45. Под дикими яблонями

      В отчаянной затее Алена был резон. Он рисковал навлечь на себя недовольство грандмастера, но знал, что Ренальд не прислушается к словам бретона, по его мнению, чрезмерно полагающегося на легенды своих родных земель. Цаэски, при всей своей мудрости, всё же был… старой закалки. Слишком старой для чего-то нового, иногда казалось Тайберу, и, видимо, не только ему.       Под современным Морнхолдом лежал давно упокоенный город — руины Старого Морнхолда, наследие давнего вторжения Мерунеса Дагона. А под ним простирались шахты эбонита и адамантия, целая сеть штолен и пещер настолько древних, что многие из них осыпались уже давно, а в некоторых поселились гоблины и прорыли свои крысиные ходы до забытых гробниц и никому не ведомых мест. Симмах, бывший рудокоп, хорошо знал морнхолдские штольни. Ален увидел в этом возможность, которую не мог упустить.       — Судя по этим картам, те подземелья не так уж легко пройти, — задумчиво заметил Тайбер. На рукописных картах Алена, что он просмотрел раньше, то и дело встречались пометки, обозначавшие поселения гоблинов и старые убежища, принадлежавшие не то бандитам, не то кому похуже. — Разве Симмах воин?       Ален улыбнулся своей исключительно бретонской полуулыбкой. Ренальд всё ещё не содрал с него кожу за его самоуправство, хотя Тайбер не без оснований подозревал, что от тяжёлого разговора и дальнейшего внимательного наблюдения приказ Императора его не защитил.       — Он знает, как держать меч в руках, сир, но пройдут годы, прежде чем он будет хорошо им владеть. Надёжней было научить его варить эликсир невидимости. В Морнхолде, хвала Восьмерым, ингредиентов для такого зелья хватает с избытком.       Тайбер усмехнулся. Должно быть, Ален и сам не так уж часто брался за меч; невольно он скользнул взглядом по перевязи Клинка и даже слегка удивился, заметив на церемониальной катане чары. Орденское оружие редко зачаровывали — это не было запрещено, скорее, не было принято; да и магия, вплетённая в сталь, была необычной.       — Не ожидал, что бретонский воин захочет видеть на своём клинке морозные чары, — Тайбер кивнул на ножны, висящие на поясе Алена. Любопытство взяло верх. — Обычно их предпочитают норды, если, конечно, снисходят до боевых зачарований.       В этот раз Ален улыбнулся немного искренней.       — Это дружеский подарок, сир. От другого рыцаря-Клинка. Я учил его владеть катаной — он был из нордских берсерков и не доверял ничему, кроме своей секиры. С орденским оружием он в итоге справился, а вот магия не давалась ему совсем… перед отъездом из Сирода я подарил ему щит с чарами отражения, а он в ответ обменял мою катану на свой Северный ветер.       — Вы обменялись мечами? — переспросил Тайбер. Он знал этот обряд, хотя толком не мог вспомнить, от кого и когда о нём услышал.       — Он сказал, на его родине так принято среди хороших друзей, — беспечно ответил Ален. — Это добрый меч, сир, и добрые чары. Они служат вам не хуже моего старого клинка.       Тайбер хмыкнул.       — В этом я нисколько не сомневаюсь, — пробормотал он. Для Ордена Клинков воинское братание через обмен оружием казалось удивительно подходящим, хотя Ренальд, несомненно, устроил бы рыцарям строгий выговор за подобное обращение с церемониальными мечами. Акавирец до сих пор носил свою катану Драконьего стража, сохранив её даже после многих лет странствий под чужими именами. Даже сейчас, под знаменем нового Императора, в одном этом клинке был его долг и его вина.       