42. Пророчество Землепада

      От них ничего не осталось.       Там, в будущем. Зурин называл это «будущим»: песок, скребущий шестерни Времени там, где когда-то была живая земля. Тайбер видел такое прежде. Всего один раз.       Он задыхался предопределённостью, как алеющей пылью Массера.       Мемоспора была потрёпанной, сказал Зурин. Её не шифровали — швырнули в эфир «как есть», даже не как бутылку с письмом, скорее, как крик последнего часового, оставшегося на посту. Путешествие через Снорукав заставило её мутировать, трансформироваться до неузнаваемости; уцелели только обрывки переговоров пустотных кораблей из разных эпох. Все они оказались в общем эфире: алинорские Солнцептицы, реманский мегаломотылёк, роевая эскадрилья из Десятой Эры, словно Акатош больше не имел никакого значения.       Тайбер спросил, было ли это последствием мутаций мемоспоры. Зурину так не казалось.       В чудовищном смешении эпох передатчики пустотных кораблей все как один транслировали предупреждения о надвигающейся катастрофе. А потом все они исчезли. И корабли, и те, кто мог бы дожидаться их возвращения, и те, кто отправил их в первую очередь; и все, кому не было никакого дела до этих кораблей, и все, кто вовсе не знал и не думал о них…       Я видел Нибеннион, сказал Зурин. Великая Башня Башен превратилась в скелет, воздевший к небу никому не нужный белокаменный шпиль. В её городе не было захватчиков — ни дэйдра, ни меров, ни даже крыс; они не выдержали испытания сломавшимся Временем. Джунгли вместе с богатой Нибенейской долиной истаяли в прах, в пыль того оттенка, которому придумали название только двемерис и Довазул — оттенка безвременья.       Все города людей теперь походили друг на друга. От них осталась только эта пыль, смешавшаяся с точно такой же пылью, из которой теперь состоял почти весь Мундус — за исключением проступившего сквозь истлевшую земную плоть мифомагического костяка вроде Башни Белого Золота. Выжившие народы, зверолюды и меры, спешно перебирались в иные планы бытия. Там не было и следа человечества.       Народы людей исчезли в одно мгновение, как какая-то случайная ошибка, затесавшаяся в мироздание. Как досадная нелепость в хронике, наконец вымаранная летописцем.       Тайбер не думал, что одна только мысль об этом способна приносить боль. Оказалось, он ошибался. Теперь он понимал, почему Вульфхарт не сумел заставить себя даже воспринять подобное всерьёз — для него, Защитника Людей, исчезновение человечества было бессмыслицей, поскольку само существование Исмира тогда лишалось смысла. Это значило, что не будет больше Исмира. Не будет больше Шезарра и Акатоша, не будет больше… этой яркой звезды, которой он принёс своё Обещание…       Будут другие боги. Будут Лорхан и Ауриэль, может быть, останутся ещё живы Трибуны данмеров и герои прочих эльфийских народов. Может быть, великая Топь избежит участи пыли. Может, в Пустоте ещё распахнут свои золотые крыла альтмерские Солнцептицы, оставив позади искалеченный Мундус, — догнивающий заживо, как луны на его орбите.       Когда он пытался представить это всерьёз, пустота в его груди начинала болеть так, словно в ней ещё оставалось что-то живое.       — Это Сердце, — пробормотал Тайбер. Вино, разлитое слугами по кубкам до того, как Тайбер выдворил их из кабинета, до сих пор оставалось нетронутым; за что им было пить? За упокой рода людского? — Чтобы подобное вообще произошло, что-то должно было случиться с Сердцем.       — Сердце — не единственное, что питает мир, — возразил Зурин, подняв голову. — Речь идёт о чём-то, что полностью преобразило сами Кости Земли.       Тайбер хмыкнул. Даже это потребовало намеренного усилия.       — Преобразило настолько, что все боги вдруг разом решили забыть о народах людей? Не хочу напоминать о расизме, Рин, но это выглядит, как…       О, они прекрасно знали, как это выглядит. В Сироде знали об этом со времён Пелинала, а на севере — и того раньше, и Вульф, без сомнения, припомнил бы сейчас войны Атморы, потому что каждая война людей — нет, не так, каждая война Людей — была об одном и том же…       — Я знаю, как это выглядит, — сумрачно отозвался лорд Арктус, считая дальнейшие пояснения излишними. Тайбер внимательно поглядел на него.       — Это значит, что у нас ничего не получилось, — сказал он.       Если в неизвестном будущем человечество всё ещё ведёт войну на уничтожение с народами эльфов, это значит только, что у них ничего не получилось. Затея с исцелением Сновидца обречена чужим свидетельством о её провале. Тьма с ним, со Сновидцем; это значит, что даже Единый Тамриэль так и останется только недосягаемой светлой мечтой его Империи, да и будет ли ещё Империя?..       Зурин крепко сцепил пальцы в замок. Даже шелка его мантии притихли, боясь нарушить шёпотом звенящую тишину императорского кабинета.       — Не всё, что я вылавливаю в Снорукаве, сбывается, — сказал он, не глядя на Тайбера. — Не всё сбывается в точности. Вульфхарт сказал, что я придаю слишком много внимания дурным снам.       — Он и не мог сказать иначе. Сердце призвало его с одной-единственной целью, Исмир существует с одной-единственной целью, забери её — и ничего не останется.       Как будто исчезновение одного только Исмира не казалось чем-то преступно катастрофическим. Какая-то частичка Тайбера страшно хотела отыскать сейчас Вульфхарта и выслушать всё, что тот хотел бы сказать о дурных снах, — просто для собственного успокоения. Наверное, это было что-то из божественной памяти. Исмир, в конце концов, был воином-защитником Шора.       Очень много других частичек Тайбера орали во всё горло, что если человечеству грозит опасность — настолько чудовищная — то он обязан сделать всё возможное, чтобы её предотвратить. Он прекрасно знал, что и Вульфхарт сделает то же самое без тени сомнений.       — Ну, хорошо, — наконец сказал Тайбер, прервав тягостную тишину. Зурин, отвлекшись от своих раздумий, взглянул на него в безмолвном ожидании. — Во всяком случае, ты увидел всё это как никогда вовремя. Я имею в виду — до того, как мы развязали полномасштабную войну с эльфами. Теперь мне отчего-то гораздо больше хочется её избежать.       Зурин с невыразимым облегчением кивнул. Кажется, он всерьёз опасался, что в Императоре людей окажется слишком много Исмира, чтобы пойти на единственный благоразумный шаг.       Но как ещё он мог поступить? Речь шла о том, ради чего они вообще затеяли все эти войны. Речь шла о чём-то гораздо большем, чем гордость одного человека, или расовые предубеждения, или любая другая выдуманная смертными народами ерунда. Тайбер не задумывался, было ли это искажением восприятия из-за того, что он был связан с титулом Исмира. Может, так проявляла себя память Шезарра; может, миф-эхо дурило ему голову — какая разница? Он знал, что он должен сделать.       — Попробуем уладить вопрос без лишнего шума, — продолжил Тайбер. Ему слабо верилось, что Единый Тамриэль возможен «без лишнего шума», но была огромная разница между полноценным вторжением и точечными заказными убийствами, обыкновенно сопровождающими подкупы и угрозы в относительно мирных дворцовых переворотах. — Я поговорю с Ренальдом насчёт Морровинда. В старой доброй Ресдайнии неспокойно, и, вероятно, мы можем попробовать раскачать её изнутри, прежде чем начинать войну. Тебя я попрошу о гораздо более трудной услуге…       Вульфхарту это ни капли, ничуточки не понравится, и Корону Бурь никоим образом невозможно было в этом обвинить. Тайбер тихо вздохнул.       Только ради судьбы человечества.       — Попробуй установить контакт с королём Алинора. Если он потребует моих извинений за прежние выходки в их адрес, я готов их принести. Скрывать наши намерения нет резона, но ведь хоть один мер на Саммерсетских островах должен понимать, как бессмысленен их этнический пуризм? Если понадобится влить ещё золота в бюджеты Клинков, попытаемся выцедить его из Эльсвейра.       — Не думаю, что мы сумеем договориться с Алинором, — с явным сомнением произнёс лорд Арктус, откинувшись на спинку своего кресла. — По крайней мере, на условиях человечества.       Тайбер пожал плечами.       — Сиродил договорился. Соври им, что я воплощение Акатоша или что-нибудь ещё.       — Боги, Тайбер!.. — возмущённо воскликнул Зурин. Он относился ко всему священному с меньшим трепетом, чем Хор Мотыльков, но всё-таки нибенейское воспитание давало о себе знать.       — К дьяволам богов, — отрезал Тайбер, — если они покинули моих людей, я тоже им ничем не обязан. У нас тут взаимовыгодное сотрудничество, и что-то я не заметил, чтобы старина Акатош особенно старался в этой твоей мемоспоре.       Если так теперь полагалось работать Времени, то не было большой беды в том, чтобы поменять Золотого Дракона буквально на что угодно другое. Хуже стать уже не могло.       Зурин, вопреки ожиданиям Тайбера, не высказал ему строгую речь о богах людей. Неслышно хмыкнув, он всё-таки взял в руки один из нетронутых кубков.       — Кое-что от людей всё-таки осталось… всего одно имя, которое я сумел узнать. Кажется, даже мутации мемоспоры не сумели — или не посмели, сложно сказать — его коснуться.       Тайбер выжидательно уставился на него. Не может быть — их ждала сегодня хоть одна хорошая новость?       — Порадуй меня, лорд Арктус. Исмир или Шезарр?       — Не могу, — сказал Зурин, улыбнувшись уголком рта, — Хор Мотыльков будет не в восторге, если я начну произносить вслух Имена, которым ещё не пришло Время.       О, ну конечно.       — Сукин сын! — с чувством ругнулся Тайбер, впрочем, последовав мудрому совету не называть виновника по его священному Имени. Он был сыт по горло всем этим загадочным талосианским дерьмом.

***

      Империя понемногу охватывала Чернотопье по краю. В каждом портовом городе на южном и восточном побережьях были выставлены посты Рубиновых Легионов и направлены имперские ставленники — налаживать контакт. Тайбер не беспокоился о мятеже аргонианских племён; ящерицы едва-едва понимали концепцию императорской власти, к тому же, на данный момент Империя в основном значила для них избавление от работорговли. Согласно докладам, Легиону и резидентам Клинков уже пришлось сцепиться с местными дельцами, недовольными своим новым положением, и наёмниками, нанятыми на золото Дома Дрес.       Пока Империя не вела активных войн, у Легиона было достаточно людей в Аргонии, чтобы расправа стала достаточно показательной в своей быстроте. Уцелевшим работорговцам усложнили жизнь ровно в той мере, чтобы транспортировка рабов из Чернотопья в Морровинд стала задачей более рискованной, нежели прибыльной; Дрес пока ещё платили, но Тайбер собирался дожать их до того, чтобы цена за жизнь аргонианского раба стала попросту неоправданной. Пусть гонят на плантации собственных детей, если привычный для данмеров рабочий скот внезапно закончится.       Куда больше проблем с работорговцами было в Эльсвейре. Империя удерживала Сенчал, крупнейший порт провинции с выходом в бухту Топала — впору было помянуть добрым словом покойного Портрейда, чья глупость всё же принесла какую-то пользу. И всё же каджитские работорговцы неустанно находили лазейки, подкупали имперских караванщиков и капитанов торговых судов, и Совет Старейшин сходился во мнении, что полностью придушить поток рабов из Эльсвейра до получения полного контроля над провинцией невозможно. Тайбер сомневался, что и с присоединением Эльсвейра к Империи они добьются хоть сколько-то значимых перемен. Каджиты были просто устроены по-другому.       И, конечно, их благим намерениям в значительной мере мешало золото Дрес.       Из пяти Великих Домов Морровинда Дрес, Индорил и Редоран представляли наибольшую проблему. Первые занимались работорговлей и рисовыми плантациями — Дрес буквально основывались на этом прибыльном деле, и их позиция была крайне прозрачна: лишившись богатств, добываемых благодаря рабскому труду, Дрес вылетел бы из числа Великих Домов быстрее пущенной из лука стрелы. Конкуренция среди собственных земляков растоптала бы их, а данмеры никогда не славились милосердием, оттого и для Чёрных Рук Тонг всегда находилась работа. Более того, земли Дома работорговцев располагались на самом юге провинции и граничили с Чернотопьем, где уже то и дело вспыхивали стычки с выставленными на границе постами Легиона. Было ясно как день, что о мирном договоре с этим Домом придётся забыть — Дрес не отдадут своего без боя.       