40. Воспоминания корней

      Лодка тихо шла меж ветвистых корней, поднимающихся из воды. Те больше не вырастали в исполинские стволы, теряющиеся высоко в тумане, — корни плели паутину над их головами и превращались в лес. Порой они были тонкие, словно нити, а порой становились толще самых толстых деревьев, что Тайберу доводилось видеть в своей жизни; они казались абсурдно, невозможно огромными — дерево с такими корнями вздымалось бы выше Адамантиновой Башни. Что-то настолько странное должно было принадлежать планам дэйдра, а не Мундусу.       Потом корни начали повторяться.       Вначале это просто казалось вызванной усталостью придурью — кружева древесной паутины вились вокруг уже тьма его знает сколько времени, и немудрено было начать видеть в них что-то, чего не было на самом деле. Но когда лодка совершенно одинаковым образом дважды налетела на один и тот же узел корней, едва прикрытый водой, когда болотные огни стали мигать в одной и той же последовательности, Тайбер понял, что это не дежавю.       — Время, — тихо пробормотал он. — От Акатоша здесь одно только воспоминание.       Плывущая-в-Грязи в ответ стукнула шестом по корням, мимо которых проходила лодка. Дождавшись, пока пирога остановится, шаманка протянула шест Тайберу и кивнула на трясину за бортом:       — Как здесь глубоко?       Едва ли его просто попросили измерить глубину. Вопрос явно был с подвохом.       Тайбер осторожно ткнул шестом в трясину. Тот легко прошёл сквозь воду, с трудом — через ил, и наконец остановился, примерно на треть возвышаясь над тёмной водой.       — Около девяти футов до дна.       Ниссво встопорщила свои гребни в явном воодушевлении.       — А теперь?       …о.       Уже подозревая, в чём дело, Тайбер снова ткнул в воду шестом. В этот раз тот ушёл вниз только на пять футов и упёрся в дно; дальше практически не двигался, зарывшись в илистый песок. С третьей попытки Тайбер опустил шест так низко, как только мог, но не нашарил ни дна, ни даже ила — шест ушёл под чёрную воду безо всякого сопротивления, как в пустоту, и в итоге Тайбер поднял его обратно, побоявшись, что нечаянно выронит неуклюжую бамбуковую палку прямо в Шеогорат-разбери-что, и они навсегда застрянут в месте, где пространство ведёт себя как попало.       Внутри снова потянула эта манящая сладость. Тайбер незамедлительно сотворил рассеивающее заклинание — повторять недавно пережитый опыт он точно не собирался, — но обычные заклинания тут помогали мало. Голос надо было беречь; он не мог Кричать так часто, как Вульфхарт, а Ту’ум вполне мог остаться его последним действенным средством.       — Ты знаешь дорогу через это место? — спросил он.       — Никто не знает дорог к Хист, — сказала ниссво, забирая у него шест. — Хист сами прокладывают нам дорогу, и всякий раз она другая.       Тайбер начинал понимать, почему никто не смог достичь Хельстрома. Как пройти через топь путём, который существует только для тех, кого ведут Хист? Армии Ремана Второго могли вечно блуждать по болотам, преображающимся каждый миг, и не найти прохода к центру провинции.       Теперь слова Вульфхарта имели гораздо больше смысла. Хист даже не вступали в войну, которую объявила им Империя. Да и что значила для них Империя?..       Задумавшись, Тайбер глядел на проплывающие мимо сплетения корней, в которых тоже постепенно начали отражаться причуды пространства; корни произрастали из себя самих, замыкаясь невозможными петлями и обрываясь в воздухе, чтобы как ни в чём не бывало начаться или продолжиться где-то в ином месте минуту спустя. Тамриэлик был скверно приспособлен для здешней земли — только бескрайнее аргонианское «сейчас» могло бы выразить существование глубинной топи.       