38. Тернии дипломатического подхода

      У Мориэтты были карие глаза, как у матери; тайберских, ярко-голубых, не унаследовал ни один из его детей. В Пелагии, впрочем, проглядывало что-то в чертах лица, насколько можно было понять в его неполные пять лет; придворные наставники и гувернантки, что занимались с ним, утверждали, что он вырастет достойным наследником Императора. На данный момент Тайбер благоразумно списывал это на обыкновенную для придворных слуг лесть.       Кормилицы, смотревшие за Мориэттой, были от неё, впрочем, в искреннем восторге. Кантия опасалась, что первенец-сын отнимет у новорождённой дочери благосклонность Императора, но Тайбер счёл эти опасения чепухой. Конечно же, пришедшие из Хай Рока привычки было не вытравить ничем, и он вполне предполагал, что лет через пятнадцать-двадцать дочь доставит ему уйму головной боли с организацией подходящего брака, но на его благосклонность это не влияло никак. Что угодно могло приключиться с Пелагием за долгие годы предстоящей ему жизни, и его младшая сестра должна быть готовой принять на себя обязанности Императрицы.       Кантия заметила, что Тайбер настоял на сиродском варианте её имени — она предлагала назвать дочь на альдмерский манер, Мориэсте, чтобы сделать его более подходящим для эльфийских земель, которые только предстояло присоединить к Империи. Само имя «Мориэтта» было данью традициям Нибена, где священные имена Перриф и её божественного консорта повторяли во всех возможных вариациях. Связь с Нибенейской долиной была нужна позарез. Первенец Тайбера был назван типично коловианским именем, и многие видели в этом насмешку над провозглашённым объединением Сирода; поэтому Тайбер велел подыскать для дочери имя, которое было бы достаточно нейтральным, чтобы хорошо звучать и на юге, и на севере. И никаких альдмерских окончаний. С эльфийскими землями ещё неясно что получится, а нибенейское имя на коловианский манер не будет лишним, когда у власти с каждым годом всё больше северян. Эта фраза отчего-то казалась ему странно знакомой, хотя он так и не смог вспомнить, от кого услышал её сам.       Поглядев на крохотную Мориэтту и решив, что от него тут ничего больше не требуется, Тайбер отослал кормилицу с дочерью прочь и велел слугам привести сына. Кантия порой напоминала ему, что время от времени дети всё же должны видеть своего отца, который предпочитал мотаться по чужеземным болотам, чем проводить время в собственной столице. Тайбер не нашёл в себе желания стать семейным человеком в ответ на эти напоминания, но «время от времени» время всё-таки находил.       Пелагий, ещё с детской неуклюжестью попытавшись изобразить подобающий поклон, которому учили его гувернантки, гордо передал Тайберу в руки пергамент. На нём были — всё с той же неуклюжестью ещё не привычной к письму руки — выведены названия всех имперских провинций и их столиц, на тамриэлике и местных языках. Пелагий был ещё слишком мал, чтобы полноценно учить языки, кроме общего, но потихоньку набирался обрывков знаний и явно жаждал поделиться своими победами на поприще науки.       Тайбер скользнул взглядом по пергаменту. Сирод соседствовал со своим старонедийским названием; напротив Хай Рока были старательно выведены буквы бретика, почти такие же капризные, как летящая вязь альдмериса; Хаммерфеллу достался в пару язык ушедших под воду пустынь — йоку. Место напротив Скайрима выделялось на пергаменте зияющей пустотой. Довазул давным-давно ушёл в прошлое.       — Знаешь, на каком языке говорили северяне в древности? — спросил Тайбер. Глаза Пелагия восторженно загорелись.       — На языке драконов! — выпалил он, напрочь позабыв о дворцовом этикете. Тайбер усмехнулся. Пелагий видел драконов над Нибеннионом и, как всякий мальчишка, больше всего на свете мечтал на них полетать.       Он сосредоточился, стараясь не выпустить на волю Голос в полную силу, и выдохнул — Полушёпотом-Полукриком:       — KEIZAAL!       Получилось невесть что. Только горло ободрало как следует — Тайбер торопливо сглотнул, пытаясь прогнать неприятное жжение.       В кабинете стыл прозрачный, как небо, холод. Пелагий завороженно глядел на лёгкую светлую пыль изморози, покрывшей шёлковый гобелен на стене.       