Интерес Домов Индорил и Редоран к войне был в меньшей мере связан с оскудевшими потоками золота, но, как докладывали дипломаты и Клинки, это ничуть не облегчало дело. Под защитой Трибунала Морровинд пользовался фактической неуязвимостью со времён Акавирского Потентата, вот уже больше пяти веков. Подавляющее большинство данмеров не спешило покидать родные края; они рождались в Морровинде и умирали в Морровинде, проводя в пепельных землях века долгой эльфийской жизни. Для Тайбера, уроженца Хай Рока, проблема была очевидна. Славная Ресдайния, как Диренни, варилась в собственном соку и едва ли представляла, каков теперь мир за её пределами.       Хортатор Неревар Индорил Мора почил три тысячи лет назад. Дом Индорил до сих пор следовал его заветам. Данмерская гордость, воспитанная на древних традициях и коренной ненависти к чужеземцам, не позволила бы им принять имперскую власть; Дом Редоран следовал схожим порядкам. Превыше прочего редоранцы ценили долг и честь, и Тайбер подумывал, что под знамёнами Империи таким людям — эльфам — нашлось бы прекрасно подходящее место, но долг данмера заключался прежде всего в следовании традициям. Традициям резать глотки всем чужакам.       Как же он ненавидел остроухих старперов, за давностью лет возведённых в ранг святых, со всеми их идиотскими заветами и законами. По крайней мере, норды перевирали свои Песни как хотели, и старые порядки не мешали им адаптироваться к новым реалиям, а ему — строить Единый Тамриэль.       Из более перспективных оставались Дома Тельванни и Хлаалу. Тельванни были Домом магов, где гораздо меньше ценились родословные и гораздо больше — невероятные выдумки в области волшебства. Как понял Тайбер из туманного доклада Клинков, в этом плане у данмеров всё обстояло как у людей: чем безумней был Тельванни, тем больше уважения мог снискать среди собратьев по Дому. Многие из магов, по старой традиции и из нелюбви к комформизму, отшельничали в собственных магических башнях, напоминающих огромные грибы. Шеогоратно, вежливо оценил Тайбер набросок грибного дома, изображённый в старинном географическом атласе реманских времён, и едва ли сумел бы придумать комплимент лучше.       Это были добрые вести — договориться с отшельниками было возможно. У Тельванни не было сплочённости редоранцев и индорильцев; в самом крайнем случае, их можно было предоставить междоусобным распрям и забыть о них до тех пор, пока имперские войска не ступят на их земли.       Самым перспективным из Великих Домов, однако же, оставался Хлаалу. Данмеры, принадлежащие к этому Дому, куда меньше стремились ограничивать себя старыми рамками и охотно вступали во взаимовыгодные отношения самых разных сортов с чужаками со всего Тамриэля. Не ладили они разве что со зверолюдами, но, как подозревал Тайбер, в этом немалую роль играло поддержание собственной репутации на родной земле.       Было что пообещать ценным союзникам. В Морровинде до сих пор не было единоличной власти — мирскими делами заправлял Великий Совет из пяти Домов, над которым возвышался Храм Трибунала. Хорошо было бы это исправить. Разбираться с одним правителем было куда проще, чем договариваться со знатью из совершенно разных кланов и родов; это Тайбер понял ещё на примере Хай Рока.       Политику, впрочем, он хотя бы мог доверить советникам и Клинкам. Трибунал же…       Что он знал про Трибунал? Он ни черта про него не знал.       — Тридцать шесть Уроков — прикормка для дураков, — сказал Тайбер красному песку, хлещущему вместе с ветром по старым знамёнам. Сигилы на них — цепь, крыло, скарабей, спираль и чаши весов — стирались, складываясь в совсем иные знаки, принадлежащие дэйдрику. — Милосердие Матери Морровинда — скверные шутки Ликозмеей Королевы. Часовой Город — эскапизм наивысшего порядка. О чём мне говорить с богами? Предложить им дёрнуть по паре кружечек за нашу дурацкую смерть?       Как всегда, он опустился на землю и зарылся ладонями в песок, слушая гулкий барабанный бой Сердца Мира. Он никогда не считал себя поборником справедливости, но сейчас ему хотелось, чтобы не Трибунал, а Исмир Вульфхарт пил силу Сердца — ему одному была доверена эта сила, он один распорядился ею как обещал. Обещал ли? Взял ли Шор с него хотя бы Слово, когда вдохнул жизнь в старый пепел, давным-давно развеянный на ветру?       