Когда впереди показался огонёк, непохожий на болотных проводников, он даже не сразу обратил внимание. Плывущая всё так же сосредоточенно работала шестом, не глядя на приближающийся неровный свет; Тайбер изо всех сил старался разглядеть, что скрывалось за ним, и наконец ему удалось: это была маленькая лодчонка с плетёным фонарём. Ею правил небогато одетый аргонианин. Тайбер поднялся, чтобы поприветствовать его, но лодочник даже не взглянул на него в ответ — так и проплыл мимо, словно и не заметив.       — Кто это был? — спросил Тайбер, провожая глазами свет удаляющегося фонаря.       — Топь, — сказала Плывущая.       — Что значит — «топь»? Это был аргонианин. Серый, высокий, — Тайбер развёл руками, не зная, как ещё описать ящера, — с плавниками на локтях. Здесь кто-то живёт?       — Топь, — повторила ниссво. — Здесь нет ничего больше.       Шеогоратово царство.       Тайбер сел обратно на лавку, стараясь не давать волю ни манящей сладости, ни ползучему страху перед совершенной неизвестностью. Впереди снова забрезжили огни, но в этот раз он глядел на них, как на призраков — вот аргонианские охотники забивают вамасу, вот убийца из Тёмных ящеров выныривает из воды, чтобы перерезать горло человеческому солдату, вот аргонианские воины с перьями одинаково изумрудного цвета плывут на пирогах, в которых сложены и копья, и запасные стрелы…       Постойте. Тут был человек?       — Клянусь тьмой, я видел легионера, — выдохнул Тайбер. Он повернулся по старой привычке, силясь разглядеть, где был убит ассасином реманский солдат, но топь, конечно же, уже изменила свои очертания. — Откуда здесь…       Собственные слова застряли у него в глотке, когда он обернулся обратно к Плывущей.       Впереди, спиной к ним, стояли четверо человек — безо всякого сомнения, имперцы, судя по их одеждам; трое мужчин и одна женщина. Один был выше других, явно северной крови. Тайбер даже знал, какой именно северной. По-атморски северной. Он не спутал бы Вульфа ни с кем другим ни в каком уголке Аурбиса.       — Эй, придурок, мог бы и помочь! — совершенно по-вульфхартовски заорал Тайбер на бретике себе самому. От лёгкого сумасшествия всего происходящего он начинал потихоньку съезжать в ту часть себя, где сумасшествие было нормой. К сожалению, тот Тайбер, что стоял рядом с Вульфом, не расслышал его слов, и даже Марций и Тисандра оказались слишком для этого заняты. Они выискивали в безоглядно чёрном небе очертания лун.       Это же…       Это же случилось месяцы назад, вдруг подумал Тайбер, у форта Блэкроуз. Там он впервые вдохнул отраву Хист.       Топь будто бы услышала его мысли. Он увидел себя снова; вот он, задумавшись, глядит на пергамент в своём кабинете в Башне Белого Золота, а вот распивает с Вульфхартом аргонианскую дрянь в тростниковом домике — и убранство Башни, и гидеонские плавучие дома на высоких сваях уместились здесь, в топи, через которую шла их пирога. Тайбер в безмолвном изумлении глядел на разворачивающиеся перед ним картины.       — Возьми правее, — велел он Плывущей, и когда лодка послушно изменила курс, он сумел дотянуться до одного из миражей рукой. Стащил спелую сиродскую сливу прямо с собственного стола, но другой Тайбер, внимательно слушавший доклад посланницы исследовательской экспедиции, ничего не заметил.       Слива лежала в его ладони — гладкая, тёплая и душистая, совсем как те, что приносили ему слуги каждое утро в сезон урожая. Поколебавшись, Тайбер надкусил её, готовый сплюнуть сливовую мякоть в любой момент, едва только ему почудится сладость Хист, но нет, это был всё тот же вкус, знакомый ему столько лет. Он тоже был настоящим.       — Как, — осторожно выговорил Тайбер, глядя на надкушенную сливу в своих руках, — это возможно? Она же только… воспоминание…       Плывущая, остановив лодку, смотрела на них с прежним спокойствием. Её гребни ничуть не шевельнулись.       — Это — Топь, — сказала она, словно это всё объясняло.       Полнейшая, невероятная шеогоратова чушь.       