39. Глубинная топь

      Аргониане Гидеона не поскупились на торжественный праздник. Имперскую делегацию привели в просторный дом, стоящий высоко над болотом на конструкции из свай и перегородок; как и всё в городе, что не осталось от айлейдов, он был почти полностью выстроен из тростника. Привычного, высокого стола в нём не было — гостей усадили на циновки вокруг разложенной на полу длинной широкой скатерти из непривычно тонкой бумаги, видимо, сделанной из рисовой соломы. Посуда была из самой обыкновенной глины. Пусть ярко выкрашенная и с причудливой резьбой, она была не чета дворцовому серебру, но дипломаты не выдали и тени брезгливости, а маги-исследователи и без того пребывали в неподдельном восторге. Тайбер слегка опасался, как бы те в исключительно научных целях не попытались прикарманить пару сувениров прямо на пиру: у магов было не всё в порядке с чувством самосохранения и здравым смыслом в целом.       Зурин шепнул, что повара сакслил старательно пытались вызнать детали человеческих привычек в еде у имперской делегации, и это себя оправдало. Столовыми приборами в дикарских племенах не пользовались, но слуги подносили мясо уже нарезанным на кусочки, чтобы достопочтимые гости не смущались отсутствия у них когтей и нечеловечески острых зубов. Мясо, правда, было без исключения сырым. Один из имперских дипломатов, чьи защитные амулеты разрядились до срока, вскоре был вынужден извиниться и покинуть пир; аргониане, видимо, всё же ожидавшие подобных конфузов, ничуть не удивились.       Тайбер чувствовал себя странно, но толком не понимал, от чего. Вытошнить собственные кишки пока не хотелось, но в голове стояла непривычная, незнакомая лёгкость, непохожая на обыкновенный хмель. Он пил в основном сок, собранный из неизвестных ему здешних фруктов, и аргонианскую бурду — в тщетной надежде, что крепость выпивки поможет хоть частично нейтрализовать всё то, что он отправил в свой желудок, хотя Зурин, зорко поглядывавший на него, предупредил, что это может только ухудшить дело. Допущенный наконец обратно к имперской делегации Вульфхарт в ответ на это заметил, что, по крайней мере, Тайбер уйдёт в Совнгард в бою с трезвостью, как настоящий атморец. Слова Зурина звучали мудрей, но Тайбер предпочёл послушаться Вульфа: в основном из страха, что трезвого его точно стошнит при попытке съесть ещё живых лягушек. Лягушки были лучшими гидеонскими певчими — самое разнообразное кваканье сопровождало пир, как могли бы сопровождать празднество во дворце песни придворного барда. В подборе голосов чувствовался истинно местный подход: четыре лягушки выдавали гулкое, низкое урчание разных тонов, в то время как оставшиеся квакали в более привычных слуху октавах, но не менее разномастно. Им аккомпанировал и настоящий аргонианский бард, не произносивший ни слова и только изредка трогавший металлическим треугольником то одну, то другую струну на инструменте навроде лютни, только всего с тремя струнами. Ни в одну ноту лягушачьей мелодии бард обычно не попадал, и назвать это музыкой было сложно. Тайбер философски рассудил для себя, что аргонианское искусство не для всех, но о вкусах не спорят.       Лягушек тем временем продолжали подъедать. Их почётная гибель на пиру наверняка тоже символизировала что-то ситиситское.       Разговоры шли о будущем смешении имперской и аргонианской культур, осторожные и не смеющие касаться неудобных вопросов; Тайбер вначале участвовал в беседе, затем только слушал, а затем вдруг понял, что не помнит, о чём шла речь в последние… десять минут. Или двадцать минут. Или… тут всё равно не было Башни, так и незачем следить за Акатошем, как за площадным напёрсточником. Стараясь быть как можно незаметней, он потёр пальцами виски, но это не принесло ни капли обычной ясности; едва не сотворил бодрящее заклинание, но успел вспомнить, что ему не полагается никакой целительной магии до аудиенции с Хист.       