35. Истинная воля

      — Ты знал, — сказал Тайбер. Аргонианскую бурду гнали как будто из лавы Мёртвых Земель — что бы ни было в этой бутыли, оно действовало методом выжженной земли. Но хотя бы этот безграничный ужас, леденящий нутро до самого хребта, немного сдал позиции. — Про ЧИМ, про всё это.       Вульфхарт кивнул. Конечно, он был аспектом Шора; как он мог не знать.       Тайбер потёр ладонью лоб.       — Ты тоже… это проделывал?       — Не довелось, — отозвался Исмир. — Постичь силу ЧИМ может только смертный. Люди свободней богов. В чём, думаешь, заключался смысл всей этой грандиозной затеи с Мундусом?       — В шаге вперёд, — прошептал Тайбер.       Ответ был прост. Он был буквально у него перед глазами с самого начала, он носил его обещание на своей груди…       Всё это время он видел только трещину, расколовшую мир надвое; теперь он знал её исток. Сновидца, кем или чем бы ни была сущность, способная созидать миры призраком мысли в собственном подсознании, рвала на части вина; Мундус был только способом сбежать от неё. И, если у самообмана могла быть хоть какая-то цель, она была ясней всего прочего.       — Двемеры просто неправильно тебя поняли. — Даже говорить об этом было трудно. Тайбер невидяще пялился в тёмное глиняное горлышко, покручивая бутыль в ладони. — Сердце Лорхана… это в самом деле Сердце мира, всего мира, самой музыки… и они взяли эту музыку и преобразили её, заперли в физической оболочке, как в клетке, чтобы заставить её замолчать.       И тогда она призвала Исмира. Воина, который не знает поражений…       Новый глоток обдал глотку чистейшим огнём. Кашлянув, Тайбер подвинул бутыль к Вульфхарту: может, ящерицы и могли лакать свою дрянь как воду, но человека она продирала до глубины души.       — Но это неправильный ответ, — тихо продолжил Тайбер. — Потому что… эта вина никуда не делась… и если бы у Кагренака всё получилось, если бы Нумидиум в самом деле уничтожил весь мир, может, это и заставило бы Сновидца проснуться, но ничего хорошего из этого бы не вышло.       Он не сумел сдержать горькую усмешку. Двемеры были так близко, ближе всех к истине мироздания, и просто решили выбрать самый лёгкий путь. Потому что альтернативой был путь исцеления. Путь Алессии.       Тайбер не мог понять, что сильнее драло ему глотку — аргонианская выпивка или застрявшая внутри пустота.       — Я всё это время, — отрешённо произнёс он, — боги, всю свою жизнь я потратил на эту войну, и до сегодняшнего дня даже не знал, для чего.       Вульфхарт отхлебнул из бутыли. Он молчал, но Тайбер и не нуждался в его словах — он знал правду и так, он разорвал эту правду на части, чтобы в ней нашлось место для него самого.       Алессианство и культ Единого, Белхарза и Реман, династия Драконорождённых, и вот теперь, наконец, Единый Тамриэль, — шаги, растянувшиеся на тысячелетия, на пути к одной и той же цели. Потому что когда-то даже боги, запертые в своём вечном цикле противоборства, в своём шизофреническом голоде, услышали воззвание одной маленькой смертной в одном маленьком рабском бараке, или где она там осмелилась впервые придумать это запретное слово: свобода. Оно оказалось таким сладким на вкус, что даже расколотому надвое мирозданию захотелось сбросить свои цепи.       И тогда Аурбис вспомнил о тех частях себя, что обрели свойства самосознания, и госпожа первого крика пришла в старый город Сард и вручила смертной Обещание Лорхана и Ауриэля. В мире, где музыке мира требовалось придать форму, оно обрело имя Чим-Эль Адабал.       Как тонко звенел сейчас Камень Королей на его груди. Хрустальное эхо рвало на части что-то внутри; Тайбер старался не обращать внимания.       — Ладно, — сказал он наконец, так и не подобрав никаких тезисов получше, — ладно. Теперь я по крайней мере знаю, чего ищу: я ищу способ исцелить Сновидца.       Тростниковый домик вздрогнул до самого основания. Вульфхарт, поперхнувшись, безуспешно пытался откашляться, зажав ладонью рот.       — Мне кажется… ты немного ошибся с выводами, старик, — наконец кое-как выговорил он. Тайбер недоумевающе моргнул. Ошибся? Где тут вообще можно было ошибиться, не будучи двемером?       Ах, проклятье, он совсем забыл. Вульф терпеть не мог алессианство.       — Морровинд, — напомнил Вульфхарт, не дожидаясь, пока он найдётся с подходящим ответом. — Сердце Шора.       Огонь светильника блестел в его глазах: ну же.       — Сердце Шора. — Тайбер вздохнул. — Ну, теперь-то война с Морровиндом будет сущей чепухой, ведь я прошёл этот дьявольский Пятый Путь, так ведь?       На этот простой вопрос пепельный король почему-то не спешил отвечать.       — И что… теперь? Как это должно быть? Я просто пожелаю обратить армии данмеров в прах, и всего делов? — Тайбер попытался выдавить из себя усмешку, но даже та получилась из рук вон скверно. Он не чувствовал в себе никакой волшебной силы. Когда зажглись Драконьи огни, их он почувствовал, а сейчас — ничего. Ничего, кроме страха.       Боги, как он хотел бы не помнить о нём.       — Как ты оказался здесь, Тайбер? — спросил Вульфхарт, словно и не услышав вопроса. — До Гидеона, знаешь ли, путь неблизкий. Одним порталом не обойтись.       — Не знаю. — Тайбер отвлечённо махнул рукой. Он и вправду не знал; просто в тот момент, когда весь мир сложился в него одного, когда он был всем миром сразу, он случайно вспомнил о Вульфхарте… а всё мироздание лежало раскрытым у него на ладони, поэтому он знал, что Вульфхарт тоже знает о Сне, и…       Тайбер, выпрямившись, уставился на северянина.       — Это и была моя истинная воля?       «Любовь», называл её Вехк. В миг единения со всем Сном воля познавшего ЧИМ становилась волей мира; мир изменялся, чтобы вместить её, поскольку они были единым целым. Зурин бы сказал, что это проще выразить логическим утверждением: мир и Тайбер были равны, и потому всё, что было в Тайбере, должно было существовать в мире, и наоборот.       Но ЧИМ признавал лишь истинную волю, сокровенную, в которой не было ни грамма фальши. Любовь Лорхана была не словом, сложенным в меч — она была ударом, не знающим сомнений.       — Ты хочешь сказать мне, — медленно повторил Тайбер, — что я мог повелеть что угодно, совершенно что угодно… Единый Тамриэль или счастье для всех, даром… но моя истинная воля решила, что лучше будет пожаловаться тебе на жизнь?       Вульфхарт пытался не засмеяться. Он прикладывал к этому столько сил и старался, чтобы Тайбер не заметил, но это невозможно было не заметить.       Тайбер уронил голову на руки.       Пятый Путь Хождения не стоил потраченных на него усилий. Он не стоил выеденного яйца. Пора бы запретить проповеди чокнутого бога данмеров и сжечь все копии до единой, чтобы больше ни один дурак не повёлся на эти выдумки и не мучился потом остаток жизни, лелея мечты, которые могли бы сбыться, если бы его истинная воля оказалась немного другой.       Вульфхарт кашлянул, чтобы не засмеяться вслух.       — Ты всегда можешь попробовать снова.       — Снова? — Тайбер поднял голову. — Снова? Вульф, я не знаю, представляешь ли ты, что это такое. Каково это — остаться один на один со всей этой ложью, со всем этим огромным миром, которого так много, а тебя так мало, и доказать ему… вопреки разуму, вопреки…       Вопреки совести. Он не думал о совести — он не хотел умирать. Нет, даже смерть была слишком щедрым словом для того, что ждало его при ноль-сумме; смерть в Аурбисе значила уход в Этериус, в Совнгард, пусть даже в Обливион, а это… это значило, что его просто не будет.       Его просто не будет, и всё.       Страх перед необъятной, всепоглощающей сущностью мира подкатил тошнотой к горлу. Тайбер уставился в сторону, пытаясь прогнать её прочь.       — Я никогда не смогу сделать это снова, — хрипло сказал он. Что бы ни думал об этом Вульфхарт, в этих словах он не сомневался ничуть.       А если бы и мог — что тогда? В момент ЧИМ сознание ускользало в поток ослепительного единства; как он мог бы диктовать условия своей собственной Любви?       Что же, это по крайней мере объясняло, почему Вехк так редко проявлял свою силу. Тайну, которой владел Воин-Поэт, было нелегко превратить в оружие.       — Но он будет в своём праве, потому что он защищает свои земли. Война за Морровинд опустошит Империю, — пробормотал Тайбер. Сейчас он понимал это как никогда ясно. — Весь Тамриэль зальёт кровью до краёв. Алинор…       Можно было забыть про Алинор. Скорее всего, Морровинд в итоге достанется Империи, потому что одна провинция не могла выстоять против Рубиновых Легионов без чужой помощи, но ему попросту нечего было выставить против альтмеров. Третью Империю постигнет судьба Второй: она никогда не станет единой.       Или ему придётся ждать очень, очень долго. Как ждал возвращения Драконорожденных Ренальд, бродя по свету целые века; ждать так долго, чтобы Империя вновь набрала силы, и надеяться, что этого хватит.       — Ты заберёшь у Трибунала их силу, — сказал Вульфхарт. — Её хватит на Алинор.       Тайбер поднял на него взгляд.       — Их сила — Сердце Лорхана, а им никто не вправе владеть, ты сам мне так говорил. Я к нему не притронусь. Оно мне даже и показываться не хочет.       Ещё не хватало, чтобы Сердце отправило какого-нибудь нового непобедимого воителя уже за его головой. Пожалуй, хватит с него запретных тайн; последней такой тайной он был откровенно сыт по горло.       Вульфхарт ответил ему не сразу. Тайбер запоздало вспомнил, что ему не стоило бы называть Шора эльфийским именем в разговоре с северянином, но тот и не обратил на это внимания; когда он заговорил, его Голос, Голос Бури, звучал так тихо, словно он боялся позволить ему лишний звук.       — Разве ты до сих пор не понял, — медленно сказал Вульфхарт, — кто ты такой?       Он снова говорил словами из старой песни. Той самой, о битве за Сердце Шора.       — Разве ты не думал, по чьим следам идёшь? Чьи жизни вспоминаешь?       Тайбер попытался ответить, но нерушимая связь миф-эха лихорадочным боем забилась в висках, горячая, яркая, жадная до крови и жизни, и голос застрял у него в груди. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выговорить:       — Я ведь слышу эхо только из-за тебя.       — Ты придурок, Тайбер Септим, — сказал Вульфхарт. Он улыбался — как никогда искренне. — Ты понял всё наоборот. Ты слышишь отголоски Шора, потому что несёшь его в себе.       Тайбер попытался придумать способ заставить свой следующий вопрос звучать хоть немножко менее глупо, чем он звучал, но ничего не вышло, и он спросил, как полный дурак:       — Что?       В бутыли оставалось на самом донышке. Чим-Эль Адабал показывал третий час утра по Бело-Золотому. Тайбер медленно думал о том, что ещё сутки назад мир был прекрасен и прост и оставался бы прекрасен и прост, не приди ему в голову дурацкая идея влезть поглубже в божественную память — как будто он видел от неё хоть что-то хорошее, но нет, это ведь его ни капли не смутило.       И теперь Вульфхарт заявлял, что он — воплощение Шора. Такое услышишь не каждый день.       Хотел бы Тайбер ответить, что Вульф попросту пьян, да и сам он не лучше, но невидимую дыру где-то под рёбрами сводило мучительной алой тоской от каждого слова. Нить, связавшая их, натянулась до боли, до самого предела. Миф-эхо звенело вокруг: оно не застилало явь иллюзиями в этот раз, только пело этой далёкой тихой музыкой на грани сознания, и Тайбер уже не пытался вынырнуть на поверхность — для этого он выхлебал уже слишком много болотной бурды.       Каждый твой шаг, говорил Вульфхарт, от стен Хролдана до Колеса мира, был по его следам. Поэтому я шёл с тобой. Поэтому наши люди с трудом могут различить нас. Поэтому ты слышишь, как бьётся Сердце под Красной горой — и с самой Балфиеры, вспомнив о собственной смерти, ты не можешь избавиться от пустоты в своей груди. Оно зовёт тебя; тысячи людей шли на смерть, чтобы вернуть его, пепел над Морровиндом выкрашен в красный их кровью — твоей кровью; разве ты не слышишь, как оно поёт? Разве ты не слышишь?       Хватит, попытался сказать Тайбер. Хватит. Прекрати… делать это со мной.       Но гроза подступила только ближе, потому что она ждала так долго и не желала ждать ещё. Её штормовые вихри танцевали, опьянённые барабанами — за ними было ничего не расслышать и не разглядеть, ничего, кроме мятущейся пепельной вьюги.       Тайберу пришлось воззвать к Чим-Эль Адабал, чтобы та снова сложилась в человеческий образ, а ревущий вой ветра превратился в слова. Вульфхарт почуял перемену в его глазах; потянулся вперёд, крепко перехватил его ладонь, лежавшую на столе. Тайбер моргнул.       — Ты ещё не Шор, — сказал Вульфхарт, поймав его взгляд. — Ещё нет. Но ты в шаге от этого. Я знаю; поверь мне, никто не знает лучше меня.       Надо было ответить ему, но Тайбер не знал, что. Ни тамриэлик, ни Довазул не укладывались в этот алый ритм, поющий в исмировой крови — в его собственной крови. Он чувствовал, как тот бьётся под пальцами.       — И Сердце Мира, — тихо произнёс Вульфхарт, — если живые вправе владеть им… если оно может принадлежать хоть кому-то… то оно принадлежит тебе.       В этих словах не было ни капли магии и ни отзвука Голоса. Это были только слова, сказанные человеку человеком: Тайбер не знал, была ли в них подлинная истина мира, но их нельзя было купить ни ложью, ни золотом, ни смертью длиной в три тысячи лет.       Вульф отпустил его руку и отстранился, и Тайбер был безмерно благодарен ему за это, потому что иначе пришлось бы сказать что-то в ответ, и вышло бы один хрен дерьмово. У него плохо складывалось со всеми этими священными штуками.       Поболтав в воздухе уже практически опустевшей бутылкой, Исмир с некоторым сожалением поставил её обратно на стол поближе к Тайберу.       — Тебе нужнее, — дружески пояснил он.       — Спасибо, — искренне сказал Тайбер, потянувшись за остатками аргонианского пойла, — да.

