46. Открытие невидимого

      Эльфийку, сидевшую в пустой каменной камере, звали Ия.       Это имя дал ей Зурин после того, как Клинки отчаялись разузнать то, что дали ей при рождении; он выбрал случайную литеру из дэйдрика и назвал её, потому что её надо было как-то называть. Ия годилась ему в прапрабабки — если кто-то в Морровинде ещё и помнил её под прошлым именем, на поиски ушло бы неоправданно много времени и сил.       Её волосы были сплошь седыми, истончившимися от скудной пищи; её тело покрывали шрамы от ожогов там, где были раньше ритуальные татуировки. Она была привычна к жажде и голоду; хотя Клинки исправно приносили ей и питьё, и еду, ела она мало и неразборчиво. Ия не могла читать и не ответила даже на литеру алфавита, ставшую её новым именем — только вздрогнула, опустив голову, словно Зурин проклял её заклинанием, которого сам не понимал. И сам он, и Клинки сходились во мнении, что прежде эта женщина была из эшлендеров, возможно, из пепельных шаманок или их учениц. Узнать её бывшее племя при сведённых татуировках было невозможно.       Её камеру, одну из служебных комнат Мзулфта, надёжно защищали запирающие чары и приставленный часовой. Для слепой старухи Ия поразительно ловко управлялась с двемерскими замками.       Зурин, кивнув часовому, вошёл в комнату, но в этот раз не занял своё привычное место у стола. Раньше он вёл записи во время допросов, но в последнее время те уже не приносили пользы; Ия, услышав и ощутив его присутствие, чуть повела головой. Этериевые линзы, встроенные в искусственные глазные яблоки, блеснули на свету.       Она привыкала. В первый раз она едва не забилась в угол, едва только Зурин показался рядом; сильная аура совершенно чуждой ей магии с сиродских земель напугала её, как мог бы напугать человека резкий и незнакомый звук. Этериевые линзы позволяли ей ощущать потоки магии гораздо ярче, чем обыкновенному смертному, но яркость приходила с необычайной чувствительностью. И слепотой — Ия могла ориентироваться в пространстве, как летучая мышь, с помощью слабых заклинаний и их эха, но привычного человеку зрения у неё не осталось. Цвета и их глубина, тени и свет, — всё это осталось для неё в прошлом.       Признаться, Зурин опешил и сам, впервые увидев под совершенно обыкновенной тряпичной маской эшлендеров искусственные глаза на ещё живом лице. Солдаты, поочерёдно караулившие камеру эльфийки, шептались о ней с неприязненным страхом: они не понимали, отчего Ия сотворила это с собой, и потому боялись.       — Доброго дня, сэра, — сказал ей Зурин. Он мог только отдалённо оценить сложность работы ученицы Часовых Апостолов, поскольку не занимался этериевыми разработками, но даже со своими поверхностными знаниями он мог сказать наверняка: подобное мог проделать только мастер.       — Здравствуй, — ответила ему Ия. Голос у неё был скрипучий от старости, и она тянула слоги, как было принято у эшлендеров. Будь на ней по-прежнему эшлендерская маска, закрывающая глаза, и невозможно было бы предположить в ней кого-то кроме дикарской шаманки данмерских племён.       Первое время она едва отзывалась ему. Ответное приветствие можно было считать успехом, хотя теперь это едва ли имело значение.       — Я принёс вам дурные и добрые вести, — продолжил Зурин. — Надо признать, именно вы натолкнули нас на эту мысль… мне думается, мы наконец сумеем определить местонахождение вашего Города и вернуть вас домой.       Этериевые линзы уставились в пустоту. Ия приняла его слова точно так же, как принимала до этого допросы Клинков, помощь целителя и заботу прислуги: не то со смирением, не то с равнодушием.       — Пойдёмте. Я провожу вас в Окулаторию.       Двое Клинков ждали за дверью, но Ия поднялась на ноги сама, не пытаясь упорствовать. Она не путала обращённую к ней вежливость с мягкостью; после череды допросов это было бы нелегко. Зурину пришлось пойти на многочисленные ухищрения, чтобы убедить отправленных в Мзулфт Клинков отступить от обычных практик Ордена и позволить ему присутствовать на этих допросах. Агенты тайной службы кропотливо и старательно собирали для него любые крохи знаний о Заводном Городе и Боге-Часовщике, но не понимали, что складывалось из них. Религия последователей Сота Сила походила на фанатичный культ из-за того, насколько их верования — мог ли Зурин называть это верованиями?.. — отличались от общепринятых. Они были на полпути к народу двемер, а это требовало значительных перемен в восприятии мироустройства.       