Тайбер оглядел пиршественный зал и увидел, что многие места уже пустовали — и среди делегации, и среди аргониан. Плывущая-в-Грязи была занята беседой, в которую были вовлечены Зурин и другие маги; дипломаты слушали их с явным вниманием, и даже Вульф с лёгкой заинтересованностью глядел в ту сторону. Он единственный оглянулся на Тайбера, когда тот поднялся со своей циновки, но Тайбер только успокаивающе вскинул ладонь — он не собирался уходить далеко, просто хотел подышать свежим воздухом. Вульфхарт кивнул в ответ и повернулся снова к говорившим.       Стоило только выйти за дверь, как рядом, словно тени, выросли Марций и Тисандра. Они не коснулись ни еды, ни питья на пиру, и даже Плывущая с пониманием сложила свои гребни, заметив это. В Чернотопье, может быть, не так распространены были телохранители, но зато здесь хорошо знали повадки профессиональных убийц. Сакслил предпочли не замечать сопровождающих Императора, и это было самым мудрым решением, которое они только могли принять.       Гвардейцы прекрасно знали о запрете на использование магии. Тайбер подумывал, что за его жизнь те без колебаний отдадут всю Аргонию и заплатят за это головами, если придётся, но надеялся, что дело не дойдёт до таких крайностей. Кому в Гидеоне нужна его смерть? Здешние племена доброжелательно относились к Империи, а власть человека с Рубиновой короной казалась местным чем-то далёким и не слишком важным… кто мог править бескрайней топью, где даже пространство и время теряли свои права?       Тайбер медленно спустился по лестницам и подвесным мостам к воде, оставив позади подвесные плетёные фонари. Жилой город с суетящейся на мелководье аргонианской ребятней и ремесленниками, что дни напролёт занимались своей рутинной и необходимой работой, не прельщал диких обитателей Чернотопья — даже сейчас, ночью, вдали не виднелось блуждающих огоньков или летучих медуз. В темноте он не слышал ни кваканья лягушек, ни стрёкота насекомых; все живые голоса принадлежали Гидеону за его спиной.       Отчего было так легко в голове?       — За нами следят? — тихо спросил Тайбер на альдмерисе.       — Да, — так же тихо ответила Тисандра. Все имперские гвардейцы знали альдмерис как первостепенный язык магической науки.       Тайбер не произнёс больше ни слова и не кивнул, зная, что телохранителям это не нужно. Он не сомневался, что за ним присматривала аргонианская сторона, но те выказали должное почтение, позволив ему свободно ходить по городу.       Свободно!.. Это был его город. Имперские флаги давно уже красили алым гидеонские улицы, хотя в темноте этого было не разглядеть.       Если бы не следящие за ним аргониане, может, и стоило бы вернуть топи её дары старинным как мир методом «два пальца в рот». Гвардейцев стесняться было нечего, они ещё и не такое видали. Тайбер опасался не столько покушения на свою жизнь, сколько наркотической дряни — Дагон его разберёт, чем грозит человеку поедание местной живности без чар противоядия; завтра предстояла беседа с Хист, где ему будет нужен трезвый ум хотя бы на время беседы. Но само по себе съеденное на пиру наружу не просилось, а ящерицы явно не приняли бы с радушием попыток схалтурить во время священного ритуала, и поэтому Тайбер только стоял у воды, усыпанной кувшинками и лотосами, и бездумно глядел на хрупкие огоньки звёзд в отражении на тёмной глади. В кои-то веки над Чернотопьем было чистое небо.       Он стоял так несколько минут, и только потом заметил, что огоньки сдвинулись, соскользнули со своих прежних мест. Тайбер поднял глаза, чтобы разглядеть падающие звёзды — обрывки энергий, излившихся из Этериуса — но звёзды над его головой не спешили падать. Несколько из них так и скользили по небу дальше, а другие мигали, точно свечи, задуваемые сквозняком — то потухали в бархатной тьме, то загорались снова.       