Сочтя своё любопытство удовлетворённым, Тайбер отвернулся к дороге, уходящей на юг. Небо было чистым, и если бы не горы, может, он даже с порога Храма Повелителя Облаков сумел бы разглядеть над джунглями шпиль Башни Белого Золота. На земле Сирода он чувствовал её отовсюду: сердце этой Башни он носил на своей груди. Или пустоту, которую прятал в себе Красный Алмаз.       Он вытащил из кармана сложенный вдвое листок. Страница была старой и оттого хрупкой, да к тому же и варварски вырванной из книги. Поперёк выцветших данмерских рун был нарисован перевёрнутый треугольник с крестообразным мечом из двух линий, пронзившим его от основания до вершины внизу; рядом была написана дата — что должна была наступить спустя неделю — и слова на тамриэлике «искренне ваш» вместо подписи. Написаны они были обыкновенными чернилами вопреки всем мистическим учениям; пора было вступать в цивилизованное будущее, где не придётся заверять кровью послания демонам и богам.       Запечатывать листок в конверт не было никакого смысла. Ален и так бы его вскрыл.       Приняв из его рук сложенную страницу, Клинок развернул её и внимательно рассмотрел с двух сторон. Когда Ален снова поднял на него глаза, в них читалось медленное осознание собственного приговора и слабая надежда на то, что он всё-таки ошибся в своей догадке.       — Сир?..       — Доставь это лорду Вехку до даты, указанной в письме, — беспечно сказал Тайбер. — И имей в виду: никто больше не должен об этом знать. В особенности другие Клинки и мои воплощения.       — Сир, — Ален не сразу нашёлся со словами. Он всё глядел на изуродованную Тринадцатую Проповедь в своих руках. — Мой Император… ваша воля — закон, и всё же… я клялся защищать вас, сир, а этим посланием вы просите не только о моей смерти.       Тайбер хмыкнул. У него были не столь мрачные ожидания от безрассудной выходки, которую он собирался провернуть.       — Может быть, а может, и нет, — сказал он, щурясь под жарким сиродским солнцем. — Постарайся не попасться Ординаторам, Ален, и сам увидишь — мы с тобой ещё успеем отпраздновать Единый Тамриэль.

***

      Над побережьем Меневии тоже стояли солнечные дни; солёный бриз с Илиака омывал высокие утёсы, прогоняя прочь дневную жару. В зелёных просторах у морского берега купались в тепле виноградники, а чуть выше, в холмах, пастухи выгоняли на пастбища свои стада. В землях вроде этой не было места богатым полям — здесь каменные гребни Ротгара скатывались к самому морю, только у побережья переходя в привычные Хай Року холмы. Тайбер мог представить их как живые.       На запад от Меневии вдоль по берегу залива лежал Алькаир. Так близко — рукой подать.       Был ли это всё ещё его дом?.. Мысль об Алькаире пробуждала в памяти нечто похожее на любовь к родному дому; но, с другой стороны, разве то, что он чувствовал в снежных горах у Виндхельма, было иным? Или единство с песками Хаммерфелла и ситиситской первобытностью Топи?.. Джунгли, в конце концов, которым он был королём — разве они уступили бы Алькаиру? Откуда он вообще был родом теперь, и имело ли это значение, если однажды весь Тамриэль станет Единым под его флагом?       Из имперского триумвирата один только Вульфхарт упрямо цеплялся за своё родство с Севером. Тайбер, оставаясь бретоном по крови, уже не мог назвать Хай Рок домом, не вспоминая об иных краях; может быть, в Едином Тамриэле вовсе не будет ни бретонов, ни нибенейцев. Кому какое дело до крови и формы ушей, если каждый будет нести в себе одну и ту же Империю?       Если, конечно, будет ещё Империя.       