгу Исмир и весело сощурился, поглядывая на пляшущий в костре огонь. — Твоя очередь, умник. Пой.       Тайбер вздохнул и сел ровнее. Похоже, в эти несколько дней Вульфхарт решил отыграться за все годы, проведённые с новым Императором.       На ум решительно ничего не приходило. Он припоминал нордские песни со времён коловианских военных кампаний, но то ли из-за мотыльков, то ли просто по прошествию лет слова успели забыться. Песни про великие деяния Исмира при самом Исмире петь было как-то неловко. Поразмыслив, Тайбер остановился на простенькой и оттого известной по всему Скайриму песне, которую любили трактирные скальды — о странствиях очередного нордского героя в чужеземных краях. Иногда её присоединяли к куплетам Песен Возвращения, потому что суть в целом сводилась к тому, что нордский герой тоже хотел уже поскорей вернуться и странствовать где-нибудь на родине, где трава была зеленей, а горы гористей.       Вульфхарт улыбался незатейливой песенке, глядя в темноту поверх костра. Закончив, Тайбер не спешил окликать его: он редко видел старого друга таким, и отчего-то ему казалось, что сейчас Исмир не отказался бы оставить своё человеческое тело и двинуться к вершине вместе со снежными ветрами. Наверное, нелегко было запереть северную бурю в одной смертной груди.       Длинной палкой Тайбер поворошил горячие угли — без особой нужды, просто из желания сделать хоть что-то. Костёр уже догорал.       — Когда Шор вернул тебя из пепла, — заговорил он, — почему ты согласился?       Задавать вопросы о том, случилось это на самом деле или скальды попросту выдумали красивую песню о древнем короле, было бессмысленно: норды не делали между тем и другим никаких различий. Но если у бога людей оказалось живое сердце, возможно, не всё в песнях о Вульфхарте было враньём.       Вульфхарт ответил странным смешком.       — Не знаю. Почему ветер дует?       — Потому что Кин так повелела. Ты был человеком, ты мог делать что пожелаешь. Ну, выставили бы тебя из Зала Славы, так и что? Зато не пришлось бы умирать по сто раз и возиться со всей этой дурацкой историей.       От задумчивого выдоха Исмира на золе вокруг костра проступили отчётливые борозды. Тайбер ткнул палкой в ту, что оказалась ближе всего.       — Твой голос неотделим от тебя, — наконец сказал Вульфхарт. — Он поёт то же, что и ты, и если ты спросишь, отчего он поёт, что ему ответить?       Тайбер хмыкнул.       — И ты ни разу не жалел?       Уродливая кровавая дыра по-прежнему оставалась у него внутри, сколько бы он ни пытался о ней не думать.       — За три тысячи лет? Поверь мне, за эти годы ветра вытерпели столько моих жалоб, сколько не слышали с самого Предрассвета, — хохотнул Вульфхарт. Вдруг встрепенувшись, он указал наверх, туда, где за узким навесом укрывающей их скалы виднелось небо. — Смотри!       Сквозь чёрную пустоту Обливиона над ними медленно проступали огни.       Тайбер глядел на них, позабыв о подступающем холоде, на огромные росчерки света, опоясавшие небо — лазурные с лёгким оттенком зелени; они двигались, точно повинуясь невидимому божественному дыханию. Звёзды сияли прямо сквозь них далёкой серебряной россыпью, и даже тусклые луны, казалось, напитались светом разгорающегося в ночи зарева.       Небесное сияние Скайрима. Его было не увидать в Коловии.       — Кин понравились наши песни, — гордо заявил Вульфхарт. Он улёгся на спину, укутавшись в своё одеяло и Прошептав несколько слов на Довазуле — сила древнего языка пробежала по венам незримым теплом. Тайбер, забывшись, едва сумел кивнуть в благодарность.       — Над Скайримом, значит, — медленно сказал он, не сводя глаз с танцующего в небе лазурного пламени, — она зажигает эти прекрасные, замечательные огни? А мне в Сироде достался — погоди-ка, дай припомнить — хренов сезон дождей?!       