47. Механизмы несовершенства

      Песчаная хроника Заводного Города была бесконечна и непериодична, что выгодно отличало её от воображаемой библиотеки города многих языков. Зурин, задумавшись, постукивал тупым концом карандаша по раскрытому блокноту — он давно уже перестал записывать в него переменчивые символы и теперь только глядел на бронзовую пустошь, уходящую в горизонт. Он пытался отыскать в ней что-то знакомое из прежнего мира, из Нирна-Прошлого, чтобы понять — повторяет ли Город чужие слова, как Апокриф Моры, или всё, что писал на себе самом Город, было создано уже здесь.       Разумеется, Сота Сил знал о воображаемой библиотеке из старой притчи, и, разумеется, знал о числах, вмещающих непериодичную бесконечность. Он был, возможно, лучшим двемерологом Нирна; он знал о числах больше кого-либо из живущих. Какую тайну он решил сокрыть в самопишущих бронзовых песках?..       Если живые не были готовы раскрыть секреты своего Города, может быть, стоило спросить мёртвых. К тому же, ему ещё предстояло отыскать дорогу назад.       Спрятав блокнот и карандаш, Зурин поднялся; Ия, убитая зачарованием Клинков, ждала его там же, где он оставил её нетронутое тело. Присев рядом на корточки, Зурин приложил ладонь к уже остывшему лбу эльфийки и, сосредоточившись, вгляделся в магический ландшафт.       В некоторых землях мистицизм пытались отделить от некромантии, но эти две школы были связаны слишком крепким узлом. Это было всё равно что изучать науку о числах, объявив геометрию вне закона. Кроме того, исследование духа и тела всегда привлекало любопытство учёных со всех земель, и отчего следовало ограничить изучение тела одними только живыми, а изучение духа — только неразумными, Зурин решительно не понимал. Он в целом не понимал никаких запретов, которые пытались наложить на знания, как будто эти знания совершали преступления сами по себе.       Тело убитой ещё хранило слабые отголоски души, обитавшей здесь прежде. Зурин потянул их к себе, мягко и бережно, — дух смертного был крепче алмаза, но память о нём была точно круги на воде. Эманации магии, пронизывающие мир, в краткие сроки стирали такой лёгкий след.       У него не было с собой чёрного камня, что мог бы вместить душу разумного существа, но если дух ученицы Апостолов ещё не ушёл в Этериус, его было возможно вызвать в реальность в виде призрака. Нередко это происходило само собой — призраки мёртвых бродили по земле живых, скованные магическими узами или собственными невыполненными обязательствами. Зурин мог бы насчитать десятки известных крипт с восставшими мертвецами в любой из провинций.       Но с Ией что-то было не так.       Магический след её души обрывался не в Этериусе — прямо здесь. Зурин пытался выцепить дух по сохранившимся отголоскам, пока те, растревоженные его магией, не стихли совсем, оставив его в недоумении глядеть на мёртвое тело. Такое обыкновенно случалось только с душами, обещанными кому-то из Принцев Забвения; но Часовые Апостолы не верили ни в каких демонов и божеств…       Ни в каких демонов и божеств, кроме одного.       Зурин поднялся на ноги. Было ясно, что некромантией тут уже не поможешь.       Он поглядел в сторону башен и рельсовых дорог; туда, где многоярусный механизм Города тикал и шелестел, и в своём одиночестве казался будто бы совсем необитаемым. От бронзовой пустоши в Город вёл мост, за которым начинался анахронистичный клубок небоскрёбов и станций под радужно-тусклым небом. Когда Зурин ступил на него, металл под его ногами отозвался тихим мелодичным гулом, без сомнения, услышанным далеко-далеко. Шагая в сторону Города, он подумал, что, возможно, здесь однажды ожидали гостей.       Мост привёл его на узловую станцию, соединяющую множество путей, пешеходных и рельсовых. Здесь не было никого, кроме простейших автоматонов, встроенных в сам Город — в его плоскости, в его металлический каркас. Это были механизмы, обслуживающие станции; их питала энергия, распределяемая внутри этого каркаса. Какой бы проводник ни направлял её течение, до него было не добраться снаружи.       Зурин понаблюдал за пустыми поездами, прибывающими и отбывающими с определённым интервалом, соблюдаемым в точности. Это было словно бродить по собственному сну; кому нужны станции, на которых нет пассажиров? Кому нужны поезда, не перевозящие ничего?       