От усталости, совершенно обыкновенной после портала через всю провинцию, на ум приходили дурные мысли. Тайбер встряхнулся лёгким бодрящим заклинанием и неторопливо двинулся вдоль утёса, держась в тени диких яблонь — те уже отцвели, и теперь на их ветвях зрели ещё зелёные и страшно кислые яблоки. Когда он часто использовал порталы, джетлаг не так сильно давал о себе знать, а после нескольких лет в Сироде с редкими телепортациями — вот, пожалуйста.       Он сел под одной из яблонь и поглядел на Башню, возвышающуюся на острове впереди. Не слишком хотелось к ней возвращаться, но надо было подыскать такое место, которое легко было указать в послании лорду Вивеку и к которому не приблизились бы вульфхартовы ветра. Узнай старина Вульф, что задумал его друг, ему бы это не понравилось, настолько не понравилось, что Тайбер не мог и предсказать, чем бы это обернулось, да и Зурин бы обрадовался не слишком.       Странно это было — скрываться от них. Как будто он пытался утаить что-то от себя самого; Тайбер не усматривал в этом ничего, достойного порицания, и всё же это походило на неловкую нелепицу. Но ни Вульфхарт, ни Зурин не коснулись тайны Владычества — всего двое во всём мире сумели добраться до неё, и потому и разговор, и встреча касались только двоих.       Как найдёт его лорд Вивек среди утёсов на диком меневийском берегу, Тайбера не слишком заботило. Раз уж тот в самом деле бог, то справится как-нибудь.       Он просидел под яблоней минут двадцать, глядя на чаек, мечущихся от Меневии до Балфиеры и обратно, и размышляя то об оставленных в городе телохранителях, то об Алене с его Северным ветром, то о Симмахе. Не получалось думать об Империи вне контекста людей. Даже о Балфиере не получалось. Даже о Морровинде. Основы мира, который он пытался перекроить, удерживали смертные; он сражался со смертными, он вёл войны со смертными. Как было вести войну с богами? Встань против него Вульфхарт, если бы подобное и случилось в каком-то безумном шеогоратовом сне — как бы мог Тайбер победить в таком бою?       Нет, войны с богами надо было вести как-то иначе. Шор наверняка об этом знал.       А если знал, отстранённо подумал Тайбер, то отчего позволил вырвать себе сердце? Отчего обрёк своего воина-защитника на существование, в котором Исмир Вульфхарт позабыл даже о том, как ведут свою жизнь живые? Это не походило ни на мудрость, ни на любовь.       Почти невесомый шорох трав отвлёк его. Тайбер оглянулся и, отыскав взглядом идущего, поднялся ему навстречу.       Лорд Вивек, худощавый, босой и почти не одетый, легко и тихо ступал по земле. Низкие травы стелились ему под ноги, как шёлк; мелкие камешки утёсных троп уступали ему дорогу. Солнце Хай Рока мягким золотом красило правую половину его тела, укрывая левую сизо-пепельной тенью, и светло искрилось в его глазах. Возможно, всего пара эльфов во всём Тамриэле теперь могли похвалиться такими глазами — светлыми, яркими и золотыми, непохожими даже на альтмерский чистокровный янтарь.       Из одежды на нём была только набедренная повязка и лёгкая накидка, закрывающая его плечи от летнего солнца. Накидку скреплял обыкновенный кожаный шнурок, словно бы принадлежавший пастуху, а не богу; тем разительней сверкали на его руках богатые браслеты из золота и двемерита. На поясе у него висел изогнутый меч, какие ковали давным-давно в кимерских землях и ещё в Обливионе.       — И древние смеют лгать, что на бретонских землях выродилась романтика, — сказал на чистейшем бретике Вехк, подойдя ближе. Он улыбался. — Поэзия — возможно, но романтика?.. никогда.       Тайбер подавил зародившийся в горле смех и протянул ему руку. Высокородные эльфы приветствовали друг друга поклонами, но они стояли на земле людей, которой Тайбер был Императором, а лорд Вивек — гостем.       — Вся хорошая поэзия была написана до нас, — усмехнулся Тайбер. — Рад встрече, лорд Вивек.       