43. У границы Ресдайна

      Двойной портал выплюнул их в месиво из светло-серого — яркого под ногами, тёмного над головой; Тайбер незамедлительно провалился одной ногой в свежий снег за краем утоптанной тропы. Благо, Вульфхарт вовремя удержал его от падения целиком. Тайбер не был особенным любителем купания в необъятных скайримских сугробах.       Выпрямившись, он выдохнул, привыкая к разительной перемене Башен, и потоптался на тропе, стряхивая налипший снег.       — Обожаю Скайрим!       Вульфхарт ухмыльнулся. Он-то не боялся застрять в сугробе — северяне с детства учились ходить по снегу особым образом, не продавливая наст, и безошибочно замечали «ямы» с легко проваливающимся снегом, что подкарауливали невезучих туристов из более тёплых уголков Тамриэля. Кажется, когда-то давно Тайбер тоже пытался изучить эту науку, но ему, выросшему в зелёных холмах Хай Рока, она давалась не так легко.       Ладно. В конце концов, это всё была вина телепортатора.       — Они там в штабе под сахаром, что ли? Виндхельм ещё вон где, за рекой, — задумчиво сказал Вульфхарт.       — Нет, это я попросил сместить телепорт, — отозвался Тайбер. — Пойдём!       До Данметского прохода было рукой подать.       Пост Легиона был выставлен выше, на самом горном перевале; Тайбер не собирался подниматься так высоко, да и успеть подняться до вершин Велотийских гор за один день без дополнительной помощи было попросту невозможно. К тому же, по ту сторону границы наверняка хватило бы и данмерских постов, и ни к чему было провоцировать Морровинд неловкими инцидентами.       — Тебе не кажется, что ты что-то забыл? — так же задумчиво спросил Вульфхарт, последовав за ним к дороге, уходящей на северо-восток. Здесь никто и не распознал бы в них Императора и Голоса Императора — они сошли с основного тракта, ведущего вдоль реки, а издали только и можно было разобрать закутанного в меховые одежды имперца и северянина рядом с ним. — Нет, конечно, я пойду с тобой и так, но всё-таки?       — Нет, мне кажется, я ничего не забыл, Вульф, — честно поразмыслив над заданным вопросом, отозвался Тайбер. Здесь, на самом севере, даже воздух обжигал глотку лютым морозом, а на Вульфхарта в его обыкновенном сиродском наряде было и вовсе холодно смотреть. — А что?       Исмир поглядел на него с неясным выражением на лице.       — Армию.       Тайбер рассмеялся. Кто о чём, а северяне всегда об одном и том же.       — Нет, Вульф, мы не идём воевать! Мы просто… — Тайбер развёл руками, не зная толком, как обозвать это занятие, — гуляем.       — Гуляем, — уточнил Вульфхарт. — У самой границы Ресдайна. Перед войной.       — Ну, да, примерно так.       На это Исмир ответил протяжным хмыканьем, но больше ничего не сказал. Тайбер двинулся вперёд по уводящей вверх дороге, поднимающейся к перевалу Данметского прохода, держась, впрочем, у края — стоило при первой удобной возможности отклониться в сторону, чтобы не встретить случайный патруль.       Ему не приходило на ум, как начать разговор, который он задумал. Он решил, что разберётся с этим по ходу дела, и поднимался по дороге, пока не вымотался бесконечным подъёмом и свистящим ледяным ветром; наконец, склон превратился в более пологий, и Тайбер свернул в нетронутый лес. Высокие древние ели, убеленные снегом, тут же скрыли их от чужих глаз и беспощадных ветров; вскоре в непривычной лесной тишине, лишённой сиродского многоголосья птиц и зверей, слышен был только скрип их шагов.       Приостановившись на минуту, Тайбер вынул из-за пазухи заготовленное зелье. С первым же щедрым глотком по венам пробежало приятное тепло, прогнавшее морозное жжение, и Тайбер с удовольствием вдохнул полной грудью — так глубоко, что от прозрачной чистоты воздуха легко закружилась голова.       