48. Город таинств

      В сердце здешнего мира истинная природа Города выходила на свет.       Зурин бы ожидал, что подобная тайна родится во тьме, как полагалось всякой подлинной тайне, недаром владычица Ноктюрнал носила титул Ур-Дра; только там, где невозможно было подглядеть ответ, могло зародиться непознанное. Но в Заводном Городе не было места непознанному. Всякая заданная здесь загадка имела точное решение.       Бронзовые водопады песка ниспадали в солнечные глубины. Небо и земля здесь не имели привычного значения; коридоры Города могли поменять их местами, если желали того. Сияющее сердце Города просеивало через себя песчинки, слагающие неведомую хронику, и выпускало их прочь — обратно в пустошь, на самое её дно, где те со временем снова поднимались к поверхности, снова складывались в причудливые символы, и снова исчезали в бронзовых водопадах.       Лучи, проходящие сквозь летящие стены песка, шли дальше — по всему Городу. И Город был уже совсем не таким, каким запомнил его Зурин; мосты и рельсовые дороги пролегали совсем иными маршрутами, часть зданий исчезла, а часть воздвиглась там, где их раньше не было. Он ожидал увидеть и более мелкие изменения, вроде иного строения механизмов и расположения залов, но отсюда разглядеть подобные мелочи он не мог. Он не был Часовым Богом, чтобы чувствовать в самом себе каждую частицу этого места.       — Песчаная пустошь записывает состояния Города, — сказал Зурин. Догадка мелькала у него и раньше, полуоформленная, но только сейчас, увидев, как меняется наяву Город, он решился высказать её вслух. — Все возможные его состояния, вводы и выводы, все возможные переходы от одного к другому… подобно программе автоматона. Но поскольку этот мир, по сути, бесконечен, ему не хватило бы камня душ, как автоматону. Список этих состояний и переходов неисчерпаем, поскольку к любому символу всегда можно приставить ещё один любой символ и продолжать так до бесконечности.       Бесконечен и непериодичен. У Города попросту не существовало двух одинаковых состояний ни в какой момент времени, что бы здесь ни значило время, и это позволяло ему бесконечно накапливать информацию. Даже не считая этого — из заводной игрушки он превращался в такую же машину, что давала жизнь двемерским автоматонам, вот только эта машина исполняла программу, в которой не было предусмотрено завершения.       В Мундусе подобная программа была бы… не то чтобы невозможной — скорее, невыполнимой в разумные сроки. Она опаздывала бы за смертным миром настолько, что потеряла бы всякий смысл. Три вещи ограничивали такие машины в Мундусе — пространство, время и энергия; и если на последний вопрос отвечало Сердце Шезарра, то на первые два…       — Теперь я понимаю, почему вы решили создать Город вне Мундуса, лорд Сил. Только там, где Время не подчиняется смертным законам, оно не стало бы вам помехой.       — Бог Времени не должен иметь власть над миром, — произнёс Сота Сил, — как и всякий иной бог.       Из-под его маски сияли живые глаза — кимерские глаза, золотые и ясные, хотя открытое горло оставалось данмерского оттенка сизого пепла, цвета вины. Из всего тела Часовщика только лицо под маской ещё оставалось полностью живым и смертным. Левая его рука была полностью механической, в правой металл заменил плечо; грудь до самого живота закрывали двемеритовые пластины так, что было не разобрать, как глубоко они уходят в плоть; ниже пояса виднелись только механизмы. В них пульсировала магия, но не кровь.       Хотел бы Зурин увидеть его лицо. Он знал, что каждый из богов Трибунала владел масками войны, но не мог понять, отчего лорд Сил до сих пор не расстался с ней. Было очевидно, что он не желал смерти своему гостю.       Город, раскинувшийся у ног перед ними, уже залечивал раны. Его лабиринты вновь выстроили коридоры в верной последовательности, выпустив фабрикантов из прежних безвыходных петель; его поезда вновь приходили в срок с точностью до мельчайшей доли мгновения. Сбой, вызванный случайной искрой Шезарра, остался в прошлом. Возможно, даже оттуда его вымарала песчаная хроника своей беспощадной цензурой.       