Тайбер откусил ещё кусок сливы и выбросил её в воду — ему нужны были свободные руки. Он собирался сделать то, что сделал бы на его месте Зурин: проверить гипотезу на практике.       — Вон туда. — Он указал шаманке направление. — На минутку.       Плывущая послушно подгребла к другому воспоминанию. Кажется, здесь он давал какую-то речь. Осторожно приподнявшись на носках и стараясь не опрокинуть ни себя, ни лодку, Тайбер стащил с другого, ничего не замечающего себя Амулет Королей.       — Ха!       Он намотал цепочку второго Амулета на ладонь и торжествующе продемонстрировал артефакт ниссво.       — Чувствуешь? Халтура, — сказал Тайбер, неоправданно счастливый от того, что сумел поймать Топь на мелком мошенничестве. — В нём есть какая-то сила, какая-то магия, он выглядит точно так же до последней завитушки на оправе и, может, даже упадёт с твоей шеи, если ты попытаешься надеть его… но это подделка. Может, аргонианин и не увидит разницы, но я знаю наверняка.       В подлинности стащенной сливы у него не было сомнения. Значит, воспоминанию о сиродских лакомствах было по плечу воссоздать оригинал без видимых погрешностей, а вот Камень Королей не потерпел дубликатов — воспоминание о нём не несло истинной его силы. Он ощутил это, едва только коснувшись болотного артефакта.       Ниссво задумчиво крякнула. Тайбер отправил фальшивый Амулет за борт — ему не хотелось прибирать к рукам ничего, созданного в этом месте.       Теперь он глядел на воспоминания, разворачивающиеся вокруг, совсем по-другому. Это были не миражи, на которые был бы способен опытный иллюзионист; это было что-то гораздо более близкое к настоящему. Осколки Памяти мира, оживающие волей Хист. Из того, что сопротивлялось вмешательству, получались только подделки — образы живых существ, а не сами эти существа… но стоило признать — ничего подобного Тайбер не встречал прежде ни в одном уголке Тамриэля. Могло статься, что только здесь, в сердце Топи, где строгие ограничения пространства и времени ослабевали, подобное вообще было возможным.       Пирога вздрогнула, проехавшись по илистой земле, и Плывущая, ловко остановив лодку шестом, обернулась к Тайберу.       — Хист велит тебе идти одному, Император, — сказала она, почтительно расправив гребни. Тайбер поглядел вперёд. Здесь было слишком мелко, чтобы продолжать плыть на лодке, но никакой толковой тропы он не мог разглядеть — даже безумное хитросплетение корней поредело, и болотные огни встречались всё реже, утопив болота в непроглядной мгле.       — Идти куда?       — Куда отведёт тебя Хист, — ответила Плывущая. Отложив бамбуковый шест, она старательно поклонилась, подражая имперским традициям. — Я воздаю почести теням. Сакслил примут твой пепел, как великий дар Ситиса.       Пожалуй, стоило поспешить, пока ниссво не пришло в голову восславить Ситиса не только словами. Тайбер, примерившись, аккуратно перешагнул через борт пироги, постаравшись не сверзиться в скользкую грязь; знакомства с аргонианской землёй ему хватило и во время ритуальной церемонии. Зажёг магического светляка, чтобы видеть хоть что-то. Обернулся и вполголоса помянул ящериц по чешуйчатой матери — лодки за его спиной уже не было и в помине, только редкие переплетения корней, выныривающих из пустоты и обрывающихся в ней же, и проблески воспоминаний Топи.       Хист должен вести его? Ну, пусть ведёт.       Тайбер медленно двинулся вперёд, не особо выбирая направление, стараясь только глядеть под ноги, чтобы нечаянно не оказаться по пояс в трясине после неосторожного шага. Он не чувствовал никакой чужеродной воли ни в себе самом, ни в мире вокруг — что бы ни осталось на данный момент от «мира»; просто шагал по грязи, проваливаясь в ил по щиколотку и выбираясь снова на более-менее устойчивые кочки, шагал и шагал.       