Пора было проспаться и вытряхнуть из головы аргонианскую дурь. Он мог стоять так битый час и глядеть в темноту, не думая ни о чём, и это совершенно никуда не годилось.       — Вам придётся сегодня дежурить у моей постели, — сказал Тайбер, снова — на альдмерисе. Подлинные мастера высокого языка презирали бы его за то, что он использовал его для таких низменных фраз, но удержать эту мысль в голове Тайбер не смог. Ему вообще сейчас было трудно хоть что-то удержать в голове.       Добавлять что-либо к уже сказанному он не стал — не было причины. Имперская Гвардия ловила такие намёки на лету.

***

      Сон не принёс облегчения; прошёл мимолётно, словно и не было. Только странная лёгкость в голове сменилась чем-то вроде лёгкого головокружения, которое Тайбер подмечал при каждом резком движении, да и движения давались трудней обычного. Как бы ненароком не вернуть топи её дары, когда он двинется в сторону великого древа на аргонианской пироге. Хотя и возвращать было уже нечего — съеденное на пиру всё-таки осталось внутри, а от завтрака Тайбер отказался, попив только очищенной целителями воды. Та тоже помогла не слишком.       Имперская делегация под защитой чар чувствовала себя чуть лучше, хотя о лёгкости в голове перешёптывались и они, и даже Зурин с удивлением признал, что ощущает нечто похожее. Ничего не замечал только Вульфхарт. Тайбер пошутил, что северян даже здешние термоядерные пойла не берут, на что тот только хмыкнул: долгая практика, мол.       Шли последние приготовления к отбытию; добраться до древа Хист можно было только вплавь, пересекая глубинную топь, и для этого аргониане снаряжали три большие пироги, куда больше своих обычных рыбацких лодчонок. В одной предстояло находиться Тайберу, Плывущей-в-Грязи, двум воинам и гребцам, в двух других — сопровождающим; как рассудил Тайбер, по сути, охране и помощникам шаманки. Каждая пирога вмещала шестерых. От имперской делегации никому больше не было позволено отправиться в путь, и Тайбер строго наказал остающимся в Гидеоне телохранителям не делать глупостей: от этого зависел мирный договор с Чернотопьем. Оттого с ними и плыла целая свита воинов; Плывущая и все жители Гидеона отлично понимали, что если Император людей не вернётся, их город попросту исчезнет с лица земли. И, вероятно, поселения соседних племён тоже.       Маленькие Пелагий и Мориэтта ещё не знали, какую власть они дали своему отцу, едва появившись на свет. Неважно, что они оставались далеко от враждебных провинций, — смерть одного только Тайбера больше не значила гибель династии. К тому же, у него оставались Вульф и Зурин, к которому де-факто перешла бы власть над Империей до момента, когда наследник-Септим будет готов принять Рубиновую корону — в официальном завещании Тайбера именно лорд Арктус числился законным регентом.       Было ли чего бояться?.. наверное, да. Здраво рассуждая, Тайбер понимал, что ставит себя в чрезвычайно уязвимое положение, и в другое время он опасался бы уже только того, что не чувствует подобающего страха. Но при нём всё ещё оставался Голос, пусть и его собственный, обыкновенный человеческий Голос; маги, и Зурин, и Вульф казались ничуть не обеспокоенными… Вульф объяснял что-то Плывущей в стороне от всех, и слабый ветер от его голоса рисовал неведомые фигуры в золе вчерашних костров. Аргонианская шаманка слушала, почтительно расправив гребни. В её наряде сегодня прибавилось ярких перьев и плетёных украшений из блестящих камушков, ракушек и рыбьих зубов — как Тайбер уже знал, это был признак особенных празднеств.       Его не посмели тронуть даже в Хаммерфелле, обескровленном и обокраденном ставленниками Императора. Кто поднимет руку на него здесь, в доме Ситиса?       — Ваше величество. — Один из ящеров, приблизившись, поклонился ему. Это был поклон не дикаря из южных болот, а неподдельный, въевшийся в кровь придворный поклон, и Тайбер, скрыв удивление, всмотрелся в аргонианина внимательней.       Он… казался знакомым.       Наручи на чешуйчатых руках поблескивали очертаниями имперских драконов.       — Огиас? — наконец не слишком уверенно произнёс Тайбер.       Бывший капитан «Сед-Йенны» распрямился. За прошедшие месяцы он стал гораздо больше походить на аргонианина; его череп вытянулся в длину, а кожа покрылась светло-серой, но уже темнеющей чешуёй. На его горле виднелись проступающие полоски золотистых чешуек, и глаза, совсем уже нечеловеческие, отливали змеиным золотом. Короткие острые рога на его голове ещё только-только начали пробиваться.       — Простите мне нашу последнюю встречу, ваше величество. После единения с Хист весь экипаж «Сед-Йенны» не приходил в себя почти половину луны. Теперь я… вспомнил. — Он склонил голову, ожидая его слов. Тайбер, помедлив, кивнул.       — Мы не держали за тобой никакой вины, — сказал он. — Где твой дом теперь, Огиас?       Огиас поднял голову, глядя на него неподвижными золотыми глазами. Он всё молчал, и наконец опустился на одно колено, как подобало легионеру, а не магу его статуса.       — Мой дом в Империи, ваше величество. Я вернусь, если вы позволите мне вернуться.       — Ты говоришь за весь экипаж, мастер Эарден? Или только за себя? — мягко спросил Тайбер. Он не знал, где другие воздухоплаватели, и едва ли отыскал бы их среди аргониан Гидеона.       — Я не могу говорить за других, ваше величество.       Тайбер хмыкнул.       — У тебя отлично получалось говорить за Хист. — Мягкость исчезла из его голоса без следа, словно и не бывало; он давно уже отточил это мастерство. — Встань. Решение о твоей судьбе будет зависеть от сегодняшней встречи — и, очевидно, Хист пожелали выбрать тебя моим сопровождающим?       Огиас поднялся. Генерал Алорий не позволил ему вернуть имперский гладий, только наручи и остались от старой имперской формы капитана; но всё же он был вооружён — на его поясе висел кинжал из тех, что мастерили аргониане из костей болотных тварей.       — Это великая честь, мой Император, — тихо сказал он. Его слова стало трудней разбирать из-за того, как вкралось в голос сакслил свистящее шипение. — Всему старому экипажу «Сед-Йенны» дозволено сопровождать вас на пути в глубины болот. Атакотакотакотакотакотакотакотакотакота. Ты чёрен как топь, Человек-с-Рубиновой-Короной, мы станем тишиной в биении твоего сердца. Мы станем вторым словом всех языков.       Тайбер моргнул. Огиас словно и не заметил, как сорвался в безумное стрекотание и речи Хист; для него человеческий разум и корневая вязь сакслил сплелись воедино без видимых изнутри швов. Стоило бы расспросить его об этом, раз уж им предстояло совместное путешествие.       — Это честь для нас, — подумав, ответил Тайбер. Наверняка это было согласовано с имперской делегацией; может быть, ему даже говорили об этом, но так трудно было вспоминать… время сбилось в клубок, в блеск золотых чешуек под тёмной водой: моргнёшь, и нет его. Кажется, так говорила Плывущая. Аргониане не понимали концепции времени, как люди и тем более драконы, — только притворялись по чужим словарям.       Кажется, когда-то он сам мог заглянуть в их собственный словарь без нужды в переводчиках…       Он не успел обдумать эту мысль как следует; Плывущая-в-Грязи громкой чередой почти птичьих щелчков привлекла к себе внимание. Пироги, готовые к отплытию, стояли у причала, и сопровождающие уже всходили на борт своих лодок. Попрощавшись церемонным поклоном, Огиас поспешил к ним: ему не полагалось места рядом с Императором.       