Как можно было глотнуть этой силы, первородной силы творения, и остаться собой?       Даже Вехк не сумел бы. Он познал тайну Владычества позже, иначе не стал бы и прикасаться к Сердцу; он рассмеялся бы в ответ на предложенное могущество и ушёл бы вместе с Хортатором, и не было бы нужды тратить бумагу — все тайны, которых он только смог бы пожелать, открылись бы ему со временем.       Тайбер вздохнул и позволил себе опрокинуться спиной на землю. Над ним сияли далёкие луны. Уже совсем не такие далёкие — вот-вот должна была прийти весточка с Баттлспайра об успешной посадке на Секунду.       — Лорд Вехк, владыка слова и воли, сложивший себе храм из собственного народа. Госпожа Альмалексия, золотоокая повелительница армий, чьи Руки несли великую милость и смерть. Атакота! — Тайбер закашлялся — не то пеплом, не то смехом. Да и смех был на вкус не слаще, чем пепел. — Мастер Сил, Отец Таинств, который понял разгадку Архитектора мгновением позже, чем преступил свою клятву… как же ты не познал последнюю из тайн?       Тайбер закрыл глаза. Он мог бы спать здесь века и века, не ощущая ничего, кроме ровного биения Сердца; во снах Чим-Эль Адабал алый песок Ресдайна не смел оскорбить его жёсткостью, приличествующей данмерской земле.       Кто-то склонился над ним, бросив тень от лунного света. Тайбер не открывал глаза — у визитёра было слишком много лиц, чтобы глядеть на каждое.       — Мы расскажем тебе всё, что знаем, — сказал Реман Третий, — но ты должен слушать не нашу память и не наши слова.       Тайбер знал это и так.       — Его слова обладают силой, — прошептал он, хотя Реман, конечно же, тоже не мог этого не знать. — Он один способен переубедить меня, и он пьян жаждой мести, он хочет войны. Он скажет мне, что я трус. Он скажет, что ждал моего гнева, а не моего страха. И когда… мы снова почувствуем нашу боль… он сложит её в Песнь, и это будет Песнь о смерти…       Когда ты совершил ошибку, Реман-пар-эше, она стоила тебе Империи. Моя будет стоить всего рода Людей.       Он не облёк это в слова, но Реман понял его, как всегда понимала его Сверхдуша Императоров. Тайбер зажмурился крепче и прошептал, наконец:       — Я хочу войны.       Только здесь он мог высказать это вслух. Он не мог сказать этого Вульфхарту, потому что тот воспользовался бы его признанием, и не мог сказать этого Зурину, потому что лишил бы того надежды.       Он был Императором. Он должен был поступать благоразумно.       — Я хочу сломить их, Реман. Я хочу размотать их мифические потроха от Красной горы до Башни Белого Золота, залить красным все реки и все пески. Вульф убил бы их за то, что они посмели коснуться Сердца. Я убил бы их за то, что видел Зурин в своих снах, если бы только знал, кого обвинить. Я мог бы простить им Сердце Шезарра, но не всё человечество. Я не знаю, что во мне жаждет этой войны — Исмир, Шор или я сам; я мог бы взглянуть, наверное, мог бы, но так ли уж важен ответ? Важно вот что — как я смогу говорить с Трибуналом о мире, зная, что каждый из нас без колебаний принесёт другому смерть, едва только представится случай?       Как ненависть способна исцелить мир, Алесс?       Он не стал открывать глаза, чтобы поприветствовать её как полагается. Она стояла рядом, сменив Ремана; для Сверхдуши Императоров во снах Чим-Эль Адабал не было правил.       — Я самый неподходящий человек для этой затеи. Я уже говорил.       — Никто другой не справится, — ответила она. — Мы не знаем, справишься ли ты, но у нас нет никого лучше. У всего рода Людей не было никого лучше.       — Почему ты не боишься? — спросил Тайбер. Ему вдруг стало искренне любопытно, как можно было глядеть на конец всего, ради чего тысячи лет тысячи людей сражались на Арене Шезарра, и не испытывать страх.       Алессия засмеялась. Это был неожиданно светлый смех, словно он, сам того не поняв, сказал что-то до странного забавное.       — Гибели человечества или тебя?       