Ветер на тропе хохотал над ним до тех пор, пока он не уснул, и ещё добрых полночи.       Утро второго дня встретило Тайбера ноющей усталостью в ногах. Плечи пока ещё не болели, всё-таки походная сумка с «перышком» никак не могла сравниться с тяжестями, которые он привык таскать на себе во время военных походов. С другой стороны, в военных походах он не штурмовал Глотку Мира.       Чары исцеления, чары бодрости, чары тепла — и вот его резерв на треть пуст, и ещё половина горной громады впереди. Как славно путешествовать по Скайриму, так бы и прожил здесь пяток жизней.       Подниматься по снегу было куда трудней, чем по твёрдой земле, и тропа вынужденно стала более пологой — на обледеневших ступенях, редких и раскрошившихся от старости, ненароком сломать себе шею было проще простого. Белый снег на солнце сверкал нещадно, и Тайбер отчётливо понимал, что совсем скоро ему придётся тратить магию ещё и на боль в глазах. Северяне как-то приспособились к этому слепящему сверканию, а вот ему приходилось куда хуже.       Через пару часов пути ледяные ветра вконец осатанели. Вульфхарт то и дело Прикрикивал на них, но бешеная Глотка Мира, едва успокоившись, заводила снова бесконечный снежный вой, через который они упрямо брели вперёд и вверх, ещё немного вперёд и ещё немного вверх, и так до тех пор, пока Тайбер не растратил весь резерв на поддержание чар. На привал он рухнул уже совершенно измотанным.       — Клянусь тьмой, ты не проделывал весь этот путь в прошлый раз. — Тайбер жадно жевал солонину, взятую в дорогу. По крайней мере, в Скайриме было предостаточно мяса, и не приходилось жрать болотных ящериц и сверчков. — Между тем, как Седобородые призвали Талоса, и нашей встречей у Хролдана прошло всего несколько дней. Ты бы только успел забраться на эту проклятую гору.       Вульфхарт хитро прищурился.       — Со мной тогда никто не тащился, так что, может, я просто шёл быстрее?       — Ты подлый и коварный обманщик, Исмир Вульфхарт, — убеждённо заявил Тайбер, — ты взобрался на Хротгар с помощью своих довазульских фокусов, а сейчас просто хочешь, чтобы я помучался как следует.       — Может, и так, — ухмыльнулся Вульфхарт, и не думая спорить, из чего Тайбер сделал вполне естественный вывод, что всё совершенно точно «так». Корона Бурь решила отыграться за все эти годы и ещё за парочку провинций вперёд.       Они всё ещё поднимались быстрее обычных путников вроде крестьян из Айварстеда, что носили на Хротгар припасы для монастыря; крестьяне не владели магией и тем более Ту’умом, но в этот раз скорость сыграла против них. Когда они миновали очередное укрытие для ночлега, до темноты оставалось ещё несколько часов, а когда ночь всё-таки нагнала их, пришлось забиться под обледеневшие скалы — о дровах для костра мечтать не приходилось, Тайбер надеялся хотя бы на то, что обойдётся без снегопада. Если пойдёт снег, ему с Вульфхартом придётся Кричать по очереди всю ночь, чтобы отогнать дурную погоду.       Положенные по старым традициям песни шли с трудом. Вульфхарт спел свою, о Юргене — основателе монастыря, а Тайбер еле осилил одну из Песен Возвращения, безбожно переврав половину. Так близко к вершине даже согревающие чары едва помогали от лютого мороза. Здесь не должно было быть так холодно, но у Глотки Мира были свои правила, даром что Тайбер до сих пор не мог ощутить магии этой Башни; если было где-то на земле Тамриэля сердце Скайрима, то оно находилось здесь, и без нордской крови пробраться к нему было нелегко.       