Будущее ожидало своих детей, подумал он — и сам удивился странному привкусу этой мысли; непривычному оттенку тоски. Невозможно было не восхищаться мастерством инженера, сотворившего эти дороги и поезда, и выверенной дотошностью их алгоритмов, но даже это восхищение было мертворожденным. Преддверие Заводного Города походило на музей, который так и не открыли для посетителей. Чудеса, творившиеся здесь, служили тайне, которую он пока ещё не мог понять.       Он вслушался в течения энергий, пронизывающих механизмы вокруг. Пульс Города звенел оглушающе громко; сила, питающая его, была колоссальной, и вся она была заперта здесь, под металлической кожей дорог и стен. Но где-то должен был скрываться и её выход, поскольку Часовые Апостолы и их ученики могли свободно проникать в Город с помощью чар «возврата», а это требовало постоянной связи с внешними мирами. И если бы он только сумел… отыскать это место…       — Это никуда не годится, — вполголоса пробормотал Зурин себе самому. Бесчисленные нити энергий сбивали его с толку, словно он оказался не посреди реки, а в бушующем море магии.       Ну что же, на этот случай у него был заготовлен старый трюк. Как всякому мистику, время от времени ему приходилось прибегать к подобным уловкам — в Университете, разумеется, такая практика считалась постыдной, ведь настоящий искусник магического ремесла должен быть осенён дланью самого Магнуса, а не глотать шарлатанские зелья, как студент перед практическим зачётом…       Зурин откупорил фляжку и сделал пару глотков. Он с радостью согласился бы назваться шарлатаном, если бы только придворные алхимики пожизненно продолжали поставлять ему эликсиры. Всякий, кто попробовал бы на вкус содержимое фляги Советника, удивился бы тростниковой сладости в зелье, что должно было оттачивать остроту ума, но эти детали нибенейской рецептуры алхимики не придавали огласке.       Минуту спустя Зурин забыл о прохладе, царившей в домене лорда Сехта. Лунный жар пел в его венах и колотился в висках эхом барабанного боя.       Пять минут спустя он уже шёл вслед за биением крови самого Заводного Города — туда, куда стекалась вся здешняя магия без остатка.       Движение фабриканта он ощутил так же — магическим чутьём мистика, обострённым после эликсира; человеческие глаза опоздали поймать бронзовый блеск на скорпионьем жале. Наточенное лезвие шипа только распороло шелк его мантии, тут же вспыхнувший возмущённым шёпотом предков. Зурин бросил молнию почти наугад, не было времени разглядывать нападавшего; в воздухе запахло палёной плотью.       В Заводном Городе было что-то живое?       Разряд был достаточно мощным, чтобы повредить нервные волокна. Существо судорожно дёргалось, пытаясь свернуться в клубок, как делали раненые корусы, и кричало — скрипело — от боли. Металлическое жало на искусственном скорпионьем хвосте металось из стороны в сторону, а лапы, заострённые в такие же металлические когти, при каждой судороге скребли по полу, оставляя за собой тонкие, едва видимые царапины.       Туловище и голова у создания были из плоти.       Зурин сотворил заклинание паралича, припомнив школу иллюзии. Разум у создания был чуждый, незнакомый, только отдалённо напоминающий разум роевого насекомого — чары не сразу, но всё же отыскали цель. Унять сознание, мучающееся от боли, было и того сложней, хотя Зурин не пожалел на заклинание сил; существо ещё дрожало, но и дрожь потихоньку сходила на нет. Стараясь не нарушить чар, он склонился рядом, чтобы получше разглядеть нападавшего.       Фабрикант — вот кто это был. Создание из металла и плоти, творение симбиоза, к которому стремились Часовые Апостолы в своих ритуалах. Искусственные глаза на лице эльфа или скорпионье жало, приращенное к телу коруса, значили для них одно и то же. Даже от коруса в создании было совсем не так много; оно походило на скайримских сородичей формой туловища и, отдалённо, головы, но вместо хитина плоть покрывала крепкая кожа, устройство пасти больше напоминало рептилье, и у фабриканта не было устрашающих огромных жвал. Это было не похоже ни на одно животное, что видел Зурин в прочитанных атласах и посещённых провинциях.       