Смотрел ли когда-то сам Тайбер вот так на первую увиденную в жизни магию?.. Он не помнил. От прошлой жизни в памяти остались случайные кадры, яркие сцены, которые могли быть или не быть правдой. Какая-то женщина в них развлекала магическими светляками своего сына, и те превращались в пёстрых мотыльков, которые разлетались повсюду и заслоняли собой весь мир: и лицо этой женщины, и чистый, светлый восторг от тайны волшебства.       Размышляя об этом здраво, он подумывал, что такое воспоминание больше подходило Зурину, чем ему самому. Едва ли теперь кто-то мог бы сказать наверняка.       Тайбер привлёк внимание Пелагия жестом и, положив пергамент на стол, макнул перо в чернила. Он очень надеялся, что не перепутает никакие чёрточки и палочки в драконьих рунах, а если и перепутает, то об этом хотя бы никогда не узнает Исмир Вульфхарт.       — А я научусь языку драконов? — нетерпеливо спросил Пелагий, во все глаза глядя на подлинное имя Скайрима. Тайбер не смог сдержать улыбки.       — Насчёт этого можешь не переживать.       Он задержал перо над пергаментом, задумавшись, и не заметил, как чернильная капля соскользнула на лист под списком провинций. Опомнившись, Тайбер убрал руку, но было поздно.       — А, тьма, прости. Скажешь наставнику, что это я испортил твою работу.       Пелагий наконец вспомнил о дворцовом этикете и ответил вежливым, хоть и слегка неловким поклоном. Он выглядел не слишком расстроенным — его всё ещё занимали отголоски прозвучавшего Слова.       Бесформенная чёрная клякса глядела на Тайбера из самого конца списка. В Империи любили списки верно и горячо, и вносили в них даже то, что нельзя было объять языками людей. Понаблюдав за кляксой в ответ ещё немного, Тайбер вложил перо в чернильницу и вернул пергамент его полноправному хозяину.       — Побереги этот лист, — сказал он. — Кто знает, что ещё придётся сюда дописать. Знаешь, как называется аргонианский язык?       — Джель, — немедленно ответил Пелагий. — А как на нём называется Чернотопье?       Тайбер помедлил мгновение — раздумывая, стоит ли взывать рядом с ребёнком к таким Именам. Потом вспомнил, к кому воззвал на собственной свадьбе, и махнул рукой. Он был Императором. Ему было дозволено многое.       — СИТИС, — сказал Тайбер.       Он знал на джель всего пару слов, но в этом — он был уверен — не ошибся.

***

      В императорском кабинете не было нужды в магических светляках; сияние варла-камней и солнечные лучи, проходящий сквозь окна Башни, наполняли светом всю Бело-Золотую. Шелковые ленты блестели на этом свету, переливаясь глубокими яркими цветами — гордостью всей Нибенейской долины.       Тайбер задумчиво повернул на столе стеклянный бокал, заставив солнечный блик упасть на предмет, которому так вопиюще очевидно не было тут места.       Это был чёрный шар на его столе. Слово «чёрный» не передавало его подлинного оттенка, точнее, отсутствия всякого оттенка; Тайбер думал, что даже Довазул добавил бы к истинному значению больше, чем следует. Для таких вещей подходил только Эльнофекс.       Пустотный морфолит, ещё не превращённый в сигильский камень, съел брошенный на него отражённый луч и даже не блеснул в ответ. Он был настолько чуждым всему, что находилось по эту сторону лиминального барьера, что это можно было различить невооружённым глазом безо всякой магии. Ему не было здесь места, и всё. Ткань реальности словно делала одолжение всему миру уже только тем, что терпела его присутствие.       — Это самое близкое к Ситису, что я смог найти в такие сжатые сроки, — с призрачной тенью упрёка пожаловался Зурин. — Имей в виду, его надо будет вернуть. Добыть такой морфолит стоит огромных трудов, и они очень ценны.       Тайбер кивнул на чёрный шар.       — От таких штуковин теперь запитан наш Баттлспайр?       — Примерно, — согласился Зурин. — Сигильские камни обеспечивают единую направленность движения в Пустоте и компенсируют дисбалансирующие векторы… ну, хорошо, хорошо. От них «запитан наш Баттлспайр».       — Спасибо, — засмеялся Тайбер. — Извини, истина мира не помогает мне понять все эти непонятные слова.       