Снега Скайрима носили царственную корону человечества, древнюю славу первых. В них всё было пропитано древностью; она спала в камне гор и струилась в речных водах, стальной тяжестью протекая в людскую кровь. Из всех земель Арены, где он побывал, только здесь можно было коснуться неба.       — Был ли я хорошим правителем твоей земле эти десять лет? — спросил Тайбер, осторожно ступая по снегу там, где меж елей виднелся просвет. Когда-то об этом просил его Вульфхарт — во Дворце Королей, когда ярл Кьямунд принёс Императору клятву верности. Тайбер тогда ещё…       Он ещё очень многого тогда не знал. Наверное, сейчас он выругал бы себя-прошлого на чём свет стоит за беспечные глупости, которые он тогда творил.       — Сносным, — безжалостно оценил его самоотверженные труды Исмир. Он усмехался, ни капельки не сердясь. — Сойдёт.       Тайбер тихонько засмеялся, но спорить не стал. Оценка была довольно справедливой.       — Ты хотел бы вернуться сюда, в Скайрим? Имею в виду — жить здесь.       — Э-э, — осторожно сказал Вульфхарт. Тайбер оглянулся на него. Судя по виду Исмира, тот ничего не понимал. — Тебе что, в штабе тоже сахара сыпанули?       — А что? — Тайбер пожал плечами. — Ты мог бы править Скайримом. Или не править, — как пожелаешь. Эта земля — твой дом, она примет тебя любым.       — Да, но… — не договорив, Вульфхарт встряхнул своей косматой гривой. — Я не занимаюсь вот этим вот — «жить», ни в Скайриме, ни где-либо ещё. Ты и сам прекрасно знаешь.       — За три тысячи лет, — сказал Тайбер, впрочем, без тени упрёка, — можно было бы и привыкнуть снова.       Это был самый дурацкий разговор, который ему только доводилось вести. Он никак не мог придумать подходящих слов. Да и дело было совсем не в словах, дело было в том, что три тысячи лет Исмир Вульфхарт болтался между миром живых и миром мёртвых из-за Сердца Шора, а он сам, так уж вышло, был очень уж крепко связан со всем, что касалось Шора, и поэтому…       Как же неудобно было быть человеком. Когда Вульфхарт восстал из пепла богом людей, вряд ли Шор толкнул ему вдохновенную речь и потребовал легионерской присяги. Это наверняка было что-то красивое. Порыв небесного ветра, который без нужды в человеческих языках шепнул ему всё, что должен был знать новый бог, или искры пламени из недр великой горы, или ещё что-нибудь такое. Возвышенное. Священное.       Тайбер хлебнул ещё согревающего зелья. Часть его глубоко сожалела, что в качестве «согревающего» он выбрал магический эликсир, а не что-то более действенное.       — Если так и будешь ходить вокруг да около, твоя волшебная бурда закончится раньше, чем я пойму, чего ты от меня хочешь. И тогда ты так и останешься торчать здесь ледяной статуей до самого Конца Времени. Какого хрена ты выбрал манмерское воплощение? Ещё бы острые уши отрастил.       Даже на дружескую шутку не тянуло рассмеяться. Тайбер только вздохнул.       — Ты хорошо меня знаешь, Корона Бурь. Послушай, насчёт Скайрима — я не под сахаром. Если ты захочешь сюда вернуться, хоть королём, хоть бродягой, я это устрою. Слово Императора.       — Ты дал мне второе слово за сегодня, потому что первое уже оказалось брехнёй? — обыденно спросил Вульфхарт. Вопреки собственным заверениям, он прекрасно всё понимал. — Угомонись. Если хочешь, я скажу тебе то же самое, что сказал Рину. Просто не думал, что тебе будет нужно это выслушивать.       — Три тысячи лет назад бог, который не знает поражений, не смог одержать победу, — сказал Тайбер. Он видел, как замер Вульфхарт при этих словах, сам точь-в-точь ледяная статуя, и не мог уговорить себя посмотреть ему в глаза. — Почему ты не боишься, что это случится снова?       Он повернулся. Тянуть дальше было уже никак.       — Я боюсь этого всерьёз, — продолжил Тайбер, наконец встретив взгляд Исмира без утайки. — И, я думаю, у меня достаточно причин для опасений. Если Шор знал о том, что человечество — и ты сам — можете исчезнуть в процессе его великой войны, и не имел ничего против, то он кусок дерьма, Вульф. Я не собираюсь причислять себя к такому богу, с Путями Хождения или без них. Вот что: я не собираюсь мириться ни с чем подобным. Сердце Шора? Оно лежало под Красной горой три тысячи лет и полежит ещё. Я не готов обменять тебя и весь род Людей на одного мёртвого бога.       — Тайбер. — Ветер крепко встряхнул его, кажется, пробравшись своим ледяным дыханием даже за магическую преграду эликсира. — Уймись, чокнутый ты богохульник. Ты сам не знаешь, о чём говоришь.       — Да? Тогда объясни мне.       Он ещё ощущал ладонь предгрозового холода, замершую у его груди, но острые перья бури так и не напомнили о себе. Вульфхарт молчал; здешний мороз уже высеребрил его бороду и воинские косицы, хотя он и сейчас не замечал его.       — Они не смогли рассказать тебе этого, — наконец сказал он, глядя в сторону. Ему пришлось говорить тише, почти шёпотом, и всё равно его Голос взрыл лежащий на земле снег, подняв в воздух белую пыль поземки. — Никто из них не был там, поэтому Красный Алмаз может только угадывать. Ха.       Тайбер кивнул. Исмир догадался обо всём верно.       Он ощущал отголоски гнева Короны Бурь, но этот гнев не был направлен на него. Когда он задумывался об этом всерьёз, это казалось даже странным; попробуй он высказать нечто подобное о Шоре пару лет назад, грозовой ветер бы тут же извалял его в снегу. В лучшем случае.       — Но ты мог бы увидеть. — Вульфхарт снова взглянул на него. Сила вырвавшегося Голоса, пусть даже не оформленная в клинок, толкнула Тайбера в грудь, как внезапный порыв ветра. — Если бы хотел.       Мог бы увидеть?..       (ему ещё хватит сил на одно воплощение, всего на один раз, ему всего-то нужно подняться на ноги и добрести до Залов Сердца, не потеряв всю оставшуюся у него кровь, это же совсем несложно, тут не осталось никого, кроме мертвецов)       В горле горчил несуществующий пепел и гнев, бессильный и сухой, как алые пески великой горы. Тайбер выдохнул отчаяние, сковавшее всё тело, и заставил себя разжать крепко стиснутую ладонь. Осколки раздавленного флакона посыпались в снег.       — Я даже не пытался заглянуть в нашу память, а она уже оставила меня без согревающего зелья, — сказал Тайбер, залечивая порезы от стекла лёгким целительным.       Это была сущая ерунда, случайно донёсшийся до него отголосок древней боли. Погрузившись в миф-эхо, хранящее воспоминания Короны Бурь о битве под Красной горой, он не очнулся бы прежним; он бы сошёл с ума от жажды войны, он не сумел бы остановить себя вовремя — он вернулся бы в Нибеннион и отдал Рубиновым Легионам приказ выступать к морровиндским границам. И вся его осторожность была бы напрасной.       Он не мог позволить себе этого сейчас.       — И потому, что ты боишься увидеть правду, ты порешь о ней всякую чушь, — безжалостно ответил Вульфхарт. — Я умер за эту правду, Тайбер. Если ты хочешь её увидеть — тебе придётся разделить мою смерть.       — Не слишком ли много смертей ты просишь у одного смертного? — Тайбер, спрятав руки в карманы, бездумно двинулся вслед за поземкой. Ему не хотелось стоять на месте, зная, что скоро действие согревающего эликсира развеется. — Я не хотел, чтобы ты умирал там — за что ты требуешь от меня такой платы? Я не хотел бы, чтобы ты вообще умирал, Вульф. Это всё придумал твой ненаглядный Шор.       В спину его толкнуло негромкое фырканье.       — Ну, может, я путаю вас иногда, — без тени обиды согласился Исмир, без труда нагоняя его. — Может, довольно часто. Ха. Но ты ведь знаешь, какой он — вас порой не отличить.       — Шор? — уточнил Тайбер.       — Ну да.       — Он тоже давал тебе обещания, которые оказывались брехнёй в ближайшие полчаса?       