Для начала, они не признавали богов.       В этом было немало от двемерской философии. Боги — и эйдра, и дэйдра — выражались в ней функциями, а не волей; Тонами, а не музыкой. Высшие сущности истолковывались как свойства мира, свойства, которые можно было отнять или компенсировать, точно так же, как левитация компенсировала гравитацию, а порталы компенсировали непрерывность пространства без нарушения хода времени. Воля этих свойств имела не больше значения, чем направление ветра для моряков: его стоило учитывать, отправляясь в плавание, но пункт назначения кораблю выбирали люди, а не природные прихоти.       Сота Сил был единственным богом, который упоминался в писаниях Часовых Апостолов как сущность, достойная наименования божественности. Он был основным идеологом Заводного Города; Зурин полагал, что без него Заводного Города и всего этого культа вообще бы не существовало, а последователи Сехта были бы низведены до уровня сумасшедших фанатиков, каких можно было найти во всяком уголке Арены.       Подобный избирательный атеизм можно было бы счесть прихотью лорда Сила, без сомнения, прекрасно осознававшего важность мифопеи для собственной божественности. Зурин, во всяком случае, склонялся к такому выводу. Но тревожащим в обрывках учений о Заводном Городе было совсем не это и не то, что последователи этих учений лишали себя естественных частей тела и заменяли их механизмами в ритуальных таинствах самосовершенствования.       Тревожащим было то, что ученица Апостолов не имела имени.       Тревожащим было то, что её новообретённое имя — кличка, одинокая литера, — было для неё подобно проклятию.       Тревожащим, наконец, было то, что Нирн представлялся в учениях Апостолов несовершенным и подлежащим гибели, что ожидала его; Заводной Город же должен был заменить его как Нирн-Последующий, Тамриэль Завершённый, мир, в котором не было места именам, кроме имени Сота Сила, и старым богам, кроме Бога-Часовщика. Даже тому, чью силу он брал взаймы.       Один только Вульфхарт знал тайну божественности Трибунала. Еретиков, посмевших предполагать правду, Альмсиви истребили ещё в Первой Эре — одна только Кольчуга, пережившая Аландро на смертной земле, ещё шептала истину детям пепла. Кого могла волновать истина среди племён, не знающих даже грамоты и заботящихся только о том, чтобы пережить грядущий сезон пепельных бурь? Тайна, родившаяся под Красной горой, превратилась в песни и сказания, а затем — в легенды и притчи вроде тех, что рассказывали матери своим детям о демонах Обливиона. Величайший секрет Альмсиви потерял вес. Он превратился в домыслы дикарей и странную сказку, в которую трудно было поверить всерьёз.       Не было сомнений, что Воин-Поэт приложил к этому руку. Он один столь мастерски умел превращать истину в ложь и наоборот.       Итак, исходя из того, что знал Зурин Арктус о Заводном Городе, это был огромный идеологический механизм, питаемый мифопеической верой последователей лорда Сила и краденым могуществом Сердца Лорхана, которому предстояло отвергнуть старые постулаты. Бог-Часовщик строил свой собственный новый мир.       Зурин пока ещё не решился написать это в докладе в Нибеннион: не о чем было писать, имея на руках так мало свидетельств. Документы о Городе не покидали Мзулфт. Он подозревал, что огласка могла привести к непредсказуемым последствиям, недаром лорд Сил держал местонахождение своего Города в секрете даже от собственных подданных. В Морровинде его почитали как Отца Таинств — кто удивился бы подобному изъявлению его воли?       Только Часовые Апостолы и их ученики могли войти в Заводной Город. Каждый из них владел артефактом «возврата», настроенным только на него самого. Ия не успела использовать или уничтожить свой, когда агенты Клинков добрались до неё — это был обыкновенный двемеритовый браслет, так похожий на те, что ковали кузнецы из безделиц, украденных из подземных городов, а вот чары на нём были ни на что не похожи. Команда критомагов билась над расшифровкой магического алгоритма, определяющего местонахождение Города, но всякий воссозданный алгоритм на практике выдавал несуразицу. Заводной Город находился «нигде», словно он вовсе не был зафиксирован в пространстве и времени. А воспользоваться артефактом «возврата» могла только Ия.       