Эманации магии донесли до него возмущение энергий в соседнем коридоре. Зурин погасил чары паралича, не было проку тратить на них силы, и, распрямившись, поторопился убраться прочь; было ужасно жаль расставаться с фабрикантом, но он не знал, сколько ещё таких существ встретится ему на пути. Его магический резерв был велик, но не бесконечен.       Отчего фабрикант напал на него? Знали ли местные жители об убитой Ие, оставленной им у песчаной пустоши? Он не видел там никого живого, но, может быть, Городу и не требовались дозорные, чтобы следить за происходящим в его чертах…       С другой стороны, если фабриканты защищали свой улей, то чужака в Заводном Городе отличить было легко. Зурин был единственным существом во владениях Сота Сила, полностью сотворённым из живой плоти.       Он быстро шагал по коридорам, всё реже задерживаясь для того, чтобы рассмотреть новый механизм или непривычную, знакомую только по мемоспорам архитектуру. Тревога Города ощущалась нутром. Он был здесь незваным гостем, и всё новые и новые фабриканты преграждали ему путь; Зурин старался по возможности избегать этих встреч. Пока в нём жил лунный жар, он не ощущал усталости, но затраты на заклинания и долгий путь без отдыха делали своё дело. Сейчас он заставлял свой разум работать в кредит, но, когда действие зелья закончится, придётся платить по счёту.       Потоки магии водили его тесными лабиринтами. Часть проходов была опечатана дверьми, которые отказались подчиниться всем известным ему заклинаниям; часть он вовсе не сумел различить, хотя магический ландшафт ясно сообщал ему, что за кажущейся стеной металла скрывается проём. Он спускался на несколько ярусов и поднимался снова, пока не потерял всякий счёт этажам, лестницам, лифтам, поездам и портальным платформам; он заблудился напрочь, потому что встречи с фабрикантами лишили его возможности размечать пройденный путь записями в блокноте. На смену корусоподобным киборгам пришли другие, мелкие и быстрые, похожие на ящеров с длинными шеями; их стая загоняла его, как на охоте. Город говорил им, где он находится.       Чутьё Зурина шептало, что он уже совсем близко.       Магический ландшафт был весь залит энергией, так, что ничего было за ней не разглядеть; она сбивала его с толку, как Ию, должно быть, сбивала с толку его собственная аура. Зурин вошёл в огромный зал, не пожалев магии на запирающее заклинание — он начал запирать двери собственными чарами, чтобы охотники-фабриканты не нагнали его со спины — и взглянул на то, что слепило его чутьё мистика, как маленькое рукотворное солнце.       Здесь бронзовый голос Города становился громче. Перед ним простирались не залы, а огромные пространства ярусов, объединенных между собой паровыми трубами и конвейерными лентами; шестернями и поршнями; трёхмерной матрицей кристаллов, наконец, меж которыми ежесекундно менялся узор энергий. В центре огромного пространства, в шаре, не видимом глазу и только ощутимом магическим чутьём, творилось таинство.       Зурин подошёл ближе. Ему пришлось использовать левитацию, чтобы подобраться вплотную к шару, и осторожничать, чтобы не помешать работающим механизмам, но это было неважно. Перед его глазами свершалось одно из подлинных чудес, невероятных чудес, о которых не могли и мечтать смертные чародеи.       Часовой Бог научился обращать мёртвое живым.       Бессчётные опыты некромантов и скульпторов плоти, сделки с Совершенными Мастерами и принцами дэйдра, гротескные големы и кровяные айлейдские сады походили сейчас на пляски сиродских обезьян вокруг кресала и кремня. Это было жестокой насмешкой — думать так о великих трудах многих учёных и естествоиспытателей, но Зурин не мог ничего с собой поделать. Лучшие работы мастеров Мундуса, как бы ни были они хороши, оставались просто… в другой лиге. Сота Сил обошёл их всех.       Никакая магия не могла создать душу. Это считалось величайшей тайной мистицизма, тайной тайн, как называли её поэты; самые совершенные творения скульпторов плоти требовали уже существующей души. Мастер лишь привязывал её к сотворённому телу.       