Вульфхарт не сдержал смешка. Поземка у ног Тайбера закружилась в причудливых крохотных вихрях, потанцевавших немного и затем рассыпавшихся вновь.       — Нет, этого он проделать не успел. Ну, я и не встречал его никогда в смертных воплощениях, кроме твоего. Шор — это… — северянин, помедлив, пожал плечами. — Шор — это Шор.       Да, без славной кровавой жертвы день явно нельзя считать удачным. Тайбер вздохнул. Ему хотелось одновременно закричать, как по-идиотски выглядит вся эта шеорова затея, и охмелеть от не знающей милосердия Любви. Приходилось привыкать к противоречиям внутри самого себя. Это было проще, чем объять красоту воющих колёс Виндаселя, но не сейчас, когда на кону стояло так много.       «Так много»? На кону стояло вообще всё. Тайбер наступил на горло той части себя, которая могла бы признать существование мира без Человека, и отказался верить в то, что самое чёрное будущее никогда не наступит.       — Мне нужна твоя помощь, Вульф. Я знаю много песен о тебе и о сражении под Красной горой, и я выслушал всё, что могли рассказать о нём Императоры людей. Но этого мало. Мне нужно увидеть Альмсиви твоими глазами и понять, как они смогли выдворить из своей страны бога, который не знает поражений. Но если я загляну в нашу память, я не удержусь. Мне и сейчас это даётся не слишком легко. Припоминаешь Хаммерфелл? Война была кровавой, но не настолько кровавой, как если бы ты сцепился с Хундингом… и тогда мы рисковали потерять только одну провинцию и пару сумасшедших богов — уж прости, но иначе вас не назовёшь. Сейчас мы рискуем всем. Понимаешь?       Вульфхарт качнул головой.       — Ты не можешь глядеть на Шора только с одной стороны. — В его Голосе таилась непривычная мягкость, от которой снежная пыль прильнула ближе к ногам Тайбера — не то в тоске, не то в попытке отыскать утраченное давным-давно. — Если ты хочешь увидеть всю правду, тебе придётся вскрыть ей брюхо и по локоть влезть в потроха.       Зурин не простил бы ему, но…       Тайбер заставил себя попытаться забыть о том, что когда-то он сам стал частью истины мира, безупречной подлинности, обнажившей всякую ложь. Он познал тайну Владычества. Он умел проделывать и такое.       — Плевать на «всю правду», Вульф. Мне нужна та часть правды, которая позволит мне обезопасить будущее Людей. Я хочу того же, чего и ты, но с меньшим количеством кровавых жертв, поэтому я и не могу позволить себе затеряться в эхе.       Трибунал не даст им никакой форы. Тайбер не сомневался, что память Шора ещё нагонит его в Морровинде, но к этому моменту он должен быть готов.       Задумчивый выдох Исмира прогнал льнущую к ногам позёмку прочь, взрыв снег неглубокими бороздами. Тайбер сотворил заклинание тепла. Действие выпитых глотков эликсира заканчивалось, и он начинал ощутимо мёрзнуть: у Виндхельма царствовала ранняя весна, и если в Сироде она грозила вскорости рухнуть на джунгли сезоном дождей, то здесь лютые зимние холода едва-едва начинали ослаблять свою хватку.       — Об этом не слагали песен не только потому, что из свидетелей выжил всего один, да и тот слепой, — наконец произнёс Вульфхарт. — Ты стоишь рядом с богом, который сошёл с ума настолько, что согнал уцелевших своих людей на бойню. Не могу даже вспомнить, чтобы я скорбел об их гибели. Всё это… не значило так уж много, когда прямо под нами билось Сердце, до которого я не мог дотянуться. В конце концов, разве можно переполнить чертоги Совнгарда? VAAZ!       Горы, вспоротые Ту’умом, загудели от боли.       Тайбер судорожно вдохнул раз, потом другой, потом вроде отпустило. Громовые отголоски Крика затихли, и он почувствовал в горном ветре запахи, которых никогда прежде не чувствовал в реальной жизни. Это были дикие ароматы чужих берегов. Горный склон перед ними больше не вздымался к перевалу Данметского прохода — снежные вершины остались позади, и проторенной дороги нигде не было видно. Поросшая низкими жёсткими травами земля предгорий уводила вниз, к заливу Внутреннего моря.       