Слова силы грели их обоих, и Кин, видимо, в счёт сиродских сезонов дождей, была милостива — снега ночью не выпало. На следующий день их ждал только туман, жемчужно-облачной взвесью укрывший дорогу к вершине; Тайбер как никогда был счастлив, что идёт с проводником. Потерять направление и забрести на неправильную тропу, видя не дальше вытянутой руки, было проще простого.       — Все эти песни, — сказал Тайбер, тяжело шагая по уводящим вперёд разбитым ступеням, — про Драконью войну, Языков и Седобородых… ну, положим, ты их знаешь. Но ведь они когда-нибудь забудутся, и что тогда? Хоть бы статуи какие поставили или таблички…       Юрген, Олаф, Исмир, да не один ли хрен, всех не упомнишь, если ты не местный. Тайбер был вынужден ознакомиться с древней историей Скайрима по очевидным причинам, но отчего-то он был уверен, что при дворе Сирода или Хай Рока никто не озаботился такими деталями.       — Нордам, — без единого намёка на компромисс заявил Вульфхарт, — полагается петь.       — И от ступеней уже ни хрена не осталось. Про тебя целую песнь сложили, мол, ступеньку починил, — Тайбер бросил на Исмира обвиняющий взгляд, — одну из семи тысяч. Халтуришь, Корона Бурь.       — Это метафора, вообще-то, — заметил Вульфхарт, — про ступеньку.       Тайбер пару секунд осмысливал новые знания об истории пепельного короля.       — Так ты ни одной не починил?       — Я тебе каменщик? — невозмутимо спросил Исмир, и Тайбер отчётливо ощутил, что без вливания имперских денег священные Семь Тысяч так и останутся без табличек, статуй и с разбитыми ступенями.       Хротгар он едва не прозевал — когда в тумане наконец выросла тёмная громада монастыря, до него оставалось полсотни шагов, а то и меньше. На вершину Глотки Мира это место не походило, но на третий день изнурительного восхождения Тайберу было уже категорически наплевать. Стоило ему увидеть двери, ведущие к спасительному отдыху в тепле, как уставшие ноги заныли с удвоенной силой.       У дверей пришлось остановиться.       Конечно же, они были заперты.       — Толкни посильней, — посоветовал Вульфхарт.       Тайбер толкнул дверь ещё разок, хотя едва ли в этом был смысл — даже с усиляющими чарами та не поддалась ни на дюйм.       — Вульф, — тихо и отчётливо сказал Тайбер, поглядев на Корону Бурь, — если они не откроют, выбиваем её нахрен.       Исмир ответил ему взглядом, в котором читалась полная солидарность. Он был сыт по горло походом по Семи Тысячам.       По правилам хорошего тона Вульфхарт начал со звонкого Drem, которое явно угрожало перейти в Fus, если двери останутся закрытыми после традиционного приветствия. Тайбер уже перекатывал слово силы в мыслях, с наслаждением представляя, как Ту’ум разнесёт здесь всё к драконьей матери, когда промёрзшая дверь наконец тяжело скрипнула металлом и отворилась.       Седобородый — настоящий, старый, седой и бородатый, в ритуальной серой робе — смотрел на них с божественным терпением во взгляде.       — Светлого неба, — вежливо сказал Тайбер на Довазуле. Он устал и не собирался драть глотку ради ритуального Drem.       Седобородый степенно склонил голову.       — Drem… воин.       Старик забыл, как зовут Императора. Славно. Тайбер постарался незаметно отмахнуться от взметённой в воздух снежной взвеси.       — Мы ждали тебя целые годы. Где ты водил его, Серый Ветер?       …       В самом деле.       В самом деле, Вульф.       — Моё дело, где я его водил, — как ни в чём не бывало ответил Вульфхарт. Довольная ухмылка Короны Бурь отозвалась в каждом из развеселившихся ветров, принявшихся гонять снежную пыль туда-сюда по ступеням. — Поверь на слово, старик, ты ещё скажешь мне спасибо.       Нет, молчать дальше было никак нельзя.       — Мне кажется, — осторожно сказал Тайбер, переводя взгляд с Исмира на Седобородого и обратно, — я что-то пропустил.