Дальнейшие предложения, как водится во всякой научной среде, разошлись разительно.       Эмилио, что провёл год в Чернотопье и возвратился, чтобы продолжить работу над экспансией в Морровинд, предложил напоить Ию соком Хист и попросить тех соединить Город и Нирн своими корнями.       Иллюзионисты Клинков предложили сломить её волю чарами контроля и позволить вернуться в Город, предварительно приказав оставить там особый магический маяк и снабдив предметом с зачарованием на самоубийство.       Специалисты по криптомагии до хрипоты ругались с исследователями-двемерологами насчёт интерпретации воссозданного алгоритма, нисколько не заботясь о реальной цели его воссоздания. Двемерологи утверждали, что алгоритм верен и Город в самом деле находится «нигде» — если мундическое пространство являлось доменом Лорхана, где ещё мог находиться город, отвергнувший всех божеств? Его топологию определял бы иной бог. Сота Сил, по их словам, и был Заводным Городом в том смысле, в котором владыки дэйдра являлись собственными доменами: только божественное могущество могло бы позволить существование подобного микроплана отдельно от уже существующих эйдрических и дэйдрических планов.       Никому из них Зурин не говорил о том, что божественное могущество лорда Сехта происходит от падомаической искры. Гипотеза ему понравилась.       Короли носили в сердце землю, над которой владычествовали. Альмсиви были богами — самой этой землёй. Каждый из богов Трибунала властвовал одним из городов Морровинда и был с ним неразделим; госпожа Айем правила Морнхолдом, лорд Вехк господствовал в Вивеке, а лорд Сехт…       У Зурина не было механизма, способного проложить маршрут в домен, с которым у Империи не было заключено договора. Однако же указом Императора о гномьем наследии все двемерские города и механизмы являлись имперской собственностью, а в недрах Мзулфта — как удачно — находилась нетронутая Окулатория.       Это была жемчужина всего двемерского города, укрытого грядой Велотийских гор. Механизм Окулатории, запечатанный в шарообразном корпусе, был окружён каменной спиралью моста, поднимающейся от пола до верхней платформы зала; на глаз Зурин мог бы прикинуть, что та находилась на высоте в четыре человеческих роста. Сам механизм был ещё больше — его основание было утоплено в каменном полу, а на вершине вздымалась арка с кольцом этериевых линз.       Сквозь колоссальную, непреодолимую толщу гор в это кольцо ниспадали лучи живого звёздного света.       Двемеры умели работать не только с металлом. Они научились скапливать силу звёзд, чистую изначальную магию, и затем перенаправлять и преображать её. Изначальным предназначением Окулатории были исследования божественного — двемеры наблюдали планеты и течения энергии в Пустоте, чтобы затем вписать их в формулы и перечеркнуть одним махом в Доказательстве Кагренака.       Что же. У Зурина как раз была для неё подходящая работа.       Он взглянул снова на Ию, безмолвно остановившуюся рядом под конвоем Клинков. Её искусственные глаза блестели яркой этериевой лазурью, отражая тот же самый звёздный свет.       — Должно быть, сэра, вы уже обо всём догадались, — сказал Зурин. — Прошу, займите место под фокусирующими линзами. Да примут вас духи предков.       Свет был магией. Чары «возврата» были магией. Окулатория, просеивавшая спектры энергий и прослеживавшая их потоки к бесконечно далёким божественным планам, могла проделать это с заклинанием «возврата» точно так же, как и со звёздным лучом.       — Вы всё ещё можете остановиться, серджо, — вдруг произнесла Ия своим скрипучим, протяжным голосом. В ней не было страха; последователи лорда Сила не боялись неизбежного. — Для чего вам гибель будущего?       Зурин поглядел на неё внимательней.       Он не говорил ей ни слова о Землепаде.       — Я пытаюсь не допустить гибели будущего, сэра.       — Или, может быть, вы не можете этого точно так же, — продолжила она, точно не услышав его слов. — Когда вы ступите в колыбель Ануванна’си, что ей делать с неопределимой погрешностью? Вы станете свободомыслием в уме Города, расходимостью его рядов. Тамриэль Завершённый отторгнет вас. Остановитесь, серджо.       — Тогда остановите меня, — помедлив, сказал Зурин. Он не подыскал ответа лучше. — Вам виднее, как вам должно поступить.       Ия не ответила ему. Клинки подвели её к кольцу линз, где она остановилась, не глядя даже на танец звёздных бликов, что медленно начал кружиться вокруг. Эмилио, стоявший у панели управления, прекрасно знал о подготовленном эксперименте и не тратил время впустую.       Иллюзионист Клинков вышел вперёд и, сосредоточившись, начал творить заклинание подчинения. Сломать смертную волю оказалось проще, чем накладывать на Окулаторию чары, блокирующие телепортацию, чтобы пленная ученица Апостолов не воспользовалась артефактом «возврата» до срока и не сорвала им столь важный эксперимент.       В комнате повеяло выплеском магии, когда иллюзионист закончил своё заклинание. Ия вздрогнула, когда чары прошли сквозь неё — и вдруг показалась моложе, когда разгладились напряжённые морщины на её лице. Под контролем сознания тело освобождалось от лишних уз.       Зурин отвёл взгляд. Времена, когда Империя могла позволить себе риск из случайного милосердия, давно остались позади.       Под его ногами загудела мелкой дрожью, зарокотала двемеритовыми шестернями пробуждающаяся Окулатория. Её линзы двигались уже непрестанно, подчиняясь управляющему механизму под руками Эмилио. Тот был не самым хорошим мистиком, но многие из команды Зурина теперь были переброшены в Нибеннион на проект Имперской обсерватории, пока их коллеги из Университета работали над Плотинными вратами. Пора было прекращать полагаться на двемерские строения из Первой Эры, раз уж они всерьёз взялись продолжать Реманскую Конкисту. Из мастеров мистицизма в Мзулфте оставался только сам Зурин.       — Векторы не сходятся, — окликнул он Эмилио. Тот заметил бы и сам, но лучше было предотвратить случайную ошибку заранее. — Линзу Охт на несколько градусов к исходящему потоку…       Эмилио отозвался ему коротким стрёкотом. Он пытался выправить этериевые линзы, но громоздкий механизм, простоявший тысячи лет до недавнего техобслуживания, едва слушался управления.       — Гашу внешнее излучение, — сказал Эмилио, не отводя немигающих изумрудных глаз от панели перед собой. Он весь замер, как натянутая струна, прижав к голове гребни. — Фон — пятьдесят процентов… двадцать процентов… восемь… семь… шесть и три… шесть и ноль…       На вершинах башен Мзулфта сейчас разогревались рассеивающие кристаллы, перенаправляющие естественные энергетические потоки подальше от чувствительных линз. Звёздный свет, спускавшийся в Окулаторию, почти иссяк, оставив только тусклые двемерские лампы гореть по периметру зала.       — Пять и четыре, — объявил Эмилио. Опустить естественный фон ниже пяти процентов Мзулфт в нынешнем его состоянии не сумел бы, вопреки всем их стараниям. — Начинайте.       Один из Клинков надел на палец неподвижно стоявшей эльфийки неприметное кольцо и отошёл в сторону.       — Возвращайся в Заводной Город, — приказал ей иллюзионист.       В гудящем полумраке зала Окулатории Зурин не увидел энергетического потока, медленно поднимающегося ввысь через этериевые линзы — только ощутил, как смыкается в неведомом «где-то» петля чар, как нить в игольном ушке, а сама игла ещё только…       Одна из этериевых линз мягко разгоралась лазурью.       — Убери Хекем из потока, — скомандовал Зурин. На неё пришлось слишком много энергии, двемерит раскалялся, деформируясь, и магические векторы начинали опасно подрагивать.       — Корректирую через Охт и Тайем, — напряжённо отозвался Эмилио. Вопреки его словам, Охт и Тайем едва сумели собрать ускользающий поток чар воедино; путеводная нить «возврата» разделялась на множество тонких потоков, слишком тонких для такого механизма, словно кто-то специально приложил усилия, чтобы никто не отследил эти чары двемерскими приборами…       Ещё немного — и они ускользнут от взора Окулатории в самом деле.       Зурин вскинул руку, вливая в хрупкие потоки собственную силу, ещё и ещё, чтобы пронизывающая пространство незримая игла стала видимой для Окулатории Мзулфта. Кто-то из Клинков выкрикнул ему предупреждение, но было поздно — как предупреждать, так и вмешиваться.       — Больше на Тайем! — зашипел Эмилио. Давний коллега догадался, что он задумал. Добавив сырой магии в плетение чар, можно было сделать его более очевидным, хотя и более разрушительным; Зурин запоздало скорректировал поток, но было поздно, часть магии вырвалась наружу. Он ощутил всем собой, как где-то глубоко в нутре города прошла трещина через вековечный камень.       Город гулко вздохнул.       Окулатория вздрогнула.       — Рассинхронизация векторов! — рявкнул Эмилио, махнув хвостом, чтобы удержать равновесие. Зурин не смотрел на него, но почувствовал, как беззвучно в окружающем их рокоте металла сдвинулся рычаг, останавливающий Окулаторию. Это был Эмилио — он действовал по протоколу.       Нет, отвлечённо успел ещё подумать Зурин, свободной рукой вцепившись в двемеритовую дугу арки, мы ещё можем… успеть…       Он влил ещё энергии в перенасыщенный поток, до предела и за предел, силой направляя его через замершие этериевые линзы; и когда пространство наконец разомкнулось, открывая проход, он увидел в магическом пространстве яркую искру на другом конце тоннеля. Он надеялся, что механизмы Окулатории увидели её тоже.       А потом петля «возврата» изогнулась невозможным, немыслимым образом, и замкнулась на нём самом.       Игла портала протащила его за собой и вышвырнула в реальное пространство снова, в нескольких метрах над землёй, в ощерившуюся блестящими шестернями пустоту. Зурин зашипел сквозь зубы, пересчитав при падении жёсткие рёбра Города — яркая боль вспыхнула в правой лодыжке и унялась, когда автоматически разрядился целительный амулет.       От встряски в магическом ландшафте в голове всё плыло. Он зажмурился и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, заставляя разум привыкнуть к совершенно иному миру вокруг, и, наконец, поднялся.       Ия — она была рядом, всего в паре шагов — безмолвно глядела на него. Она глядела, как он поднимается с земли, сделанной из искусственного песка, как озирается, не в силах отвести глаз от фальшивого неба, как вслушивается в ритмичный перестук Заводного Города, будто пытаясь расшифровать за минуту главное таинство Бога Таинств. Магия этого места стряхнула с неё заклинание контроля сознания, как налипшую паутину.       Зурин посмотрел на неё в ответ, очарованный неизведанным, окружившим его повсюду. Он отчаянно думал о том, что должен был что-то ей сказать. Что-то очень срочное. Что-то про… то, что не только лорд Сехт охранял свои тайны…       Он вспомнил об этом в тот миг, когда почуял, как высвобождается сила из кольца на её пальце, того, что надели на неё Клинки. И выбросил вперёд руку, сотворяя заклинание телекинеза, но было поздно; никто не услышал его отчаянного окрика, и разряженное кольцо он стащил уже с пальца трупа, а не женщины, которым тот когда-то был.       Это была ситиситская магия, позаимствованная из Чернотопья. От неё было очень трудно успеть спастись.       Кажется, Ренальд требовал от наиболее значимых своих агентов тоже носить такие.       Кольцо распалось в его ладони на тонкие полукружья, ещё горячие от прошедшей через них магии. Зурин выбросил их на землю, в ненастоящий песок.       Всё это шло из рук вон скверно, подумал он, и всё-таки поглядел ещё разок на небо Заводного Города, совсем не похожее на тамриэльское; лишённое голубой вуали Магнуса и потому лишь имитирующее её краски, не справляющееся с оттенком, с яркостью цветов. В нём не было свободного дрейфа потоков магии. Воспоминание о них, быть может. Какой равнодушный бог поддался бы соблазну окрасить свой мир в цвета прошлого?       Только тот, кто носил прошлое на своей коже.       Он попытался дотянуться собственным «возвратом» до метки в Мзулфте, но напрасно; Заводной Город не выпустил его магию. Всё, что происходило в его черте в неопределённом внеземном «нигде», было замкнуто его же собственными пределами.       Из рук вон скверно, подумал снова Зурин. Империя готовит военную экспансию в Морровинд, которую он пытается предотвратить или хотя бы смягчить, насколько возможно, и вот теперь он сам станет поводом для начала войны. Гранд-Визирь и Советник Императора, вторгающийся в сокровенный город владыки Сехта с трупом похищенной священнослужительницы вместо приветственных даров. И не из злого умысла, нет, хуже того — по глупому, отчаянному безрассудству; он мог бы предположить, что в сехтовские чары «возврата» будет встроена защита даже от столь малого вмешательства…       Что поделаешь. Он унаследовал от других ликов Имперского Триумвирата не только их Имена.       