Сладость на языке становилась отчётливей. Тайбер огляделся, ища хоть один отблеск мерцающей крови великого древа, но не смог даже разглядеть ни одного блуждающего огонька. Топь тонула в непроглядной мгле, даже воспоминаниям не хватало места; он создал ещё одного волшебного светляка, потом ещё одного, разослал тех чуть поодаль — и тут же пожалел. За пределами, где болото раньше растворялось в темноте, не было на самом деле ничего, кроме темноты.       Просто — ничего. Ни блеска воды там, где должна была быть вода, ни древесных корней там, где всегда продолжалась их безумная паутина. Это даже не походило на «край мира», который описывал лорд Вехк в своих проповедях — мир продолжался, но пространство не успевало за ним. Там ничего не было, потому что «быть» было негде.       Тайбер закрыл глаза и сосчитал до трёх. Это потребовало гораздо большего волевого усилия, чем должно было.       Когда он открыл глаза, пространственные прорехи уже переместились. Светляков стало больше. Это были его собственные светляки, просто глючащие во времени: прошедшая минута частично наложилась на нынешнюю. Его временное чутьё не понимало ничего из происходящего. Для такой чертовщины нужно быть атморцем, уж они-то были специалистами по таким вещам.       Ну, хорошо, сказал себе Тайбер, стараясь не поддаваться совершенно человеческой панике. Пусть себе Акатош сбоит как хочет. Чем больше ошибок в пространстве и времени, тем ближе он к сердцу Топи, где, вероятно, он найдёт Хист или что-нибудь, что будет стоить всей этой шеогоратовой пляски. Ему просто нужно… продолжать идти.       Он шёл до тех пор, пока светляки не перестали приносить хоть какой-то прок. Земля сузилась до крошечного клочка, на котором стоял он сам, и всякий раз, когда он пытался расширить его, Топь преображалась прямо перед ним всякий раз, когда он моргал или глядел чуть в сторону. Прорехи в пространстве перестали быть такими пугающими после того, как он обнаружил, что не может в них провалиться; и время, и пространство, как он выяснил, стабилизировались вокруг него — всемогущая изменчивость Топи не могла его коснуться. Может, это и было то, о чём говорил Вульфхарт. Тайбер был един со всем миром — даже здесь он оставался константой, с которой ничего не мог поделать Хист.       Правда, это не слишком помогало ему двигаться к цели.       Он немного покричал в пустоту — сперва на человеческом, потом, отчаявшись, и на драконьем. Ту’ум пробил ему дорогу на сколько-то шагов вперёд, и это было немало шагов, но потом он снова оказался в том же положении, в котором начал, а глотку драло так, что выжать из неё ещё один Крик достаточной силы не представлялось возможным.       — Вы, древесные засранцы, промышляющие воровством, — шёпотом принялся высказывать Тайбер всё, что уже не мог держать в себе, — мошенничеством с Памятью мира! В Девятой Эре вы получите своё, клянусь всеми священными Именами этой Памяти… и если я всё ещё буду болтаться где-то неподалёку, я приобщусь… с огромным удовольствием…       Его тирада не возымела эффекта. Эффект, по мнению Тайбера, получился даже отрицательный, потому что охрипшее горло заболело ещё сильней.       Ладно. Он попробовал магию, он попробовал Крик, что ещё у него оставалось? Может, если он попробует всерьёз разозлить мироздание, что-нибудь откликнется — что-нибудь вроде джилл? Как можно было быстро разозлить джилл чем-то ещё более преступным, чем прорехи во Времени?       Тайбер потёр шею. Когда-то он зарёкся прибегать к этому способу, но ему больше ничего не приходило на ум.       Он набрал в лёгкие побольше воздуха и хрипло прошептал, так громко, как только смог:       — TALOS!       Алая волна силы, ударившая ему в грудь, бросила его на колени. Тайбер упёрся ладонями в расступившийся под пальцами мутный ил, пережидая ярость Амулета, — Камень Королей не любил, когда носитель присваивал себе Имена, которые ему не принадлежали.       