Ветер трепал тростниковые подвески, развешанные у причала, и выдувал из полых трубочек переливчатое свистящее пение. Тайбер коснулся одной из тростинок и растёр меж пальцев золу.       Стоящий поодаль Вульфхарт почувствовал его взгляд, но смолчал, не ответив даже ветром. Он отвернулся, глядя на гребцов, занимающих свои места, и Тайбер даже сквозь непроглядную лёгкость в голове ощутил, что Гидеон очень близко к какой-то невидимой границе — стоит только ящерицам заступить за неё хоть пальцем, как над городом разразится гроза.       Он мысленно взмолился Зурину о том, чтобы тот удержал Корону Бурь от дурацких выходок, и, дождавшись окончания церемониальной речи Плывущей, взошёл на центральную пирогу. От того, как та качнулась под его весом, мир на мгновение потерял всякие ориентиры пространства, и Тайбер удержался на ногах только потому, что его незаметно поддержал рослый воин-аргонианин. Пришлось промолчать, чтобы сдержать рефлекторное желание перегнуться через борт и вытошнить всё, что нашлось бы во взбунтовавшемся желудке.       Что за дрянь подсунули ему во время пиршества? Он не доберётся до этого проклятущего великого древа, потому что его одолеет сроду не виданная морская болезнь.       — Таков ритуал, — зашептала-зашипела Плывущая, взойдя на лодку и заняв своё место рядом с ним. — Топь узнаёт тебя, Император, а ты узнаёшь её. Лишь прошедший болота достигнет их сердца.       — Воды, — попросил Тайбер после некоторой паузы, решив, что уже сумеет раскрыть рот без нежелательных последствий. Без лишних слов Плывущая отвернулась в сторону, зачерпнула когтистыми ладонями чёрную воду за низким бортом и поднесла ему в бережно сложенной горсти.       Тайбер поглядел ей в глаза — у неё были чудные глаза, серо-зелёные в тон мохового агата, и такие же неподвижные — и понял, что просить о чём-то человеческом будет бессмысленно. Правильно истолковав его взгляд, Плывущая выплеснула болотную воду за борт, свистя какие-то свои молитвы на джель.       Пирогу отвязали от причала, и гребцы заработали шестами — здесь ещё было слишком мелко, чтобы браться за вёсла. За спиной колотились друг о друга, свистя, тростниковые подвески; в тишине топей и почти беззвучном шелесте воды голоса даже такого слабого ветра были отчётливо слышны.       Тайбер устроился поудобней на деревянной скамье и сосредоточился на глубоком и ровном дыхании. Как бы гладко ни шла лодка по чёрному зеркалу воды, справляться со слишком яркой, слишком лёгкой реальностью становилось всё трудней.       Солнце проглядывало ещё несколько раз, пробиваясь то сквозь лёгкие облака, то сквозь густые сумерки — не разобрать, то ли утренние, то ли вечерние. Ночная мгла и дневной туман сменяли друг друга куда чаще, чем должны были бы, и Тайбер даже спросил об этом Плывущую — считается ли каждая такая смена за минувшие сутки, но получил в ответ только истинно аргонианскую мудрость о том, что топь неизмерима.       — Если число не определено — то это не девять, не восемь, не семь, не шесть и не пять… — пробормотал Тайбер, по памяти процитировав одну из философских притч, что дал ему когда-то прочесть Зурин, пытаясь объяснить на примере рассказа конфликт двемерской философии с миром. — И если время суток — не день и не ночь, и не утро, и не вечер, но я вижу его перед собой, следовательно, оно существует… кому же под силу дать ему имя, если у вас не найдется на это даже самой паршивой Башни?       — Нет ничего, кроме Топи, — отозвалась ему Плывущая, подразумевая: нет ничего, кроме Пустоты.       — Неправда, — сказал Тайбер, истово веря в собственную совершенно очевидную для него ложь. — Есть я.       На такое безрассудное заявление ящерица не нашлась с ответом. Вот так-то, подумал Тайбер с лёгким и совершенно неподобающим удовлетворением. Видали, ситиситы?       