Он взял шар в руки. Тот оказался до странного лёгким, хотя на вид представлялось, что он должен весить не меньше гранита — и это было не единственным ускользающим его свойством. Касаясь пальцами поверхности, Тайбер не мог даже сказать, какая она на ощупь. Гладкая? Шершавая? Она не была ни холодной, ни тёплой. Эта вещь просто не хотела подчиняться законам Мундуса, и те не могли заставить её подчиниться. Только притворялись.       Тайбер попытался крутануть его на пальце. С этим тоже ничего не вышло. Зурин, видимо, вытерпев достаточно надругательств над ценным артефактом, решительно отобрал у него шар.       — Он меняет массу, температуру, текстуру, магическую проводимость и любые иные свойства при каждом новом измерении, — сказал Советник. — Пожалуй, единственное, что остаётся неизменным, это его цвет. Он поглощает всякий свет и не излучает ничего до тех пор, пока не будет зачарован сигилом. Тогда он мерцает багряным, а когда активен — кажется, что полыхает огнём. Это, конечно, передаёт только малую долю его магического излучения…       В руках лорда Арктуса пустотный морфолит лежал как влитой. Обычному человеку было бы не по себе рядом с вещью, настолько очевидно презирающей законы привычного бытия, но Зурина это вовсе не касалось — он глядел на шар с уважением учёного, знающего подлинную природу наблюдаемого предмета.       Из его глаз почти исчезла боль пережитой в Хай Роке войны. Она не ушла насовсем; Тайбер знал по себе, что такое никогда и никуда не уходит, но Зурин теперь гораздо больше напоминал себя. В нём снова проглядывал его собственный, спокойный свет.       Не сказать, чтобы у Советника Императора сейчас было много свободного времени. Пока Университет магии доводил до ума Баттлспайр, попутно прокладывая дорогу к Секунде, лорд Арктус продолжал исследования двемерских технологий. Больше не было нужды ограничивать себя автоматонами. Ребята Зурина трудились над тем, чтобы, когда грянет война с Морровиндом, Империи было что противопоставить машинам лорда Сила — а это были не обыкновенные центурионы со встроенными в тело клинками. Это была надстройка детерминизма над естественными законами Мундуса: Часовой Город.       — Жаль, с нами больше нет старины Драма, — сказал Тайбер, вольготно устроившись в мягком кресле. Стоило побаловать себя перед отбытием в Чернотопье, где, скорее всего, не найдётся ничего лучше тростниковых циновок. — Лук Теней тоже решил не задерживаться?       Зурин, отвлёкшись от созерцания морфолита, кивнул.       — Мораг Тонг забрали останки Драма, что сумели найти на побережье Строс М’Кай. Лук они не отыскали, но, думаю, они сами ожидали этого — мне не поступило на этот счёт никаких претензий.       — Интересно, выпустят ли они его новый симулякр.       — С ситиситами сложно сказать наверняка, — загадочно отозвался лорд Арктус. В его глазах блестели отсветы варла-камней, придавая его и без того типично нибенейскому облику ещё большее родство с Сиродом. — Не потому ли ты сам готов принять племена аргониан в Империю?       Тайбер заморгал. Зурин улыбнулся и уточнил:       — Орки.       — Рин! — возмутился Тайбер. — Орки — нелюди. И даже не зверолюды. Это чёрт знает что такое, а не народ. Мифомагическое… недоразумение.       Зурин пренебрежительно махнул рукой, что в иной ситуации было бы воспринято случайными свидетелями как вопиющее неуважение к Императору, точнее, к мнению Императора в данном конкретном вопросе. Лорд Арктус не понимал и не принимал никаких расовых предрассудков.       — Как ты собираешься объединить Тамриэль, не приняв в него один из народов? И это полноценный народ на сегодняшний день, каким бы ни было его рождение. И из всех существ Тамриэля отказываешься это признать ты! Познавший тайну Владычества!       — Тамриэль станет Един именно таким образом: без орков, — категорично заявил Тайбер. — ЧИМ не имеет к этому никакого отношения. Я не несу ответственность за каждую ошибку, произошедшую в мироздании с начала начал.       Зурин тяжело вздохнул и устремил взгляд куда-то мимо.       — Признай: тебе просто не нравятся орки. Ты готов принять в Империю говорящих ящериц и разумную общность деревьев, вообще не принадлежащих Мундусу, только бы не иметь дела с орсимерами.       — В этом вовсе нет никакого секрета, — с достоинством ответствовал Тайбер, — и уже одно только это должно говорить немало об их истинной природе.       — О, Тайбер! Теперь ты опустился до утверждений по следствию?!       Похоже, это вызвало даже больше негодования у Советника, чем вся неурядица с орками. Зурин был возмущён не на шутку.       — Ну, ладно, ладно, — Тайбер примирительно вскинул руки, — Шеор с ними. Может, когда-нибудь… когда-нибудь в другой раз…       Вожди нескольких орочьих кланов Ротгара проявили недюжинное для варваров здравомыслие и ещё до восстания редгардов подали официальное прошение вступить в Империю — ну, насколько можно было считать «официальным» поднесённый имперским дипломатам Хай Рока церемониальный топор с рунами Малаката и засохшей жертвенной кровью на лезвии. Прошение, по всем порядкам, было зафиксировано и в письменной форме передано в Совет Старейшин, а далее достигло Императора, который благополучно запечатал письмо из Хай Рока второй сургучной печатью поверх первой и спрятал в самый глубокий ящик стола.       Никаких орков в его Империи. Он старался не думать о них в контексте единства мира — прекрасно понимая, что даже мысленное приближение к ЧИМ вытряхнет из него всякие расовые предрассудки, и тогда он достанет проклятое письмо и подпишет прошение. И Империя окажется в одном котле с орсимерами, ошибкой мироздания по милости Боэтии, чему не обрадуется совершенно никто ни с социальной, ни с политической, ни с мифомагической точки зрения.       Зурин называл это дикостью и ребячеством. Но Тайбер стоял на своём, а орсимеры, вопреки этическим ценностям лорда Арктуса, не представляли для Империи особой важности в данный момент, поэтому на них просто махнули рукой до лучших, более толерантных времён.       — Ты сумел что-нибудь отыскать о Хист? — спросил Тайбер. Зурин, задумавшись, поднял на ладони будущий сигильский камень. Он молчал несколько секунд, точно собираясь с мыслями.       — Кое-что, — сказал он. — Как ни странно, может быть, тебе мои находки скажут больше, чем мне самому. Это — пустотный морфолит — самая древняя вещь, принадлежащая тому, что похоже на Ситиса, и способная на воплощение в Мундусе. Глубже этого в Падомай — ткань даже не идеологий, а идей и их составных частей, отдельных смыслов и бессмыслиц. Понимаешь?       Тайбер осторожно кивнул. Это соответствовало его представлению о мироустройстве.       — Хист — по крайней мере настолько же древние, как этот морфолит, — сказал Зурин. — Как Эльнофей. И они… принадлежат Нирну не больше, чем сигильские камни. Осколки прошлой кальпы? Даже это кажется мне недостаточно чуждым, чтобы сравниться с Хист. Вульф говорил тебе что-нибудь?       — Что он нечасто встречает что-то старше него, — пробормотал Тайбер.       Что это значило на самом деле? Он не придал значения этим словам тогда. Время заканчивалось на точке Ноль, до Соглашения просто не было понятия «раньше» или «позже».       Советник глядел на него очень внимательно.       — Что может быть старше бога?       — Вульфхарт-человек родился в прошлой кальпе, на Атморе. Со временем там были сложные отношения. Если… — Тайбер покачал головой, оборвав себя на полуслове. Нет, это было глупостью. Боги не меряли себя человеческими жизнями, даже если когда-то они были людьми. — Ладно. Ситис «старше» любых богов — это легко. Но Хист? Если только они из Эльнофей…       — Они — не Эльнофей, — серьёзно сказал Зурин. — Они — другие. Для них нет иных подходящих слов в наших языках. Они другие для всего нашего мира.       Он наклонился вперёд, протягивая Тайберу морфолит. В этот раз Тайбер принял его с подобающей осторожностью, отметив, что тот теперь казался тяжелее, чем раньше.       — Я бы предположил, что Хист — осколки изначалья, что стали первыми духами задолго до того, как смертные народы дали им имена. Но я всего лишь придворный маг и не могу утверждать наверняка. Я принёс тебе кусочек Пустоты воплощённой: вспомни, что ты про неё знаешь, и тогда, может быть, ты сумеешь убедить их прислушаться.