Да, это больше походило на силу Короны Бурь, о которой слагали песни древние скальды. Вульфхарт даже не выглядел так, словно Крик, сложивший и проткнувший пространство, как бумажный лист, потребовал от него особенных стараний.       — Нам не обрадуются по эту сторону границы, Вульф, — тихо сказал Тайбер, не поддавшись изумлению. Он не сомневался, что Альмсиви почуют их здесь; Трибунал наверняка хорошо запомнил, как звучит Голос их давнего недруга.       — Когда они сюда доберутся, нас уже тут не будет. — Вульфхарт опустился на землю и прижал к ней ладони, не обращая внимания на острые мелкие камни. — Присядь. Послушай его по-настоящему, а не во снах.       Это было как раз то, чего он не хотел делать, но слова застряли у Тайбера в глотке раньше, чем он сумел выговорить свой отказ.       Ветер пах горечью, от которой сводило сердце. Он помнил эти земли, ни разу здесь не бывав.       Тайбер послушался; сел рядом, скрестив ноги. Так близко к средоточию силы — ему казалось, нет и нужды зарываться ладонями в тёплый песок пустошей, незримый барабанный бой пронизывал всё вокруг. Он был слышен в дрожании тонких травинок и неподвижности скал, он танцевал в воде и пепельном ветре. В каждом из живых.       — В нём нет тоски, — вдруг прошептал Тайбер, сам не различив, когда это осознание сложилось в слова. — Ни тоски, ни боли.       — Это выдумки людей, — ответил ему Исмир Вульфхарт. Он казался сейчас древним, как сама земля. Тайбер привалился плечом к его плечу, чтобы почувствовать, что всё ещё говорит с чем-то в образе человека.       Кто из них этого захотел? Едва ли он мог различить.       Вульфхарт вздохнул.       — Прости. Это… до сих пор не так-то легко. В общем, Красная гора, да? Она вон там, если постараешься, отыщешь её ветрами. Под ней лежат Залы Сердца. Там Кагренак сковал его с помощью… чего-то. Я так толком и не смог разобрать, эти двемерские штуки уж очень противоречивы, для меня это что смотреть на цвет, которого не может быть.       — Сковал? — повторил Тайбер, бессмысленно таращась вдаль. Он не мог ощущать ветра так хорошо, как Вульфхарт, и всё равно ему чудилось, что вот-вот и он тоже различит проступающую сквозь тучи вершину.       — С музыкой мира особо ничего не поделаешь, а ему надо было запитать Медную Башню. Поэтому он заставил Сердце принять нечто вроде реальной формы. Это было…       (время схлопывается из бесконечности в одно ничтожно малое мгновение; петля пространства на его горле становится всё туже и туже, настолько, что в нём уже недостаёт места богу)       Вульфхарт сгрёб мелкие камешки в кулак, бездумно выщёлкивая их по одному обратно на землю.       — Неважно. Там происходило много всего, и с Нумидиумом, и с двемерами, и с парнишкой-демипринцем, и с кем только ещё. Но итог был один, и я, в отличие от Аландро, его видел. Хортатору пришёл конец. Слепой щитоносец был ему не помощник, и его советники, которых ты знаешь как Трибунал, решили, что без упрямца-Неревара жить будет куда удобней. Он не хотел прикасаться к Сердцу, видишь ли. Хоть он и был остроухим, но у него хватало ума понять, насколько дерьмовая это идея. Поэтому ребята прикончили его, взяли то, что осталось после Кагренака, и сковали Сердце новыми чарами.       (почему так трудно дышать? почему его тело до сих пор умирает?)       Тайбер, зажмурившись, прижал пальцы к закрытым векам.       Он наконец догадался.       — Ты дух от духа Сердца Мира, — произнёс он, не глядя на Исмира. — И они оборвали твою связь с ним.       Вульфхарт усмехнулся совсем не весёлым смешком.       — Они бы очень этого хотели. Но нет. Это не так-то просто сделать, у Любви Шора свои правила в Мундусе, и у Исмира, сотворённого из неё, тоже. Но они нарушили связь между мной и Сердцем достаточно, чтобы я больше не мог черпать из него силу, — а Трибунал получил возможность выхлебать её столько, сколько сумел вместить. Они опечатали залы Сердца. Мне оставалось только выбираться из этих двемерских подземелий, но когда я наконец добрёл до поверхности, то увидел перед собой уже не смертных эльфов.       Он выщелкнул последний камешек на склон, и тот, поскакав вниз, затерялся в низкой траве.       — Мне стоило бы уйти в Совнгард и отдохнуть от всей этой кутерьмы, но я был не то чтобы сильно в порядке, понимаешь, старик? Я вернулся в Скайрим Серым Ветром, я собрал всех воинов, которые сумели выжить в битве у Красной горы, и я отправил их на смерть ещё разок.       Много ли милосердия нашлось в трёх смертных кимерах, вдруг осознавших себя богами?       Тайбер не открывал глаз. Горьким ветром с берегов залива было трудно дышать, так напоен железом он был, — до тошноты, до пепла, из серого ставшего алым.       — После этого я всё-таки ушёл в Совнгард, — сказал Вульфхарт. — Мундус не желал носить даже мой пепел на своих ветрах. Потом были акавирцы, а потом ты знаешь.       Тайбер снова прижал ладони к земле. Он открыл глаза, глядя уже не на тучи, за которыми где-то далеко скрывалась Красная гора, а на землю, раскинувшуюся перед ними.       Три тысячи лет Исмир Вульфхарт не переступал границ Ресдайна, а Сердце звало его до сих пор. Он чувствовал это с обеих сторон чар, разомкнувших связь между ними; поэтому пепельные ветра скреблись о подножие вулкана с неизбывной тоской, и поэтому музыка, пробивающаяся в эфир вопреки всем двемерским оковам, не затихала. Любви Шора не выходил срок.       Он боялся даже случайно затронуть те струны ветра, которые помнили о гневе. Неизвестно, мог ли Исмир ненавидеть на самом деле, но когда-то его ярость была способна стирать целые поселения с лица земли.       И вот теперь, три тысячи лет спустя, он таскался с человеком, который вроде как мог оказаться воплощением Шора, по всем уголкам Тамриэля. Из надежды однажды возвратиться к его Сердцу и вернуть ему свободу. Верил ли он в это в самом деле у стен далёкой крепости Хролдана?       — История — полный отстой, — наконец сказал Тайбер. Горький ветер с побережья усмехнулся в ответ и взъерошил ему волосы. — Расскажи про Альмсиви. Какими ты увидел их?       Какими они стали, коснувшись Сердца?.. Смертный не сумел бы сохранить себя прежним, свершив насилие над божественным. Может, только двемерам с их всеотрицающей ересью было это под силу, но кимеры, пришедшие им на смену, были совсем иными — со страстью, грехом и такой же живой надеждой; с чем-то, чем стократ отозвалось бы им Сердце Шора.       Вульфхарт опёрся на руки и запрокинул голову, подставив лицо темнеющему небу.       — Они слишком поздно поняли загвоздку, — помолчав, сказал он. — Они наглотались сырой Любви и обрели могущество богов или чего-то навроде богов, но они лишились свободы смертных. Может быть, если бы они смогли отказаться от силы Сердца, они могли бы обрести её снова… может быть… но на это они не пойдут. Ни один из них.       — Почему ты так уверен? — спросил Тайбер. Не то чтобы он сомневался — эти слова звучали крайне разумно — но ему было интересно, отчего Вульфхарт сам говорил об этом без тени сомнения.       — Потому что я чувствую Сердце, дурень, — беззлобно отозвался Исмир. — И, может быть, самую малость — тех, кто делит его божественный огонь.       Он произнёс последние слова на древнем Языке — Revak-Su’um; Довазул опалил горный склон жаром невидимых искр. Тайбер вслушался в их дотлевающее тепло. Он понимал, что истинное значение уходит куда глубже «божественной силы» — это был и дух, и пламя, и могущество, и истина, которая называлась «Шор». Исмир называл её священной исключительно потому, что для него она была, возможно, величайшей или единственной из святынь.       