Пирога скользила всё дальше по чёрной воде; гребцы орудовали шестами тихо и ловко, почти не тревожа болото. Солнце исчезло, казалось, насовсем, погрузив всё вокруг в такой же тёмный туман, как и топь под ними. В тумане перемигивались блуждающие огни, дрожали искорки бесшумных светляков и сияли медузы, проплывающие в воздухе, порой и над самой лодкой. Одна из летучих «морских крапив», как называли их когда-то в Хай Роке, осмелев, подлетела совсем близко, и Тайбер, позабыв об осторожности, протянул к ней раскрытую ладонь. Медуза не захотела его касаться и, покружив немного рядом, поднялась выше и двинулась догонять свою стайку.       Корни деревьев сплетались здесь гораздо гуще, чем с южной стороны Тенелесья. Только мастерство гребцов позволяло пироге лавировать меж ними, ни разу не налетев на препятствие; вначале Тайбер беспокоился, что узкая и длинная лодка застрянет где-нибудь в корнях, и дальше им придется выбираться из сердца болот, видимо, древним аргонианским методом — вплавь, но уже без лодки. Потом беспокойство ушло, растворившись в мерцании молчаливых огней-проводников. Топь придвинулась ближе, сомкнулась вокруг, как стеклянный колдовской шар, наполненный блеском и чарующим дымом, и Тайбер глядел в неё, немея от изумления, словно видел впервые и темноту, и огни в ней.       Шаманка сказала что-то о том, что ритуал требует молчания, и сотворила чары, накрывшие их безмолвием. Тайбер едва заметил: топь жила беззвучно, и накрывшая всё тишина не мешала ни ей, ни ему.       Он не помнил ни названий, ни имён для того, что открывалось перед ним в тумане, даже если и знал их прежде. Мерцающие проводники перекликались друг с другом на бессловесном языке, который он понимал, ни разу о нём не слышав; в их танце рождались и неустанно повторялись образы, виденные им когда-то давно или совсем недавно, воспоминания, его собственные и совсем чужие. Вот он пускает волшебных светляков в чёрную бездну над головой маленького Пелагия; вот Огиас, склонившись над сияющей кровью древа, окунает ладони в живой сок и пьёт, пьёт, захлёбываясь, так жадно, что ему приходится склониться ещё ниже и слизывать сок с корней, как дикому зверю… вот пепел танцует над тростниковыми крышами Гидеона, и всё в городе делается от него серым, а потом обращается в пепел само… вот ниссво с глазами цвета мохового агата разводит ладони над глиняными чашами, по которым разлито питьё из сока самых разных болотных фруктов, и в этом простом жесте — её молитва…       Как же хотелось пить.       Тайбер сглатывал слюну, в которой не было и тени этой чарующей, мерцающей, живой сладости, которая не походила ни на дикий мёд, ни на лунный сахар, ни на всевозможные фрукты из всех уголков Тамриэля. Он помнил десятки, сотни вкусов, те, что пробовал в своей жизни, и те, что ни разу ещё не испытал, и ни один не походил на этот. Ничто не могло заменить эту сладость. Ничто не могло сравниться с этой жаждой, не жестокой, а зовущей, ведущей, ждущей по ту сторону темноты…       Пить, подумал Тайбер. Собственные мысли напоминали вязкую трясину.       Пить… воду. Любую воду. Что угодно, только бы прогнать с языка сводящий с ума вкус…       Он попытался потянуться к борту пироги, чтобы зачерпнуть чёрной воды болот, и не смог — мышцы свело судорогой так, что он не смог даже закричать от боли, только скорчился на дне лодки, пытаясь заставить тело снова дышать. Кажется, он задыхался. Кажется, его сердце билось совсем не так, как полагается.       Слово, вспомнил он, и выдохнул — через боль — SU, но сила прокатилась горящей лавиной от груди к глотке и растворилась в тишине. Чары шаманки надёжно заперли его неумелый человеческий Голос.       