Что за ерунда происходила с этим Именем, которое когда-то Выкрикнули Седобородые, он до сих пор так и не мог понять. Эльнофекс переводил его как Корону Бурь, но Вульфхарт наотрез отказывался называть так себя, а что сказали по этому поводу сами старики, Тайбер не вспомнил бы даже с помощью лучших целителей — он столько выпил в священном Монастыре, что рад был уже тому, что вернулся живым. На Высоком Хротгаре наливали по истинно нордским меркам.       Наконец решившись подняться, Тайбер вытер руки о безнадежно перепачканную рубашку — штаны, судя по их виду, уже сроднились с болотом — и огляделся. Стало самую малость лучше. Неясно как, но выплеск силы Амулета стабилизировал Топь в непосредственной близости от него и превратил её из воплощения СИТИС в куда более нормальную, магическую топь, заигрывающую с временем и пространством, но не ломающую все устои мира. Проблема заключалась только в том, что выплеск рассеялся довольно быстро, и Тайбер выиграл у Топи только лишний десяток футов.       Не взывать же ему к запретным Именам по сто раз, чтобы дойти до этого проклятущего древа? Это в глубинах Чернотопья всем было плевать, а дома, в Империи, у Хора Мотыльков могли возникнуть вопросы. Да и дело было ведь, по сути, не в Имени, от которого Тайбер пока ещё ничего хорошего не видал, а…       Тайбер подавил желание зажмуриться и громко застонать от ощущения собственной непроходимой глупости.       Он носил на шее Чим-Эль Адабал. В Чернотопье не было своей Башни, но он буквально принёс с собой Камень Бело-Золотой. На всю провинцию этого, конечно, не хватило бы, но на тропу для одного человека, стабилизированную на короткое время — с лихвой.       Он круглый дурак. Вульфхарт намочит штаны от смеха, слушая рассказ о его злоключениях в сердце болот, а Зурин отречётся от титула Советника, чтобы не позорить себя связью с идиотом на Рубиновом троне. Он с самого начала мог не бродить здесь без толку, жонглируя светляками, как площадный фокусник, а просто-напросто воззвать к Чим-Эль Адабал.       Дремлющая сила Амулета пробудилась не так легко, как в пределах Башни Белого Золота, но за годы владения Камнем Королей Тайбер научился обращаться с ним куда искусней, чем прежде. Глупый человеческий страх перед пустотой, ломающей привычные законы, развеялся без следа, и Тайбер взглянул на Топь вокруг себя совсем по-другому. Однажды он будет Императором Тамриэля. Это его земля.       Он сказал это Хист, опустив согласование времён, как сказал бы аргонианин на джель, и позволил Чим-Эль Адабал сделать свою работу.       Тропа, что вела его мимо пустот и воспоминаний, была сплошь сплетена из древесных корней. Казалось, в этом месте вообще вся земля была сплетена из корней — среди них попадались и необыкновенно огромные, диаметром в десяток футов, и тонкие, как волос. Дерево, к которому они вели, уходило высоко в темноту — в тусклом свете, стелившемся по поверхности топи, было не разобрать, где кончаются его ветви. Тайбер бы прикинул высоту, на которой огромная крона терялась в темноте, в по меньшей мере пять этажей Башни Белого Золота.       Из сердцевины дерева, где оно возвышалось над землёй на массивных ходульных корнях, тёк искрящимся медленным ручьём живой сок.       Тайбер не стал пить его сразу. Вначале обошёл дерево кругом, любуясь и стараясь запомнить каждую деталь — и чёрное болото под ногами, и чёрное небо над головой, и изгибы ветвей, и причудливую форму листьев. Он стоял перед великим древом Аргонии — возможно, первый человек, который полностью и до конца остался собой, получив право на аудиенцию с Хист. Момент заслуживал того, чтобы обойтись с ним с подобающим уважением. Дойти сюда было не так уж легко.       Чим-Эль Адабал согревал его ровным алым светом. Его сияние отразилось в янтарной крови Хист, когда Тайбер, склонившись к ручью, набрал её в ладони.       