***

      «Вспомни, что ты про неё знаешь». Легко сказать. Как бы он объяснил Плывущей-в-Грязи: я стоял перед Золотым Драконом, который был суть Время и Первичное Бытие, и я вогнал клинок-СИТИС в его пасть, отчего Бытие познало смерть, и эта смерть убила нас обоих, поскольку нас двоих никогда не было, как и не было никого вообще?       Плывущая-в-Грязи, аргонианская шаманка из Гидеона, совершала вокруг него причудливый танец, время от времени зачерпывая из-под лап пригоршни земли и ловко метая в него. Это было частью ритуала знакомства со священной топью, который следовало пройти любому, кто желал аудиенции с Хист, — во всяком случае, так объяснили ему дипломаты и маги-исследователи Чернотопья. Тайбер думал о том, что, наверное, даже в его бытность солдатом Кулекайна в него не метали комки болотной грязи, и ещё — что если хоть одна паскуда из его сопровождающих заржёт и церемониальный ритуал придётся начинать заново, Тайбер прикажет насадить его башку на вершину самого высокого занмира провинции.       Прошло несколько месяцев со времени его визита в Блэкроуз. Легион возвратился в Лилмот и укрепился в городе, пока имперские маги и дипломаты, подгоняемые из Башни Белого Золота, торопливо разбирались в законах, порядках и прихотях аргонианских племён. Ты уже попытался сделать всё по-своему в Хаммерфелле, напомнил Зурин, и погляди, чем всё закончилось: публичными извинениями за своего же убитого адмирала. Пора взяться за ум.       Пора взяться за ум, согласился тогда Тайбер. К чему терять солдат в топях, когда он мог добиться своей цели всего парой уступок? Что сделают ему болотные ситиситы, если он заключит союз с Хист? Это был обдуманный, выгодный шаг. Пусть маги разберутся, что ему надо сказать ящерицам, чтобы те поверили — а он выучит нужные слова и скажет их в нужное время, и тогда все сухопутные границы Морровинда будут прилегать к Империи.       Зурин тогда только покачал головой, но не стал укорять его за очередное лукавство ради победы в споре. Этот укор ощущался только в его взгляде. Укор — и гордость.       Боги, подумал Тайбер, я в самом деле сейчас скажу, что моя Империя — это Империя ящериц точно так же, как и людей. Ради этого меня сейчас закидывают высококачественной, подлинной аргонианской грязью. Ради того, чтобы я сказал зверолюдам: мы равны и едины, и я скажу это, и хуже того — я, выходец из Алькаира, лжец и обманщик в сверкающей Рубиновой Короне, в самом деле в это верю. Точно так же, как верил в ту минуту, когда провозглашал своё Обещание с вершины Бело-Золотой Башни.       Боги!       Наверное, Реман Сиродил не выглядел так нелепо, когда его закидывали грязью. Он родился в сиродской грязи — что ему, осенённому милостью Дибеллы, он и в коровьем навозе выглядел бы сногсшибательно и до невозможности круто.       Тайбер постарался хотя бы немножко соответствовать. Выходило так себе, но он не обращал внимания.       На мордах окружавших его аргониан — тех, кому дозволено было присутствовать — нельзя было прочесть ровным счётом ничего, они раздували свои гребни «в исключительном знаке почёта» (по их словам). У имперцев лица были исключительно постные. Вульфхарт, оставивший легион в Лилмоте с генералом Алорием, тоже болтался где-то в Гидеоне, но, скорее всего, предчувствовавший легендарный дипломатический конфуз Зурин в мудрости своей прогнал его куда подальше.       