Но здесь…       Сборочная машина выплавляла подвешенное в невесомости незримого шара тело фабриканта, вытягивая сухожилия, формируя позвонки хребта и затем облекая их слоями плоти — вот наполнялись межпозвоночные диски, вот облекали кость мускулы. Нервные волокна от синапсов уходили к механическим имплантам, что манипуляторы автомата складывали и паяли одновременно с тем, как другие манипуляторы складывали и паяли плоть. Из уродливых кровоточащих комков, из бессмыслицы составных частей Заводной Город творил тело, не испорченное ни одним шрамом, ни одним дефектом, и уже только на это можно было глядеть и глядеть без конца. Зурин заставил себя уделить подобающее время тайне рождения тела, разложенной на простейшие единицы перед его глазами, хотя бы из восхищения мастерством. Он знал довольно о магии плоти, чтобы понимать — чародеи этой школы продали бы душу за то, чтобы взглянуть хоть раз на решение загадок, что не давали покоя поколениям скульпторов от древних айлейдов до нынешних дней.       Потом, когда должное почтение исчерпало себя, он взглянул на танец света в кристаллической матрице.       Он чувствовал себя вором, прокравшимся в чужую спальню и заставшим хозяев на брачном ложе. Ассасином, множество жизней подряд тренировавшимся для одного-единственного убийства и вдруг осознавшего, что намеченную жертву забрала старость. Ему до смерти хотелось отвернуться, дав ещё один шанс своей гордости; не подсматривать в чужую тетрадь и раскрыть самому величайшую из тайн своей науки — он десятилетиями изучал смертное и божественное, он учился по трудам двемерских Архитекторов и убийц-ситиситов, он мог бы потратить ещё годы и наконец добраться до сердца этой загадки… раскрыть ей рёбра и поглядеть, как устроено зерно жизни внутри…       Неважно.       Кристаллы ткали тончайшие магические энергии, укладывая их в матрицу духа; они собирали ядро мышления, прокладывали паттерны фальшивых инстинктов, внедряли правила ключевых реакций. Это было самое начало — пространство памяти оставалось пустым, тёмным, ещё только обещающим грядущее многоцветие знаний.       Это была белая душа зверя. Простая душа.       Когда чистый слепок разума был готов, кристаллы затихли на мгновение, а затем вдруг вспыхнули, врезая в него яркие печати первичных концептов.       Вспышка — узор — формула радости.       Вспышка — узор — формула верности.       Вспышка — узор — формула общности…       Рой, подумал Зурин. Наверное, затем он увидит, как наполняется искусственная генетическая память фабриканта паттернами роевого мышления, протоколами телепатической связи…       Вспышка — узор — формула Города.       Он мог бы…       Это казалось ересью, богохульством, страшнее всякого преступления, что ему доводилось совершать.       Он мог бы… сейчас, пока его ум ещё был собран и сосредоточен, внедрить в разум фабриканта что-то, не входящее в первичную сборку. Едва ли он смог бы глядеть его глазами или ощущать рой так же, как ощущали его фабриканты-охотники, но… может, он сумел бы понять, как устроен сам Город…       Зурин протянул руку туда, где едва видимые нити света сплетались в мистическую филигрань. Его собственная магия горела крохотной, почти неразличимой искрой.       Эта искра соприкоснулась с узорами рождающейся души.       Город вокруг него вздрогнул, словно по его сердцу пролегла трещина. Зурин левитировал в воздухе и не ощутил эту дрожь ничем, кроме разума, но её невозможно было не ощутить совсем.       Магическая матрица угасла у него перед глазами, оборвав неслучившееся рождение. Сборочный автомат вырвал незаконченные импланты из недосформированной плоти; первые перемолола прожорливая пасть индустриального шредера, вторую расплавило магией в кровавый ком, из которого она родилась.       Зурин стоял в воздухе у шара, в котором погибло осквернённое таинство, и лихорадочно пытался понять, что же он упустил.       Кажется, Ия говорила ему что-то о том, что произойдёт…       Что он принесёт в Город то, чему здесь нет места.       «Свободомыслие в уме Города», так она это назвала. «Неопределимая погрешность».       Шезарр.       Зурин Арктус нёс в себе Имперский Триумвират. Как всякий из людей, он нёс в себе первородную искру смертных, — огонь, дарованный Шезарром. Эта искра жила в его сердце от рождения и до самой смерти.       Энергия Города, что слепила его на пути сюда, к локальному максимуму — теперь, когда сборочный цех затих, он мог различить в магическом ландшафте ещё более яркую звезду — была отфильтрованной до почти безупречной чистоты энергией Сердца Лорхана. Вот в чём заключалась великая тайна Города, запретная ересь для Часовых Апостолов. Земля обетованная лорда Сехта, Тамриэль-Завершённый без богов и их божественной ереси, был точно так же выстроен в кредит.       