***

      Утро над Гидеоном вставало медленно и мучительно.       Стрёкот и щелчки были так отчётливо слышны в хлипком тростниковом домике, как будто там вовсе не было стен. Эту часть Чернотопья миновала изнуряющая жара, что царствовала в джунглях вдоль Нибена, но воздух был напоен влагой так, что ею пропиталось всё вокруг. Даже дышать было трудно — Тайбер и думать не хотел, каково пришлось бы здесь легионерам без сопровождающих армию жрецов. Благословения Восьмерых хотя бы исправно боролись с болезнями, которых не знали за границей болот.       Аргонианская шаманка пела надтреснутым грудным голосом молитву своим богам, пустившись в непонятный дикарский танец посреди площади. Её пение то и дело перемежалось быстрыми щелчками в разной тональности, и текущая в земле магия послушно меняла свои узоры, но те были столь огромны, что Тайбер не мог ничего в них разобрать.       Марций с совершенно непроницаемым лицом стоял рядом. Кажется, он прибыл в Гидеон ещё ночью, только ночью Тайберу было не до того, и он отослал телохранителя прочь. Сейчас было немного совестно: стоило же Марцию годами оттачивать мастерство в Академии Шпиля, преодолевая испытания Обливиона, чтобы теперь таскаться по всему Тамриэлю, разыскивая сюзерена, которому вздумалось посреди ночи распить бутылку аргонианской дряни со своим Голосом.       Ещё немного, и его отыщет не только Марций, и тогда весь Гидеон поднимут на уши — священный Император людей осчастливил Чернотопье своим визитом, а Легион и местные не готовы его встречать. Дело неумолимо близилось к скандалу.       Тайбер ещё раз окинул взглядом усыпанные сонными светляками тростниковые домики, ютящиеся вокруг утопшего в грязи белокаменного города айлейдов. У него появилось нехорошее ощущение, что вода, которой он вылакал полведра после ночи исмировых откровений, была ещё похуже той, что ему доводилось пить в джунглях; мудро решив не дожидаться последствий, Тайбер воззвал к целительным чарам в одном из своих амулетов.       Ящерица-шаманка, почуяв чужую магию, прекратила свой танец, посмотрела на него и с радостным шипящим возгласом растопырила короткие цветастые гребешки, украшавшие её голову. Чешуйки на них даже в тусклом рассвете переливались, как павлиньи перья, и она очень старалась растопырить свои гребешки как можно шире.       Тайбер со всей подобающей церемонностью легко поклонился в ответ.       — У тебя заготовлен «возврат» обратно? — тихо спросил он у телохранителя. Тот кивнул.       — Портал до Бравила, сир.       Это было как нельзя кстати. Об аргонианских ритуалах Тайбер знал мало, а знакомство с чужой землёй редко проходило без шероховатостей — вспомнить хотя бы Сирод; официальный императорский визит в Чернотопье стоило оставить на потом.       — Тогда возвращаемся, — сказал Тайбер. — Знаешь что, Марций: мне понадобится телепорт до Хай Рока, к западному входу в Бтардамз.       Зурин его прикончит, если узнает, что друг утаил от него величайшие секреты мистицизма. Такие предательства маги не умели прощать.       Осталось только подобрать по пути в Хай Рок правильные слова, которые позволят ему рассказать довольно и в то же время недостаточно для того, чтобы лорд Арктус оказался в его положении этой ночью. У Зурина было огромное множество добродетелей, и, может, он в самом деле сумел бы принять в себя весь мир с каждым его грехом — но никогда не нашёл бы в себе сил на то, чтобы без тени сомнений и фальши приравнять собственную жизнь к жизни всего Аурбиса. Зурин Арктус, провидец и Советник Императора, попросту не мог увидеть истину мира и остаться в живых. Эта тайна, великая тайна мира, была так близко к нему, что он мог бы ощутить её на кончиках пальцев — зная, что никогда не сумеет на неё взглянуть.       Это красиво звучит в легендах: «Любовь Шора», подумал Тайбер, когда потоки магии взвихрились вокруг, смазывая рассветные огни Гидеона в водоворот портала. И совсем иначе, когда ты просыпаешься от этой Любви.