Зурин повернулся к существу, стоявшему рядом с ним.       — Я принёс в ваш Город ПАДОМАЙ, — сказал он, — и, если мне будет позволено уйти, унесу с собой часть его тайн. Это дорогая цена. Моя жизнь сейчас зависит от вашего решения, и мне нечем выкупить её — так какова же будет ваша воля?       Если бы лорд Сил желал его смерти, то убил бы его гораздо раньше; если бы желал оставить в Городе своим узником… едва ли Город принял бы его с подобной концентрацией Шезарра внутри. Недавние разрушения уже показали, чем это грозит; чтобы обезопасить свои владения, лорду Силу пришлось бы провести над своим пленником операцию вроде тех, что он проводил на душах. Ему пришлось бы вырезать из него всё то, что соединяло Зурина Арктуса и Шезарра, а эта связь была очень, очень крепкой, и потому Зурин с отчётливой ясностью понимал — если Сехт решится на это, то от него не останется ни прежнего разума, ни Имени, ни памяти.       Айлейдские скульптуры плоти, часовые скульптуры духа. Между тем и этим было не так уж много разницы, и только потому, что он вырос в Сироде, он мог хоть как-то обуздать ужас при мысли о том, что ему, возможно, доведётся познать это на себе.       Тайбер уничтожит это место, подумал он с прозрачной ясностью, если только сумеет сюда добраться. Случись его Советнику не вернуться из Города, Тайбер забудет, что когда-то был Человеком, а Драконы не знают жалости; он не остановится ни перед чем.       Он хотел войны ещё тогда, когда впервые услышал о Землепаде. Зурин помнил драконий голод в его глазах.       — Когда ты покинешь Заводной Город, лорд Арктус, — негромко ответил ему Сота Сил, — ты никогда больше не вернёшься под его своды. Такова моя воля.       — Не думаю, что я заслужил ваше милосердие. — Зурин заставил себя произнести эти слова, хотя благоразумие кричало ему одуматься. — Но тем не менее вы позволите мне уйти? Вы позволите мне унести с собой ваши священные таинства?       Золотой взгляд часового мастера прошил его насквозь, как игла из острейшего света. На миг Зурину показалось, что он парит в бескрайнем океане магии, в пылающем центре солнца.       Может быть, Вульф или Тайбер сумели бы различить в нём тихое, тихое, оглушительно тихое сердцебиение.       — Какова цена тайны, лорд Арктус? — спросил Часовой бог. — Когда Дракон заберёт великую библиотеку, чего будут стоить тайны, которые она хранила?       О котором из Драконов ни были бы эти слова, в них сквозило чувство, обесцвеченное до прозрачности. Наверное, три тысячи лет назад в нём ещё угадывалась горечь.       — Только самих себя, — тихо ответил Зурин.       Он начинал догадываться о том, что Заводной Город не вступит в войну, захлестнувшую Мундус. Мир смертных был мёртв для Сота Сила; его затянувшаяся гибель была всего лишь прихотью Дракона Времени.       Если только…       — Но я слышу то, что так пытается спрятать в себе ваш Город. За тиканьем, шелестом, скрежетом, стрёкотом… за учениями Часовых Апостолов и их безымянностью. Ваш Город существует взаймы. Это понятно… — Зурин вдруг рассмеялся — без тени насмешки, от одной только внезапной и странно забавной догадки. — Альтмерские мистики штурмовали бы Заводной Город, если бы вам в самом деле удалось повторить акт творения эт’ада, и если их нет здесь — то это само собой отвечает на вопрос…       Лорд Сил склонил голову.       — Да, — сказал он. — Пока есть неразгаданные тайны на смертной земле, для меня есть на ней место.       Всего одно Сердце было у бога, отдавшего его Мундусу. Не было и никогда не могло быть второго; какие бы суррогаты ни родились из чертежей Часовщика, ни один из них не сумел стать подходящей заменой краденой силе.       — Я не понимаю вас, — искренне признался Зурин. — Заводной Город погибнет, если прервётся ваша связь с Сердцем, и вы знаете, чьи Имена я несу с собой. Вы знаете, чего мы ищем. По всему выходит, что мы — ваш злейший враг, и, даже если вы не верите всерьёз в нашу опасность, разумней было бы предотвратить её тем не менее.       — Это так, — сказал Сота Сил, — но пророчества госпожи Айем лучше справляются с лорханической нестабильностью земных событий, чем машины моего Города. Ты видишь нас равнодушными лишь оттого, что пытаешься измерить тысячелетия наших жизней сорока годами своей. Твои боги, лорд Арктус, куда равнодушней к тебе, чем мы.       — Те, чьи Имена я ношу, сочли бы эти слова ересью, — ответил Зурин, впрочем, не обратив серьёзного внимания на богохульство. Он знал и прежде, что леди Альмалексия обладает провидческим даром, как и он сам; но сейчас Сота Сил говорил, что увиденное ею будущее благоволило не богам Трибунала.       Он помнил косвенные подтверждения тому и в Тридцати Шести Проповедях, но люди, рождённые из огня Лжеца, знали цену словам богов. Сота Сил точно так же мог лгать или утаивать часть правды.       — Но если госпожа Альмалексия, — Зурин сотворил краткий ритуальный жест Триединых, как полагалось по нибенейским традициям при воззвании к священным именам, — говорила вам о снах, пришедших из будущего, то вы знаете точно так же, как знаю и я: Тамриэль будет Един. Человек-и-Дракон займёт его престол. Верования ваших Апостолов утверждают, что противиться неизбежному бессмысленно, а всякая бессмыслица суть ересь; разве тогда не подобает им первыми поднять имперские флаги на морровиндской земле?       Он со всей осторожностью потянулся — не рукой, одним только духом — к лучам солнца, питающего Заводной Город; готовый в любой момент отстраниться, случись его безрассудству рассердить владыку этого места. У него не было ничего, чем он мог бы защититься от гнева Сота Сила. Даже от его магии осталась только страшная усталость, пришедшая вслед за вычерпанным досуха энергетическим резервом.       Солнце не вменило смелость ему в вину.       Свет наполнил его, свет прозрачней и чище Хрусталя Закона, не знавший ни гнева, ни радости, одну только ясность непреложных истин. Зурин захлебнулся вдохом от его немыслимой простоты; он пил свет вместо воздуха — всего один глоток враз восполнил все его утраченные силы, второй глоток переполнил их до предела, третий он не сумел вместить, и фильтрованная божественная сила пролилась прочь, уходя в Город.       Он был только бронзовой песчинкой на её пути. Всего одним из множества множеств живых сердец, в которых отзывался самый первый барабанный бой мира…       Часовые Апостолы не заботились о судьбе своей старой страны. Мундус был для них что сброшенная кожа для выросшей из неё змеи — если бы они когда-то и вспомнили о нём из праздного любопытства, то глядели бы на его гибель с тем же равнодушием, с каким многие смертные глядят на гниение лун над своей головой.       — И когда они уходят из Морровинда, — прошептал Зурин, не доверяя собственному голосу, — ваши апостолы и святые, когда они вырезают из себя старые Имена и пришивают к телам металл в надежде сбежать от хаоса Мундуса в предрассчитанную утопию Ануванна’си… они не знают, что сам этот Город живёт, только пока живёт в нём огонь Шезарра. Вы взяли от Лжеца не только силу его Сердца, лорд Сил.       Город тикал под его ногами, как огромная часовая бомба.       — Когда ложь становится правдой, лорд Арктус?.. Тайбер Септим не был рождён Драконом и не имел права на Чим-Эль Адабал — такова правда. Но когда он шагнул за пределы мира, он стал самим собой во всём Времени, в прошлом и в будущем, и потому Чим-Эль Адабал не мог не признать его с самого начала. Солгал ли он, когда впервые объявил себя Драконом? Никто теперь не усомнится в истинности этой лжи.       Значит, лорд Сил ещё надеялся решить эту загадку и превратить фальшивое спасение в подлинное, лишённое всякой скверны старой земли. Может быть, его надежда была подтверждена вычислениями его Города, а может, он искал решение, потому что не мог иначе. Смертные, вспомнил Зурин, свободней богов.       