Золотые пальцы сомкнулись на его предплечье. Он не ощутил магии — только огонь, полыхнувший в крови (оттого в его глотке так сухо — он потерял так много крови, что скоро от неё останется только пепел); как во всяком огне, в нём не было угрозы и предостережений, одна только живая сила.       (когда падёт эта армия, за мной придёт следующая, и если мне потребуется привести весь род людской к этой проклятой горе, я сделаю и это)       Бескрайняя. Неисчислимая.       — Когда языки тех, кто придумал её, ещё не оставили нас рисовать пылью их мёртвые слова, — согласился Вехк, — но ты любишь пыль истовей самого яростного любовника, Император, и оттого мне странно, что ты не сочиняешь стихов.       Он опустил руку, и огонь, сияющий внутри, ушёл вместе с прикосновением. Тайбер поймал себя на желании не размыкать пальцев — ему, пившему кровь Хист и носившему Камень Королей, хотелось окунуться в этот огонь, как в море, и никогда не покидать его. Это была его сила, его по праву. Её вырвали из его груди на вон том острове.       На мгновение ему очень, очень захотелось позвать северный ветер сюда.       Лорд Вивек глядел на него золотыми кимерскими глазами, улыбался и ждал.       Этот эльф, сказал Тайбер себе, мужчина или женщина, бог или нет, однажды взглянул на первозданную истину мира и вскрыл ей горло. В нём не было ни сомнений, ни сожалений. Ступай осторожно.       И ни на мгновение не забывай о том, что его клинок сейчас целит в твою собственную глотку, как твой клинок целит в его.       — Должно быть, это были одинокие три тысячи лет, — сказал Тайбер. Он говорил как никогда искренне. Разделить тайну ЧИМ нельзя было ни с кем, и до последних лет не было никого на земле смертных, кто мог бы по-настоящему понять Воина-Поэта. Он намеренно не упоминал о Морровинде, Империи и Едином Тамриэле; он не хотел вести разговор о неизбежной войне, пока у него были вопросы поважнее.       — Наши тайны — мертвецы, которых мы носим под языком, — ответил лорд Вивек, чуть разведя руки в стороны. Его ладони вдруг показались сплошь чёрными, словно солнце Хай Рока отторгло их; Тайбер понимал, что это значит. Лорд Вивек, образ Мефалы, был господином Мораг Тонг. Это его Чёрные Руки когда-то вскрыли горло Императору людей. — Даже те, кто спит под Чешуйчатым Покрывалом, опасаются их трупного яда. Мы несём друг другу дары неистовые и печальные, славный Император, так отчего ты не нальёшь мне вина?       — У меня нет с собой вина, — сказал Тайбер, — но ты можешь нарвать себе яблок. Правда, они ещё не созрели.       Лорд Вехк рассмеялся.       — Так-то на землях Бретонии теперь встречают гостей! Что же, у тебя не найдётся для меня и спелого граната?       Теперь уже над нехитрой колкостью рассмеялся сам Тайбер.       — У тебя уже была одна свадьба, владыка-демон, и у меня была одна. Я поклялся трём богиням, что буду чтить свой свадебный обет. Разозлишь хотя бы одну — не оберёшься проблем, а если разозлятся все три? Нет уж, лорд Вивек, поди в Обливион со своими гранатами.       Он жестом пригласил гостя пройтись. Они неспешно двинулись вперёд по тропе, едва угадываемой в травах, следуя за неровной линией утёсов.       — Ты предпочёл место поражения месту победы, — заметил лорд Вивек, мягко ступая рядом с ним, — начало смерти — началу жизни. Ты мог бы укрыться от ветров у жено-холмов Сирода или сложить их в ножны, как подобает воину, не вступившему в бой.       Санкр Тор?.. Тайбер хмыкнул, не соглашаясь и не отрицая. Земле Санкр Тора он когда-то предъявил своё право Вора и Императора; он мог бы повелеть ей скрыть их встречу от чужих глаз. Даже от ветров Вульфхарта. Но, должно быть, лорд Вехк плохо знал Исмира, если полагал, что тот послушается приказа Императора.       