Казалось, Вульфхарт уже сказал всё, что хотел, но тот вдруг заговорил снова:       — Они приходят к Сердцу каждый год.       Тайбер бросил на него короткий взгляд, не скрывая лёгкого удивления.       — Между ними и Сердцем нет истинной связи, — продолжил Вульф, ощутив его безмолвный вопрос. — Они сковали его ересью двемеров и пьют его кровь, как голодные пиявки, но, сколько бы они ни пытались, им не выпить его целиком. Они забирают, сколько могут вместить, и уходят, а когда божественность иссякает, возвращаются забрать ещё. Я чувствую это всякий раз.       — О-о, — медленно протянул Тайбер.       Это всё меняло.       Он не хотел даже случайно заглядывать в миф-эхо, чтобы не испытывать ничего похожего на услышанное. Даже если в этом не было настоящей боли, вероятно, для Вульфхарта ежегодное возвращение Трибунала к Сердцу было всё равно что пытка водяными каплями на протяжении веков. Но дело было совсем не в этом; если Альмсиви в самом деле необходимо было так часто возвращаться к Сердцу Шора, чтобы продлить свою божественность…       Тайбер поднялся с земли, чтобы сделать пару шагов туда-обратно. Ноги уже начинали затекать.       — Насколько реально удержать их от Залов Сердца? Был бы тебе Трибунал по плечу сейчас?       Вульфхарт не торопился с ответом. Он глубоко вдохнул и выдохнул холодный горный воздух, не обращая внимания на мелко задрожавшие камешки вокруг.       — Дело не только в могуществе Сердца, — сказал он. — Их народ верил в них все эти века. Они точно так же заключали договоры с дэйдра, они точно так же путешествовали по Пустоте, а тот сумасшедший любитель двемеров успел отгрохать себе целый Заводной Город. Армии фабрикантов и оружия из матемагической ереси во плоти — сможет Зурин защитить от них наши легионы? Речь идёт не о трёх божках, Тайбер… стоит им почуять голод уходящей божественности, как они обезумеют точно так же, как когда-то я сам. И я ещё справился не так уж плохо, хотя, возможно, Тсун отчасти приложил к этому свою секиру.       Похоже, в Зал Славы не пускали по блату даже богов. Тайбер призадумался, глядя на уводящий вниз склон; жаль, что здесь, в предгорьях, ещё было не увидать морровиндских чудес. Он не отказался бы поглядеть на грибы размером с дом или на диковинных зверей, которые не водились больше ни в каких землях.       — Ты увиливаешь от ответа, Корона Бурь.       — В этот раз я не могу сделать за тебя всю работу, старик, — серьёзно отозвался Вульфхарт. — Пока ещё — не могу. Тебе придётся что-то придумать, чтобы разделить Альмсиви и убрать с дороги сюрпризы вроде бомбардировки двем-отрицанием прямиком с часовых башен.       Придумать!.. легко сказать. Не каждый день ему приходилось «придумывать», как выиграть войну против богов, правивших своей страной три тысячи лет. Не оттого ли Трибунал и не мешал ему вторгаться в другие провинции, что боги Морровинда были так уверены в своём могуществе? Но что тогда делать с посланием, оставленным в Проповедях лордом Вехком?..       Ветер неуловимо переменился, тревожно мазнул по плечу, точно предупреждая о чём-то. Вульфхарт, гулко вздохнув, поднялся на ноги и отряхнулся от налипшего на одежду сухого песка. Пора было уходить.       Тайбер взглянул снова туда, где должна была прятаться за тучами далёкая вершина вулкана, и тоска напомнила о себе раскалённой иглой под рёбрами. Хотелось проскрестись сквозь всю толщу земли, ломая кости и калеча плоть, только чтобы прикоснуться к живой музыке, запертой под Красной горой — не человеком, так ветром; не ветром, так хоть давно остывшим пеплом в его дыхании…       Обернувшись, он кивнул молча ожидавшему его Вульфхарту. Всё же им пока ещё не стоило задерживаться по эту сторону границы.