На вкус та была совершенно такой же, какой мерещилась ему всю дорогу. Текучая сладость замерцала внутри, терпкая и живая, и едва только он сделал первый глоток, как страшная жажда напомнила о себе; он зачерпнул ещё и ещё, и опомнился только, когда вся Топь вокруг ожила. Тайбер выпрямился, и янтарный сок, постепенно теряя свой мерцающий свет, закапал с его рук.       — Чистого неба, — сказал Тайбер, здороваясь. Он знал, что Хист поймут его; те знали почти все языки мира.       Кажется… кажется, пока кровь Хист была у него внутри, ему не обязательно было говорить вслух. Он делал это скорее по старой человеческой привычке.       Хист ответили ему шелестом листвы и воспоминаниями о сияющих алым четырёх углах. Они знали, кто стоит в сердце Топи, но в их ответе Тайбер не разобрал ничего, кроме желания… узнать немножко больше.       Сок Хист попытался Изменить его изнутри. Он почувствовал это тем странным чутьём, которое вмещало в себя весь мир, и позволил себе стать трясиной и чернотой, изменчивым ландшафтом болот и сердцебиением, дотянувшимся даже сюда, где пространство и время были изрешечены прорехами. Магия сока ничего не могла сделать с тем, кто являлся одновременно сакслил, лукайул и множеством сущностей, которые никогда не ступали в Чернотопье.       Хист не поняли его. Тайбер ощутил, как их корнемысли заползают всё глубже в попытке отыскать сокрытое, но память о ЧИМ не давалась им. Она была как Амулет Королей — не терпела халтуры.       Он не чувствовал в Хист ни тени того, что человек мог бы назвать гневом, любопытством или опасением. В них не было ничего человеческого, Зурин не ошибся в этом; они шарили по памяти Тайбера и вспоминали то, чего он никогда не видел при жизни: военный поход Боргаса, гибель алессианцев в Скайриме, светлые залы айлейдских дворцов и даже то, что никак не могло принадлежать плану Мундуса. Чужие воспоминания расходились от него, как круги на воде.       Осколки изначалья, подумал Тайбер, не скрывая этих мыслей от Хист. Сородичи Эльнофей.       Они и не могли мыслить на уровне человека. Даже на уровне человеческих богов — едва ли; они были чем-то сродни первым стремлениям, духам, только осознавшим своё предназначение и свойство. И это свойство было…       — Вы мотыльки наоборот, — пробормотал Тайбер, не скрывая радостного изумления. Это было довольно по-зурински, но он даже не заметил. — Они подъедают Память мира, а вы её накапливаете. Любую и всю. Чем больше, тем лучше…       Джиллам бы это не понравилось. Как и Хор Мотыльков, они заботились о том, чтобы Память мира была связной, — они латали неувязки и противоречия от Прорывов, вырезая и подменяя части Памяти. Наличие запрещённых воспоминаний в Мундусе было бы для них сродни ереси воплощённой, не говоря уже о том, что воспоминания Хист в самом деле были воплощёнными. Только в глубинах Топи, близкой к изначальному СИТИС настолько, чтобы позволить это, и всё же воспоминания Хист здесь в самом деле обращались реальностью…       Может быть, задержись Тайбер ещё ненадолго, он увидел бы, как поддельные копии людей и меров оживают и становятся неотличимы от оригиналов. Так глубоко затерявшись в воспоминаниях, кто сумел бы разобрать правду?       — И, на самом деле, вас не слишком заботит что-либо ещё, верно? Моя Империя для вас — ещё один сектор Памяти, который нужно исследовать и сохранить. Вы просто хотите… исследовать и сохранять, и не хотите, чтобы вам мешали. Проблема, очевидно, в том, что Нирн по природе своей не слишком подходит для таких занятий, но раз уж у вас не осталось своего мира, то вы обустроили что-то более-менее похожее на него здесь… и, пока вы не слишком уж лезете своими корнями в нормальные провинции, все просто согласились не трогать ваш уголок.       