Плывущая-в-Грязи склонилась над ним, опустившись рядом на колени. Она не произносила ни слова согласно правилам ритуала, расправив гребни в исключительном жесте почтения, но Тайбер понял её без слов. Отрава, которую преподнесли ему на церемонии, была не просто лёгким ритуальным наркотиком. Чокнутые ситиситы отравили его магическим ядом, наплевав на здравомыслие, и бретонская кровь ещё долго противилась смертоносной магии, прежде чем наконец сдаться — сколько бы ни было это «долго» и «наконец» там, где время не ведёт себя как положено. За это Вульфхарт с Рубиновыми Легионами обратит их племена и поселения в пепел, так, что даже топь не сумеет вспомнить о них после этого, и Пустота не возрадуется их жертве, поскольку не знает о радости, но это будет самая славная жертва, которую только можно было ей принести.       С чего они вообще решили в своей высокой Бело-Золотой Башне, что ситиситам из чуждых человеку болот окажется не чужд их человеческий здравый смысл?       Краем глаза Тайбер видел, как вскакивает со своего места в другой пироге Огиас, и как аргонианский воин в одно мгновение чиркает ему по горлу костяным ножом. И затем — другому воздухоплавателю, и затем — гребцам, и затем — себе. Лодка, груженая мертвецами, опрокинулась, отдав тела болотной черноте.       Пирога под Тайбером запоздало качнулась; топь приняла в жертву ещё двоих убитых гребцов. Следом на него брызнула горячая кровь, и воин, стоявший позади, рухнул в воду — он не видел, только ощутил уже холодные брызги от всплеска воды и качание полегчавшей лодки. Ситиситы приносили почётную жертву, неукоснительно следуя красоте церемонии.       Бретонская кровь. Он умирал слишком медленно. Плывущая не торопилась; она глядела на него с благоговением, как будто перед её глазами вершилось великое таинство, и — Тайбер знал это, чуял неведомым чутьём — не посмела бы коснуться его, чтобы не нарушить даже случайно сакральный ритуал смерти.       Тайбер попробовал Закричать ещё раз, но ему с трудом удавалось вдохнуть — не то что сложить голос в Крик. Сердце колотилось рвано и бешено, совсем не в такт обычному ритму, отчего перед глазами рябили и мигали болотные огни.       Он попытался сотворить целительное, но чары шаманки оборвали его прежде, чем магическое плетение обрело жизнь. Попытался дотянуться до своего гладия, но не смог заставить тело даже шевельнуться. ЧИМ? Он не мог сосредоточиться ни на одной мысли, и тайна Владычества ускользала, никак не складываясь воедино, как эти мерцающие огни, как эти скользящие звёзды…       Они только внешне походили на варлесть. Двемеры не отмечали Змея обозначениями звёзд в своих астрономических трактатах.       Тайбер потянулся к нему, как к чему-то далёкому — как тянулся к силе велкиндских кристаллов, стоя на каменной платформе посреди Пустоты — и вдруг понял, что то, что он ищет, находится совсем близко.       Воздух, пахнущий болотом и кровью, ожёг лёгкие точно огонь. Тайбер закашлялся — из глаз брызнули слёзы от новообретённой возможности дышать и от остаточной боли, отозвавшейся в измученных параличом мышцах. О Крике не могло идти и речи, но он всё-таки очень хотел жить.       Неловко привстав, он выдернул из ножен гладий. Плывущая отпрянула от имперской стали, хотя человек, едва сумевший приподняться со дна пироги и еле живой от накатившей слабости, вряд ли сумел бы стать ей достойным противником.       Её чары тишины рассыпались от магии Змея, оставив их вдвоём в залитой чужой кровью лодке посреди глубин Тенелесья, в самом сердце болот.       — Чокнутые, — хрипло выдохнул Тайбер, — чокнутые, Шеогорат дери ваших ублюдских…       Он сказал о праматерях всех аргонианских племён, пожалуй, немного больше, чем одобрили бы имперские дипломаты. Потом закашлялся и всё-таки сел на лавку, по-дурацки держа в руке обнажённый меч и не замечая кровавой грязи, в которой извозился, как последняя ящерица. Плывущая слушала внимательно и глядела благоговейно.       Тьма его забери. Тьма его забери!       