Её слова звучали у него в голове, как музыка, поставленная на повтор. Прошло несколько дней с тех пор, как он беседовал со Сверхдушой Императоров, и он выспросил всё, что сумел выспросить о Трибунале, у всех, кто отозвался ему. Сиродил всё ещё был вне зоны доступа. Если он и оставил какую-то частичку себя в Чим-Эль Адабал, та не спешила отвечать на зов нового Императора.       Лорд Вехк назвал рождение Тайбера концом света. Он написал Тридцать шесть Уроков для Хортатора, убитого его собственной рукой, но там было немножко и для Императора людей — пара туманных проповедей, пара случайных строк, и гораздо больше того, что было оставлено между ними. А теперь — Ал-Эш.       Из всех людей — Ал-Эш!.. Он не мог в это поверить.       Кто вообще решил бы, что он способен уничтожить мир? Это была самая идиотская затея из возможных. Это был его мир, поскольку он был его Императором; его обязанностью было защищать Мундус, а не довести до состояния умирающих лун. Всего один раз он держал меч у горла мироздания без тени сомнений, всего один раз в своей жизни, но вот надо же, все сразу накрепко это запомнили.       Тайбер негромко подозвал слугу. Он специально потребовал у секретаря отложить все неотложные встречи на несколько дней; ему надо было отлучиться. Кантия уже не удивлялась его отъездам и всё реже пыталась уговорить его оставаться в Нибеннионе. Тайбер, в свою очередь, старался не забывать благодарить супругу за посещение всех тех чрезвычайно важных мероприятий по всей Империи, на которых ожидали видеть императорскую семью; сам он редко находил для них время. Он был занят войной.       — Срочный телепорт до Виндхельма на двоих, — коротко велел Тайбер слуге. — Подальше от Дворца Королей и от глаз Кьямунда, лучше всего — на окраинах. Обратный телепорт амулетом через рифтенский штаб Клинков.       И так и так придётся прыгать через рифтенский штаб Клинков — слишком уж далеко был Виндхельм, чтобы покрыть такое расстояние одним телепортом. Неважно. Тайбер не планировал там задерживаться и не планировал показываться на глаза ярлу Виндхельма, который, несомненно, последовал бы обычаям и устроил бы нежданному гостю подобающий Императору приём. Не то чтобы Тайбер был против, но сейчас это было ни к чему, и он не хотел тратить время понапрасну.       Слуга, поклонившись, отправился оповестить телепортаторов, чтобы те подготовили заклинание. Прихватив с собой тёплую одежду и согревающее зелье исключительно на всякий случай, Тайбер вышел из Башни в императорские сады и вслушался в лёгкие ветра, давно уже поселившиеся в Нибеннионе. Безмолвно спросив их, где найти Вульфхарта, он зашагал следом за порывом ветра, сорвавшим с древесных ветвей несколько листьев и приглашающе закружившим их на тропе.       Вульф, как ни странно, совершенно трезвый, нашёлся на городской стене недалеко от одной из чаш Драконьих Огней. Здесь, над городом, бесновался ветер, пришедший с Нибена и танцующий над лазурью Румара; Тайбер ничуть не удивился, отыскав тут же и Корону Бурь.       Обернувшись, Вульфхарт смерил его взглядом. Он ничуть не выглядел удивлённым, и Тайбер понял, что он знал — может, почуял через миф-эхо, или просто догадался — для чего его нашёл Император людей.       «Зурину приснился дурной сон».       — Не слишком ли теплые это ветра для тебя, Вульф? — усмехнулся Тайбер. Для него не было секретом, что Вульфхарта, как любого северянина, донимала сиродская жара; тот спасался только своими фокусами с Ту’умом.       Исмир невозмутимо пожал плечами.       — Других не подают.       Он не отлучался далеко, когда в этом не было необходимости. Обычно Вульфхарт мотался с Легионами по другим провинциям, но сейчас Империя не вела войну, и Тайбер, конечно же, отпустил бы его в Скайрим, если бы только тот попросил об этом. Но Вульфхарт никогда не просил ничего для себя.       Тени теней, говорила Плывущая-в-Грязи об аспектах богов. Легко было рассуждать о богах тем, кто не знал их людьми.       — Пойдём со мной, Корона Бурь, — сказал Тайбер, — обещаю, тебе понравится.       — Обещаешь? Не пугай меня так, старик, — хохотнул Вульфхарт, впрочем, оторвавшись от парапета, — твои обещания пострашней кое-каких проклятий.       Тайбер рассмеялся.       — Только обещания самым близким друзьям!       Не мог же он, в конце концов, остаться у Исмира в долгу.