Он написал своё приглашение на странице Тринадцатой Проповеди, воспользовавшись словами самого Воина-Поэта: треугольником с мечом, «пронзающим сердце Точки Отсчёта». Вивек сочинил свои Уроки для Хортатора, оттого мистики называли Точкой Отсчёта Красную гору, хранящую Сердце Лорхана. Такой она была для старого Ресдайна. Для всего мира за его пределами точка отсчёта была иной. Она лежала на острове Балфиера.       Тайбер не хотел встречать эльфийского бога там, чтобы не привлекать внимания Диренни. Остров был слишком мал, чтобы скрыться на его земле от чужих взглядов; на утёсах Меневии, напротив, хватало необжитых мест. Кому какое дело, что творилось случайным летним днём под дикими яблонями?..       — Это место любви, — ответил Тайбер. — Здесь творилось первое жертвоприношение. У Санкр Тора он только повторил фокус, так какая разница? К тому же, я люблю здешние берега.       — Ты любишь каждый из берегов, — заметил лорд Вивек, — и потому же берегись сам: что останется у тебя, когда они обратятся в пыль? Мне больно говорить тебе эти слова. AE ALTADOON GHARTOK PADHOME. Ты знаешь, Хьялти, как знаю и я, какая награда ждёт величайшую жертву в конце концов: пыль мира, мёртвого уже навсегда вместе со значениями самих этих слов; барабаны, затихающие в пустоте.       Тайбер моргнул, услышав названное имя. Когда он пытался сосредоточиться на нём, всё вокруг застилало пёстрое мельтешение мотыльков; ему пришлось пробовать раз за разом, повторяя ускользающие слоги в уме, чтобы наконец изловчиться поймать хотя бы его отголосок там, где начинали проступать внешние очертания Лжи.       Он не мог долго удерживать её в уме даже так. Балансировать у самой грани ЧИМ было опасно.       Он бросил на собеседника короткий взгляд, и ему на мгновение показалось, что всё это время золотые глаза Вехка-и-Вехка смотрели на него, хотя он готов был поклясться, что прежде взор Воина-Поэта был обращён к зубчатому краю утёсов.       — Даже самый алый из камней и драконов не может владычествовать ничем, — сказал лорд Вивек, улыбаясь своей улыбкой владыки-демона, понимающей, мудрой и лукавой одновременно. — Твоей рукой писало не одиночество.       Тайбер помедлил пару секунд, собираясь с мыслями.       — Я никогда не был хорош в стихах, лорд Вивек. Но я грезил о новой музыке, и я Обещал, что принесу её миру.       — Чем же плоха старая? — спросил его морровиндский демон. Тайбер пожал плечами. В музыке вечного противостояния как таковой не было ничего дурного, кроме того, что из Эры в Эру, из цикла в цикл в ней ничего не менялось.       — Тем, что она стара. Она всем уже давным-давно осточертела.       — Так и есть, — задумчиво сказал Вивек, точно отвечая не собеседнику, а сам себе, — так и есть.       Он подошёл к самому краю утёса, не замечая, что мелкие камни дрогнули под его ногами и посыпались вниз. Воздух не сумел заставить его упасть или хотя бы пошатнуться, потеряв опору; эльфийский лорд давно переступил черту, за которой мир ещё мог указывать ему, что делать. На мгновение он показался Тайберу в своём ином облике: объятый небесным огнём и огромный, словно демон из старых сказок; многоглазое космическое насекомое, взращенное на обожании, смерти и любви того рода, что вынуждала метеориты обрушиваться на города.       