***

      Пожар в Хаммерфелле вспыхнул совсем скоро, в конце шестьдесят четвёртого года. Такой яркий и яростный, что его искры донеслись до Башни Белого Золота; непримиримый злой жар сквозил в письме, доставленном редгардскими посланниками из Сентинеля. Из захваченного Сентинеля: Сенекус, губернатор, едва успел срочным порталом покинуть город, когда взбунтовавшиеся Предшественники штурмовали королевский дворец.       Амиэль Рихтон, губернатор Строс М’Кай, был мёртв. Он погиб при крушении дирижабля, на котором пытался вернуться с острова на материк — так говорили официальные сводки. Неофициально в Башню доставили свидетельства слухов, которые разнеслись по всему Хаммерфеллу быстрей любого пожара: Рихтон и его телохранитель Драм погибли от клинка Хундинга, пылающего клинка, которому не нужна была рука воина, чтобы нанести удар.       Впрочем, этот клинок в самом деле носил при себе настоящий воин. Клинки разводили руками: редгардский наёмник, Сайрус на тамриэлике, Сура на местном. Никто не слышал о нём ничего с того самого дня.       «Тайберу Септиму», начиналось письмо, «Императору людей, наследнику Алессии».       Две печати: перевязанные узлом скрещённые мечи и сжатый кулак в языках пламени, напоминающих зубцы короны. Две подписи: Волага, барона Сентинеля; Изары из Венценосцев. С письмом из Хаммерфелла передали красную чешуйку, что сгодилась бы на пластину для рыцарской брони. Нафаалиларгус тоже не вернулся со Строс М’Кай.       В своём послании Старейшины и Венценосцы просили о мире — на условиях, подобающих имперской провинции, а не имперским рабам.       Оставшись в одиночестве в своём кабинете, Тайбер долго смотрел на пергамент письма, перечитывая строку за строкой. Конечно же, редгарды понимали, что значит вмешательство Хундинга; может быть, и Волаг, вернувшийся в Хаммерфелл, теперь догадывался, почему Император не хотел отправлять свой Голос в западные пустыни. И, конечно же, они понимали, с кем имеют дело, иначе не выбрали бы для обращения именно этот титул из долгой череды подобающих Императору титулов.       Путь Алессии, путь исцеления. Ему ли было говорить об исцелении, залив кровью весь Тамриэль?       Устало зажмурившись, Тайбер запрокинул голову. Мир с Хаммерфеллом значил недовольство других провинций: они ещё не восполнили утраченное за годы войны. Мир с Хаммерфеллом значил, что редгарды вновь будут властны над оставшимися у них богатствами, и грядущая восточная кампания потребует от Империи всё, что у неё есть.       Эта тихая музыка, зовущая его из-под Красной горы, — чего она стоила на самом деле?       Ответ Исмира Вульфхарта был неизменным с самого Рассвета, а Зурин не нашёлся бы с ответом вовсе. Но кто-то должен был выставить цену Сердцу Мира и стране людей, воззвавших к нему именем Первой Императрицы. Следующим днём с самого утра будет собран Совет Старейшин, но все они, высказав свои предложения, будут ждать слова Императора, и ему придётся отыскать верное слово, чтобы удержать их на своей стороне.       Он снова подумал о Сновидце, скинувшем на несуществующий мир такую грёбаную уйму работы из-за своей расчудесной вины, и пожалел, что не может как-нибудь с помощью тайны ЧИМ затолкать эту вину ему в задницу.