Корнемысли принесли ему образы, которые он смог понять только потому, что когда-то заглянул за все градиенты мироздания до пустого множества и знал, где творились создания вроде Эльнофей. Это были воспоминания о месте, состоявшем из одной только памяти, из всех её вариаций и возможностей разом; неоформленном, лишённом Костей Земли и безгранично свободном. Хист пронизывали его насквозь, как незримые струны музыки мира.       Тайбер кивнул.       — Да. Я понимаю.       В воспоминаниях Хист не было горечи — они не умели чувствовать горе. Та часть Тайбера, что оставалась человеком, скорбела об утраченном мире за них.       — У меня есть ощущение, что ваши хитросплетения с Памятью в итоге могут привести к чему-то довольно хреновому для Аурбиса, и я говорю даже не о вашей привычке использовать корни где ни попадя, — задумчиво сказал Тайбер, презрев языковые барьеры. Это ощущение скреблось где-то на тех рубежах, где уже не хватало одной только тайны ЧИМ. Может быть, ему стоит спросить об этом лорда Вехка, когда он наконец воспользуется выданным приглашением. — Но сейчас для этого совершенно неподходящее Время. Мне нужна земля этой провинции там, где её ещё можно назвать землёй. Мне нужны сакслил с рубиновыми ромбами в их сердцах. И — а, вы уже всё поняли, верно? Ну, как же ещё…       Всякий обмен с Хист не мог, по определению, быть неравноценным. Ступить в Топь значило разделить свою память с её водами. Принять сакслил в Империю означало именно это — принять сакслил в Империю и допустить корнемысли Хист в самые сокровенные уголки Тамриэля, куда только дотянется власть Рубиновой короны.       Тайбер сомневался, что Хист в целом могли быть заинтересованы во власти, будь то его власть или их власть. Им в целом были чужды такие концепции, и потому обе стороны оставались в выигрыше.       Хист постарались вспомнить, что такое «сделка». Тайбер на мгновение увидел образ себя, скрепляющего договор с Кулекайном воззванием к демонам Обливиона, и ничуть не удивился тому, что Хист знали всё о его манере следовать данному слову.       Они также знали, что сейчас он говорил правду. Чтобы солгать с соком Хист внутри, пришлось бы выкручиваться как-то через ЧИМ, и тогда уж было бы полезней сразу сделать то, что говорил Вульфхарт — просто переделать их в имперцев, да и дело с концом. Едва ли его истинная воля позволила бы такое надругательство над миром, поэтому Тайбер не собирался и пробовать. Куда проще было разок сказать правду.       Хист ответили ему воспоминанием о великой тьме и её алом сердцебиении. Они позволили образу задержаться достаточно, чтобы его нельзя было понять превратно.       Это значило «да».       Тайбер отпустил силу Чим-Эль Адабал, и Топь вокруг него стала сужаться, не удерживаемая больше Камнем Башни. У его ног по-прежнему бежал сквозь темноту мерцающий янтарный ручей неописуемой сладости.       Он пошёл вдоль ручья, не задумываясь о вновь начинающихся сбоях в пространстве и времени. Когда в болотной мгле забрезжил свет плетёного фонаря и показались очертания пироги с ожидающей на борту Плывущей, Тайбер понял, что ниссво всё знает, едва только взглянув на неё.       — Получается, ты теперь полноправная гражданка Империи, — сказал он, поднявшись на борт. — Не уверен, сколько вы на данный момент знаете про Империю, но на всякий случай подскажу: попытка проведения ситиситского ритуала на Императоре без моего добровольного согласия считается государственной изменой. Но вам достанется немножко пепла на севере. У меня большие планы на север, и, я думаю, твой народ поддержит их всей душой.       Вряд ли данмеры угоняли в рабство аргониан из ситиситских кланов, но сакслил помнили каждого, отобранного у Топи. Может быть, Хист не знали гнева, но этого нельзя было сказать о других народах болот.       Плывущая воодушевлённо вздыбила гребни и застрекотала свою бесконечную «атакоту».       — Нам нужно устроить ещё один пир!       — Без сомнения, — вежливо согласился Тайбер, — но только не в Чернотопье.