Ну и, раз уж он всё равно оказался здесь…       Он поглядел ещё раз на небо, переливающееся тусклой радугой, как плёнка машинного масла на мокром металле. Поглядел украдкой, прекрасно зная, что где-то там ждёт его возвращения Империя, где-то там во взволнованном стрекотании сходит с ума Эмилио, и где-то там, вероятно, его друг-Дракон вскоре пошлёт войска на Морровинд, чтобы по морю крови подняться ко вратам Заводного Города.       Тайбер, разумеется, сказал бы, что…       Блистающие безупречной медью небоскрёбы вздымались из искусственного песка, анахронистичные и презирающие условность эпох, как его сны о грядущих Эрах. Их окружали витые спирали рельсовых дорог, поддерживаемых в воздухе левитационными кольцами антигравов.       …что ему надо поскорей убираться прочь…       Изящные купола, сияющие отфильтрованной до безупречной чистоты магией, мерцали в отдалении, как нежные маяки для свободных потоков энергий. Их эфемерное пение оттеняло механический стук часовых механизмов Города.       …Но, Тайбер, в отчаянии подумал Зурин, я всего лишь смертный человек!..       Песок цвета бронзы под его ногами простирался до горизонта, до самого края здешнего маленького мира, и складывался сам по себе в огромную летопись из знаков тайны. Летучие песчинки в ней непрестанно менялись местами, стирая прежние символы и рисуя новые им взамен.       Гранд-Визирь, Советник и первый имперский боевой маг, ступивший под своды Заводного Города, отложил мысли об Империи и её Драконе в сторону — достаточно далеко, чтобы те не мешали ему работать. Потом он сел на землю перед песчаной хроникой и достал из-за пазухи свой неразлучный экспедиционный блокнот.

***

      Джасир, совершавший в Алик’ре священное паломничество Огненной Ночи, как полагалось истовым последователям Хундинга, глядел на танцующие песчаные вихри. Он знал, что миражам Алик’ра в месяц Высокого Солнца было свойственно сводить с ума даже самых искушенных странников, и всё же никогда прежде он не видел так много пустынных духов разом. Все они кружились неподалёку от северянина в диковинной костяной броне, но тот уже едва обращал на них внимание.       Улучив минуту, когда духи окажутся заняты друг другом, Джасир подошёл ближе. Нордлинг, заметив его, повернулся.       — Я тут скоро одурею от скуки, — сказал северянин. Его лицо неясным образом напоминало о человеке, отчеканенном на имперских монетах, но Джасир счёл это игрой миражей; вдобавок, страшная жара летней пустыни, иссушивавшая нордлингов насмерть в считанные часы, словно бы совсем его не тревожила. — Хотел бы я знать, чем так заняты мои друзья, что у них до сих пор не нашлось для меня славной кровавой войны. Послушай, парень, ты из ребят Хундинга, да?       — Я следую по его стопам, как велит священная Книга Кругов, — ответил Джасир странному видению.       — Ага. Отлично. Тогда сделай мне одолжение. Я болтаюсь по Арене без дела уже не первый год, а мог бы всё это время выпивать в Совнгарде, и это неплохая, тьма меня забери, мысль, да только вот загвоздка: нельзя просто так взять и пройти в Совнгард. Раньше у нас были драконьи жрецы-луноходцы для таких вещей, но после кое-какой войны они все закончились. А чтобы попасть в Зал Шора без них, надо погибнуть в добром бою, понимаешь меня, приятель?       Джасир медленно кивнул. Он мало знал о нордлингах, но то, что он всё-таки о них знал, походило на то, что он слышал от видения, поджидавшего его в песках Алик’ра. Наверное, это был один из здешних духов ветра, что принял человечий облик ради забавы или испытания паломников; недаром же столько этих духов плясало вокруг.       — Ты хочешь обрести покой? — на всякий случай переспросил он.       — Да нет же, — нетерпеливо сказал пустынный призрак, — покоя мне тут предостаточно, а вот веселья маловато. Но в целом ты думаешь в правильном направлении.       — Ты хочешь, чтобы я убил тебя в бою.       Нордлинг кивнул и широко ухмыльнулся, как северный дьявол из старых сказок о далёкой белой земле.       — Но учти, — сказал он, — бой должен быть честным.