***

      В принципе, можно было прямо сейчас отправляться в Совнгард. Или превращаться в пепел.       Тайбер постарался сотворить целительное. Он старался от всей души, и злющий дэйдрот, лупивший в колокол где-то в его голове, наконец унялся.       — Мы предупредили тебя однажды, король Вульфхарт, но ты не послушал, и не…       Сколько можно, беззвучно сказал Тайбер невидимым голосам, орать.       Вот бы добрый Акатош смилостивился и открутил время назад, и тогда бы Тайбер точно отказался от последней, и от предпоследней, и вообще был бы отъявленным трезвенником, праведником и миротворцем до конца жизни. Но Акатош был сегодня не в настроении, обращаться в пепел Тайбер не умел, и ещё ему дьявольски хотелось пить, поэтому пришлось собрать в кулак последние силы и подняться.       — Нет, старик. Ты ошибаешься. Из нас двоих я — его Голос, поэтому вы можете засунуть свои предупреждения себе…       Норды, горячо позавидовал Тайбер. К похмелью у них был иммунитет.       С помощью целительных чар и такой-то матери он потихоньку добрался до главного зала, где медитировал какой-то из неразговорчивых Седобородых. Монах, верно оценив вид почётного гостя, жестами подсказал, куда ему направиться. Тайбер направился и отыскал величайшее сокровище Хротгара: кувшины с водой.       После половины кувшина полегчало. Обняв бесценный трофей, Тайбер добрёл до дверей наружу и выбрался на свежий воздух. Пришлось сотворить согревающее заклинание целых два раза, для себя и кувшина, потому что дубак за стенами Хротгара стоял лютый.       Смутно вспоминался какой-то дракон, какая-то дыра во времени и жалобы Седобородых на то, что Исмира Вульфхарта только за смертью посылать. Насколько Тайбер мог припомнить, у Языков-монахов были собственные далеко идущие планы на будущего Императора, вот только они не учли маленькую загвоздку: Исмир относился к Седобородым довольно прохладно из-за расхождений в общем мировоззрении и из-за того, что старики нечаянно обратили его в пепел. Поэтому вести Тайбера на Хротгар Вульфхарт совсем не спешил, а потом и вовсе махнул рукой и припомнил об этом только из желания хорошенько повеселиться.       С этим проблем не возникло. Запасов выпивки на Высоком Хротгаре хватило бы на всех Соратников Исграмора — это само собой отвечало на вопрос, почему норды так любили Юргена вопреки его философии, идущей вразрез со всеми северными порядками.       Тайбер задумчиво хлебнул из кувшина, поставил его на землю и наугад, шутки ради ткнулся в Чим-Эль Адабал — сам не зная зачем.       Глотка Мира запела под ногами, сузилась, как игла — посеребренная инеем спица в колесе, вместившем всю вечность. Он мог пересчитать их по пальцам обеих рук, эти спицы, они пересекались в незримой точке оси, где сходились все принципы мироздания и начинали существовать, а не только грезить о собственном существовании. Колесо крутилось, наполненное меж спицами чарующей тьмой. Всё сходилось воедино и разъединялось снова: небо и снежная твердь под его ногами, пепел и певучий, зовущий ритм, на который ложилась музыка мира. Ветер и голос. Сердце и голос.       — Поверить не могу, что старики прикончили все запасы снега радости, — сказал кто-то рядом с ним. — Не дождавшись нас!       Тайбер посмотрел на Вульфхарта усталым взглядом человека, который чуть было не отправился в Совнгард безо всякого снега радости.       Холодный ветер Глотки Мира осторожно скользнул ближе, заглянул в лицо, точно спрашивая; и Тайбер знал, о чём он спрашивает, и всё ещё не мог найти для него ответа. А ветер не мог ему подсказать.       Вульфхарт посмотрел в небо и выдохнул в него лёгкое, спокойное Hofkiin. Тайбер поглядел вверх, не щадя уставших от снежного блеска глаз, но небо осталось точно таким же, как было: светлым, окрашенным лазурью Магнуса, и где-то далеко за ним виднелись тускло очерченные силуэты лун.       Ветер, так и не дождавшись ответа, отступил и закружился рядом, рисуя пылью тонкие мазки на снегу. Он не нёс в себе ни требований, ни обвинений, и Тайбер был благодарен ему за это.       — Я всё-таки кое-что вспомнил, Вульф, — сказал он. Вульфхарт, отвлёкшись от поющего свиста ветров, вопросительно поглядел на него. — Я не пойду с тобой вниз той же дорогой.       С трудом скрывая ухмылку, Тайбер подошёл к самому краю площадки внутреннего двора Хротгара. От невозможной высоты Глотки Мира захватывало дух, но он возлагал на таланты Зурина очень большие надежды, а ещё — он в жизни больше не хотел видеть Семь Тысяч ступеней, гори они дагоновым пламенем.       Обернувшись к Вульфхарту, Тайбер осторожно сделал шаг назад. Чары страховочной левитации, когда-то наложенные лордом Арктусом на его сапоги, надёжно держали его в воздухе.       Вульф старательно сдерживал смех. Наверное, представил, какие песни начнут слагать в Айварстеде после этого дня.       — А если заряда не хватит?       Тайбер цокнул языком.       — Тогда увидимся в Совнгарде.