Краденая сила вдыхала жизнь в его бронзовые лёгкие и текла по венам энергопотоков. Краденая сила творила души фабрикантов по условленным лекалам. Жизнь Заводного Города была взятой взаймы. И теперь Зурин вторгся в его пределы, мистик-ситисит со священными Именами Шезарра помимо собственного Имени, и Город вспомнил о том, что Сота Сил когда-то заставил его позабыть.       О том, что Лорхан — значит свобода.       Невообразимый удар сорвал его запирающие чары с двери, точно смахнул пыль. Существо, проделавшее это, стояло в проёме; Зурин ощутил на себе сканирующий пинг его магических сенсоров. Оно напоминало человекообразного автоматона в два человеческих роста. У него было бронзовое лицо кимера с глазами тёмного эльфа, Зурин не мог разобрать, настоящими или нет.       Он мог отчётливо разобрать, впрочем, что пора было проваливать нахрен.       Механизмы внутри автоматона напряглись и выдохнули пар, как штормовое предупреждение.       Зурин сотворил отражающие чары. Он надеялся, что сумел проделать это достаточно хорошо, или, по крайней мере, не очень плохо. У него не было времени совершенствовать плетение.       И когда Несовершенный обрушил в сборочный цех магическую бурю из молний, пламени и философии того рода, что стирала концепции из Памяти мира, Зурин направил это всё в потолок над своей головой — так хорошо, как сумел, или, по крайней мере, не очень плохо.       Потом он влил ещё силы в свою левитацию и прибавил ходу.       Заводной Город переживал не лучшие времена. Его поезда больше не ходили по расписанию, а автоматические паровые двери опечатывались намертво по велению сошедших с ума алгоритмов. Стаи фабрикантов-охотников рассыпались хаотичными осколками групп и бродили кругами по самообразующимся бронзовым лабиринтам, в которых больше не существовало ни входа, ни выхода, которые можно было бы охранять. Портальные платформы стали опасны, как были опасны всякие прорехи в пространстве со сбившимися настройками.       Только частью этого Город был обязан Несовершенному. Зурин не пытался сражаться с ним, он знал, что не победит; его магический резерв уже почти опустел, растраченный на отражение атакующих заклинаний и формальные опровержения типично двемерских теорем отрицания. Несовершенный пытался уничтожить его, не размениваясь на мелочи вроде убийства. Скорее всего, Заводной Город автоматически присвоил Зурину максимальный приоритет опасности после того, как зафиксировал лорханическое вмешательство в свои системы.       Пролом, зияющий теперь в Залах Творения, вывел его под маслянисто-тусклое небо и этим спас ему жизнь — только на открытом пространстве Зурин ещё мог определить направление. Обезумевшие лабиринты заперли бы его в ловушке, где Несовершенный прихлопнул бы его, как муху; в воздухе среди небоскрёбов Города он ясно различал купол, под которым пряталось солнце. В этот раз — подлинное солнце; его лучи поднимались из центра купола, били точно ввысь и, отражаясь о сферические границы домена, падали обратно в Город и даровали ему свет.       Он мог бы сожалеть, что обманулся локальным максимумом и не разглядел за ним истинное сердце домена лорда Сехта, но этот обман подарил ему разгадку прекрасной тайны. Сожалеть о ней Зурин никак не мог. Не будь он занят бегством, он задумался бы о благодарности.       Фантомные лезвия, схожие с пыточными орудиями айлейдов, изрезали воздух перед ним, преграждая все возможные дороги к цели. Зурин воззвал к тьме изначальной внутри самого себя: преодолеть удушающий детерминизм Города можно было только с помощью чистого СИТИСИТ. Его вынудили прибегнуть к запрещённому здесь оружию.       Алгоритмы Несовершенного дали сбой и оставили ему лазейку. Зурин нырнул под фантомные лезвия, жалея, что не может, как падомаики, менять форму; славно было бы пронестись к солнечному куполу стремительным ветром или пеплом на этом ветру. Может, Вульф нашёл бы, что Сказать Несовершенному за его спиной. Может, Тайбер сумел бы заключить с ним очередную обманную сделку…       — НЕТ, — произнёс кто-то.       Зурин споткнулся о воздух.       Магия ушла из него, как уходит вода из разбитого сосуда — вся разом, растерзав его чары левитации и его отражающие барьеры, вокруг которых угрожающе вились формулировки старых теорем. Это почти походило на то, как если бы их разом приравняли к нулю.       