Лорд Вивек взглянул на Башню под номером Ноль, тысячеокий и тысячеликий: яйцо в утробе жены нетчимена и шлюха, обслуживающая караванщиков; ученик Преумножителя Известных Движений и лукавый босой скиталец; советник эльфийского ашхана и восточный дьявол из тайных Песен; и Тайбер увидел как никогда ясно, что все обличья великого лорда заперты во всего одном и только притворяются иными, поскольку не умели и не могли уметь по-другому. Вехк попался в ловушку тайны владычества. Приняв в себя знание ЧИМ, он навсегда врезал себя в мироздание таким, каким был, и отныне никто и никогда не заставил бы его быть иначе.       Даже он сам.       Великая скорбь бога и мастера оседала солью на морских ветрах. Дышать ею было горько.       — Своё имя ты отдал каждому из живых, — произнёс лорд Вивек, — и за это они вечно будут твоими, славный Император. Но этого мало. Подлинная любовь требует усилий непознанных.       Золотые глаза насекомых востока глядели на него, ожидая.       — АМАРАНТ, — сказал Тайбер. Он в самом деле внимательно читал Проповеди. — Правда, я не в восторге от первой тайны тайн, и если вторая окажется такой же, то она мне вовсе ни к чему. Если так, то можешь оставить её себе.       — Мир погибнет, Тайбер, — ответил ему Вивек, — он будет перемолот грузом собственных костей. Скорбь любящих поволочит его выпотрошенные останки дальше, набив чучело мишурой, но и та вскоре выветрится, или — хуже — забудет собственный смысл. Отчего ты поднимаешь в небо игрушечные корабли блистающей бронзы? Они растают пылью. Для чего ты шлёшь драконокрылые цитадели в бескрайнюю пустоту? Они не отыщут в ней повода ни для прибытия, ни для возвращения. Для кого ты бережёшь свой Золотой Век, в котором не останется места рабским оковам, голоду и бессмыслице прошлого? Он сгниёт в земле, как яблоки на ветвях за твоей спиной, едва только окончится его сезон. И когда в попытке спасти всё это ты отдашь все свои имена, известные и запрещённые до сих пор, когда израсходуешь все свои трюки, хорошие и плохие, когда ты упадёшь в пыль, Последний-из-Людских-Королей, и даже пыль тебе не ответит — что ты скажешь тогда?       Он обернулся уже как эльф, скроенный из цвета гордости и цвета вины, и только то, что его ноги не касались земли, выдавало его божественность.       Тайбер не знал, что ему сказать.       Он не знал правильного ответа. Если и существовало нечто правильное в таких решениях, он не имел об этом никакого представления.       — Вот почему, — наконец прошептал он вместо этого, — Сиродил не тронул вас.       Слова Воина-Поэта вошли в пустоту под рёбрами стеклянным кинжалом Тонг. Лжец из лжецов, он хорошо знал смертоносную силу правды.       Реман Сиродил пришёл в Морровинд, хмельной и юный, бросивший войска на земли посмертия и предъявивший право на лунных мертвецов, и увидел то же самое, что видел Зурин. Он встретил лорда Вехка и чёрт знает ещё кого, и все эти создания подтвердили перед ним грядущую гибель мира. И оттого не было над Морровиндом дирижаблей и орбитальных станций, оттого на землях Трибунала ещё держали разумный скот, и оттого армии Ликозмеей Королевы так и не двинулись на запад.       В этом не было никакого смысла. Альмсиви, обречённые даром предвидения Айем, знали, что мир неисцелим. Они видели, как он умрёт. И не видели резона тратить на него силы.       — Он был слишком молод, — сказал лорд Вивек. — Молод и яростен, и похож на тебя, славный Император, как все Люди-Драконы похожи.       — Ты принёс Реманам смерть, владыка Чёрных Рук.       — Вы молили о переменах.       Сиродил никогда бы не смирился с гибелью мира; нет, никогда. Тайбер ни разу не говорил с ним, а знал это совершенно точно. Он не тронул Морровинд, он оставил свои попытки поднять имперский флаг во владениях Шора, и, едва только Реман Третий отдал свою жизнь Камню Королей, порядком потрёпанный и подзабытый за ненужностью флот оставшихся мегаломотыльков стартовал с Мундуса в свой последний полёт.       