Он бы валялся мёртвым на дне болот, если бы не вопиющая случайность. Как ещё можно было назвать рождение под знаком Змея? Он не помнил даже, приходилось ли ему взывать к силе своего звёздного хранителя хоть раз в жизни. В той, в которой не было мотыльков, точно ни разу. Когда Клинки не отпускали его из Башни без десятка артефактов, на что ему было благословение звёзд? Акавирское барахло спасало его от любого яда.       Две пустые пироги, одна — вверх дном, другая — чудом удержавшая в себе своих мертвецов, беззвучно качались рядом. Вдалеке блеснули синие искры: вамасу, болотные драконы, чуяли пролившуюся кровь и подбирались ближе.       Немного придя в себя и успокоив дыхание, Тайбер заговорил снова:       — Я прошёл испытание болот, ниссво, или тебе полагается вогнать кинжал в моё горло?!       Он по-прежнему оставался жив. Оповещение Чим-Эль Адабал сработало бы только после настоящей смерти Императора — в Гидеоне всё ещё должны были думать, что он мирно плывёт через топь к великому древу, а не пытается выжить в ритуале безумных самоубийц. Если так, то был ещё шанс закончить то, для чего он вообще решился на все эти глупости, и обойтись без беспощадного похода мести Короны Бурь. Почему-то он не сомневался, что, разозлись Вульфхарт всерьёз, болотам пришлось бы несладко даже вопреки его заверениям о джиллах.       Плывущая, по-прежнему коленопреклонённая, поклонилась ему со змеиным изяществом.       — Мы почтили Топь достойной жертвой. Ты принял смерть, которую мы поднесли тебе, и не нарушил закон ритуала. Твой Голос — трещина в яйце великой Тишины, и тьма родится следом, тьма-коронованная, тьма-завоеватель. Огромной честью для любого из ниссво было бы свидетельствовать твоей смерти и рождению. Атакотакотакотакотакотакотакотакотакота! Я вибрирую гребнями в счастье, которого мне не передать словами.       Чокнутые.       Синие искры снова мелькнули в темноте, уже куда ближе. Тайбер крепче сжал в ладони рукоять меча, хотя вступать в бой с вамасу не хотелось совсем. Благословение Змея рассеяло чужую магию и нейтрализовало яд, но взамен накатила страшная усталость, будто он не сидел в лодке без движения, а рубился в долгом бою.       — Бери шест, — велел он шаманке, — и веди лодку к Хист. Смотри, чтобы нас не сожрали болотные твари по пути.       Плывущая послушалась, поднялась и подобрала шест, оставшийся от одного из гребцов. Тайбер, приложив огромные усилия, встал с лавки и принялся сталкивать задержавшихся в лодке мертвецов в воду: может, щедрый пир задержит вамасу здесь и даст им с Плывущей шанс уйти подальше. Поглядел на покойников, всплывших у перевёрнутой пироги; чёрная вода скрыла очертания их лиц и стёрла знаки отличия на одеждах. Весь бывший экипаж «Сед-Йенны», ставший сакслил, был мёртв, как и сопровождавшие их слуги и воины.       Прощай, Огиас. Топь тебе домом.       — Второе слово всех языков, — пробормотал Тайбер, вспомнив слова бывшего капитана, и криво усмехнулся себе под нос. Атак, как именовали здесь Ану, сотворил значение слова «ЕСТЬ», Кота — Падомай — прибавил к нему отрицание. Стоило догадаться раньше. — Как называют Шезарра в ваших болотах?       — Тенью Атакоты, — ответила ниссво, ритмично отталкиваясь шестом от болотного дна. — Топь дала жизнь первым теням, а те — своим теням, и оттого мы не удивляемся, когда слышим их Голоса.       Тайбер потёр лоб рукой.       — И вы попытались убить меня именно потому, что всё поняли гораздо раньше. И поэтому Вульф обещал принести вам пепел, чем безмерно обрадовал вас, поскольку это значило, что ваша жертва будет принята как подобает…       Плывущая застрекотала, точно засмеялась.       — Он обещал нам славный пепел! Обещал развеять нас над болотами. Это ненастоящее слово?       — Ну, почему же, — сказал Тайбер, усаживаясь обратно на лавку, — нам ещё придётся поработать у северных границ.