Солнце ослепило его — близкое-близкое солнце.       Призрачный купол смягчил его падение; оттолкнул прочь, опалив аурой сверхмощного энергетического потока. Шелка его мантии закричали от боли.       Зурин сотворил своё последнее заклинание уже у самой земли. Он зачерпнул силу из собственной жизни, перегоняя её в магию взамен ушедшей, и в голове у него потемнело не от удара о металлическую землю Города — от накатившей слабости, наконец сменившей пьянящий лунный жар.       Зурин зажмурился. Край огромной платформы, удержавшей его у основания купола, больно впивался в рёбра; открыв глаза, он поглядел вниз, в обнажённые недра бессчётных глубинных ярусов, где считанные секунды назад бушевал взбесившийся Заводной Город. Тот притих, онемев, и приглушил даже своё часовое тиканье.       Несовершенный, что должен был бы наконец стереть его с лица этой чуждой земли, смотрел на него бесстрастным бронзовым ликом. Магия, чистая магия с почти неощутимой примесью скверны Лорхана, струилась по его искусственному телу, заставляя Несовершенного ослепительно сиять.       Потом он развернулся и ушёл прочь. Зурин не знал, куда.       Советник Императора заставил себя отползти от края платформы и перевернулся на спину. Он подумал о том, что, возможно, его единственным вариантом сейчас оставалось последнее слово ситисита — ритуальное самоубийство. Оно воззвало бы к изначальному ПАДОМАЙ, что так хорошо было спрятано в питающей Город силе. И тогда, может быть, сюда пришёл бы хаос в мере, достаточной, чтобы превратить все великие тайны в бессмыслицу, а сам Заводной Город — в безумный лабиринт, не имеющий ни разгадки, ни цели…       Он решил даже не пытаться блефовать. Он не был Тайбером, в конце концов; он не заставил бы себя уничтожить сокровище мастера только ради того, чтобы не проиграть бой.       — Я приношу свои извинения, — вместо этого сказал Зурин человеческому силуэту, стоящему перед ним; в магическом ландшафте он слепил его, точно солнце. Во рту было солоно после того, как ему пришлось задействовать собственную жизненную силу, чтобы замедлить падение. — Я не желал вторгаться в ваши владения, лорд Сил. Я сожалею об ущербе, который я причинил им, пусть даже по незнанию, и я буду рад возместить его любым разумным методом, какой вы предпочтёте.       Не без труда, но он всё же поднялся на ноги.       Часовой Бог покачал головой. Металл, закрывающий его лицо и частично заменяющий тело, придавал ему сходство с фабрикантами сборочного цеха.       — Ты принёс будущему свидетельство первой смерти, и ты принёс бы его всегда, лорд Арктус, — сказал он, и Город шелестящим эхом повторил его слова, — или мне следует сказать — Септим, или ты предпочитаешь — Империя? Всякие тайны находят путь сюда. Я знал, что моя собственная тайна вернётся ко мне однажды: добро пожаловать, Первая Смерть, добро пожаловать в Заводной Город.

***

      Тяжело дыша, Джасир опустил меч. Солнце вдавливало его в песок, точно раскалённый гномий пресс, а бой с духом ветра всё длился и длился. Испробовав множество из известных ему Ударов, он едва оставил на голых руках нордлинга пару царапин, да и то потому, что тот ленился убить его первым. Хоть и предложил — по вере северян, пощада в бою значила не милосердие, а издевку, — но Джасир со всей учтивостью отказался.       — Я не могу сражаться с тобой дальше, — сказал ему Джасир, — не то я истрачу слишком много воды и не выберусь из пустыни.       Северянин следом за ним опустил свою клеймору.       — Ты, — обвиняюще заявил он, — ещё даже толком не начал Петь.       Джасир сделал крохотный глоток воды из своей походной фляги. Он теперь корил себя за то, что двигался слишком много, забывшись в пляске боя: его тело всё же имело смертные пределы, а фляга имела дно.       — На землях Хаммерфелла уже давным-давно нет ансеев, дух. Ты пришёл не в ту эпоху.       Нордлинг вздохнул.       — Да уж точно, — сказал он и, прищурившись, поглядел в безоблачно-голубую раскалённую пропасть небес, накрывшую Алик’р. — Но ты славно дрался, парень. Я бы не отказался сразиться с тобой ещё разок. А что, если пойдёт дождь, сможешь впрок наполнить свою флягу?       Джасир молча поглядел на него.       Не дожидаясь ответа, дух задрал голову и Крикнул в небо.