Гидеон был избран как имперский город, наиболее близкий к сердцу болот; настоящее древо Хист — древнее, чьи корни простирались в земле Нирна далеко-далеко — росло в топях к северо-востоку. После всех церемоний Тайберу было обещано право безопасного прохода в глубины Чернотопья, где, с большой вероятностью, могла решиться судьба провинции. Никому, кроме сакслил, до сих пор не было позволено ничего подобного.       Плывущая-в-Грязи наконец окончила свой ритуальный танец и замерла в странном торжественном поклоне, быстро шлёпая самым кончиком хвоста по земле. Просителю тоже полагалось в это время шлёпать хвостом, но по техническим причинам Тайберу было позволено слегка исказить правила церемонии.       — Будет пир, Император, — сказала она. С непривычки рептилья глотка с трудом справлялась с человеческими звуками — то и дело Плывущая срывалась то на щелчки, то на стрёкот, и странно тянула шипящие. — На пиру ты будешь пить воду болот и есть пищу болот, и если они убьют тебя изнутри, то мы съедим твоё тело и отдадим всё прочее топям.       Как славно.       Тайбер с достоинством склонил голову, не забывая об уроках магов выказывать эмоции понятными для аргониан жестами. Человеческие лица были для ящериц загадкой.       — Для нас честь разделить топь с собой и нас с топью.       Конечно, это подразумевало — никаких акавирских артефактов и защитных чар. Тайбер как никогда полагался на то, что Голос сумеет спасти его от смертельного отравления; про Ту’ум аргониане не знали и потому не запретили его на время ритуала.       Плывущая подвела его к возведённому из веток и тростника постаменту, на котором ютилась широкая глиняная чаша и спала мелкая болотная ящерка. Чаша была наполнена водой, мутной до непроглядной черноты; пить из такой огромной посуды было возможно, только черпая содержимое ладонями — или склоняясь к воде, как зверолюды с вытянутыми мордами. Ящерка, как Тайбер уже знал от дипломатов, служила жертвенной едой. Аргониане могли жрать мясо сырым и пить воду, от которой люди умирали с кровавым поносом.       Просителю следовало убить и разделать жертву когтями, но…       Плывущая сделала это за него. Технические причины, подумал Тайбер с лёгким удовлетворением; не одной только имперской стороне мучиться догадками, как переводить человеческую мимику в жесты гребнями и хвостами.       — Какой ты предпочитаешь свою еду, Император? — спросила шаманка.       О. Они позаботились и об этом.       — Жареной, — сказал Тайбер, на миг воспряв духом. Если бы пришлось, он бы припомнил Сирод и съел ящерку и так, благо, ту подобрали совсем крохотную, но было бы куда лучше, если бы…       На когтистой ладони Плывущей вспыхнул магический огонь и спалил убитую ящерку в уголь.       Тайбер усилием воли заставил себя вспомнить о том, что аргониане не различают выражения человеческих лиц, и он не загубил только что все труды имперских посланников.       — Мы отдаём эту жизнь Ситису, — сказала Плывущая, с торжественным восторгом расправив свои гребешки. Её призванное пламя всё полыхало. Дождавшись, пока от жертвенной еды останется только горстка раскалённого пепла, аргонианка протянула её Тайберу на раскрытой ладони.       — Ссыпь в чашу, пожалуйста, — попросил Тайбер, стараясь, чтобы его слова не расслышали прочие свидетели ритуала. Терять было уже нечего. В Чернотопье ему впервые за долгое время начинало казаться, что его скоро одержит Шеогорат. — А просителю полагается на пиру что-нибудь, кроме воды?       Плывущая радостно застрекотала.       — Все лакомства болот!       — Я бы хотел, — сказал Тайбер, погрузив ладони в чашу, — чего-нибудь покрепче.