Сиродил знал, что не сможет спасти этот мир людей. Но, может быть, ему было под силу найти для них новый.       — Вы, — медленно сказал Тайбер, — вы, Триединые, играли в свою божественность тысячи лет, со своими антидэйдрическими хлыстами… с городами из шестеренок, с оргиями в Обливионе, со всей этой чушью… и никто из вас — ни один — даже не попытался?..       Ветер высушил его глаза раньше, чем там зародилась скорбь. В нём не было ничего, кроме ярости.       — Этот мир дал вам жизнь! — Тайбер прибавил к этому несколько слов на бретике, постаравшись выразить в них всё, что сейчас испытывал. Он не хотел переходить к Довазулу — это бы означало серьёзность его намерений, а он ещё держал себя в руках.       Лорд Вивек глядел на него, парящий над смертной землёй, недвижимый, как бесстрастное и бесчеловечное божество.       Тайберу хотелось прогнать его прочь. Хотелось вырвать из ножен гладий и вспороть богу эльфов брюхо, полное краденой силы, чтобы та вернулась домой и из неё вышла хоть какая-то польза. Хотелось Закричать, чтобы с пика Глотки Мира поднялась великая вьюга и забрала себе весь огонь земли.       Он взъерошил пятернёй короткие волосы, глядя куда-то мимо Адамантиновой Башни в просторы Илиака. К хренам дреморьим дикие яблони и приличные манеры. Хотелось, по северным традициям, обнести какой-нибудь кабак и нализаться вдрызг.       — Чего ты хочешь? — наконец спросил Тайбер. — Я знаю, ты ждёшь Хортатора — он нужен тебе для тайны Амаранта. Зачем тебе я? Тебе хорошо известна природа всех глупых людских королей.       Мотыльки, вспархивающие к звёздам и ни разу не дотянувшиеся до их света. Как нелепо, как по-идиотски нелепо, должно быть, выглядела их прекрасная смерть для эльфов и эльфийских богов.       — Ответь на мой вопрос, — певуче произнёс Вивек, склонив голову; он совсем не казался оскорблённым ничем из прежде сказанного, — и я отвечу на твой, славный Император.       Тайбер встретил его взгляд.       — Я принёс Обещание.       Лорд Вехк улыбался и молчал. Это была неискушённая ложь, и они оба об этом знали. Для того, кто видел подлинную суть мироздания, не было нерушимым ритуальное слово, данное при наречении Императором.       — Я бы предпочёл, — заговорил Тайбер снова, — иметь запасные варианты.       Лорд Вехк улыбался уже совсем открыто.       — Выслушай моё предложение, лорд Вивек, — наконец сказал Тайбер, исчерпав все более-менее сносные ответы, которые сумел выдумать, за долю секунды. — Сейчас мы пройдёмся вдоль этих утёсов, как хорошие знакомые, если не добрые друзья, и продолжим наш разговор, словно ты не бросил мне в лицо оскорбление о смерти мира, а я в ответ не назвал тебя так, как я тебя назвал. А когда я упаду в пыль, возвращайся ко мне, и я дам ответ на твой вопрос.       Тысячеликое насекомое пепельного востока прислушалось, склонило голову и ступило на тропу рядом с ним человеческими ногами.       — А пока — вот ещё что, — вдруг вспомнил Тайбер. Если сейчас был неподходящий момент для этого, то более подходящего могло и не подвернуться. — Я строю Империю Единого Тамриэля, и в ней будет, как я думаю, довольно круто. Может, хочешь вступить?       Лорд Вивек, золотоокий и почти всемогущий, поглядел на него с непереводимым божественным выражением на лице и рассмеялся.       — Я думаю, мы станем добрыми друзьями один другому, славный Император, — проговорил он, смеясь, — или, во всяком случае, добрыми убийцами.       Тайбер пожал плечами.       — Спросить-то можно, — сказал он и повёл гостя дальше по утёсной тропе.