Он поглядел снова в тикающее нутро Заводного Города, в сложнейшую из рукотворных головоломок, в её бронзу и свет. Им вдруг овладела печаль, которую не с кем было разделить — его друзья не поняли бы, отчего он скорбит по Городу; может, Тайбер мог бы понять это, как мог понять весь мир, не ограниченный одним только Нирном, но Тайбер нёс в себе Любовь Шезарра, и ему обыкновенно не было дела до Любви Магнуса.       — Если вы желаете, чтобы я ушёл сейчас, — негромко сказал Зурин, не глядя на Часового бога, — мне хватит сил на портал.       У него было ещё так много вопросов. Он мог бы провести здесь месяцы, годы; в чём бы ни измерял Город время, он мог бы оставить здесь немалую часть своей смертной жизни. Несчастливая эпоха, омрачённая войной!..       — Любопытство, — произнёс Сота Сил после недолгого молчания, — это светлый путь, обрамлённый терниями. Будь осторожен, лорд Арктус. Тайны, которые ты ищешь, принесут тебе горечь.       Зурин поднял голову.       — Я не боюсь горечи, — сказал он.       — Даже той, которая рождается из вины?       Город вокруг них пришёл в движение.       Сота Силу не пришлось творить для этого заклинаний или отдавать приказов; его домен сам был продолжением его воли. Пол платформы, на которой они стояли, глядя на песчаные водопады, расступился в стороны, обнажив проём и уводящую на нижние ярусы витую лестницу. Туда яркими лентами сбегали змеистые потоки магии — что бы ни скрывалось внизу, оно забирало немалую часть энергии всего Города.       Зурин осторожно ступил на металлическую лестницу. Он спускался вслед за потоками до тех пор, пока ступени не кончились, впуская его под своды круглого и совершенно пустого зала. От стен к его центру тянулись брошенные на пол провода; Зурин подобрал конец одного из них, чтобы поглядеть на разъём. Он не походил на те, что были в ходу у двемеров.       В его руках провод дрогнул от прошедшей через него магии и изменился; разъём с упрятанными внутри контактами вытянулся, превращаясь в заострённую иглу. Она была достаточно тонкой и острой, чтобы войти под живую кожу.       Зурин оглянулся на Сота Сила, беззвучно ступавшего вслед за ним. Божество Трибунала глядело на него золотыми глазами мёртвого народа, и в его взгляде нельзя было прочесть ни скорби, ни гордости.       Если Город сам предлагал ему свои таинства, как он мог отказаться?..       Блестящая таким же золотом игла вошла под кожу предплечья почти безболезненно; магия, хлынувшая слепящим потоком ему навстречу, заслонила собой боль, заслонила собой звук, оставив только усиливающийся фантомный гул в голове. Он не складывался в слова. Заводной Город не говорил на человеческих языках.       Он чувствовал движение его шестерён и беззвучное вращение лопастей в себе самом. В нём складывались спирали коридоров и множились ярусы, в нём текли магические сигналы, так много, так много, он словно стоял перед огромной картиной и видел только отдельные мазки кисти…       Пришлось бы стать богом, чтобы объять колоссальное множество Заводного Города. Он не успевал за его сверхмощной вычислительной машиной. Сам Город больше не замечал его присутствия; воля его хозяина удерживала его от новых непредвиденных поломок, а гость, которому было дозволено поглядеть изнутри на его устройство, мог только смотреть.       Зурин попытался поймать ритм его механического дыхания. Ему надо было… отойти немного назад, чтобы взглянуть целиком на этот огромный холст…       Он слушал поршни и валы, прослеживал алгоритмы движения фабрикантских стай, сжимался и множился вместе с бронзовыми лабиринтами — так долго, что почти уже позабыл, что когда-то был всего лишь единственным человеком. Чистая магия текла по металлическим венам Города, втекала в его собственные, рождённые смертной плотью, проходила насквозь и возвращалась снова в Город, и так до тех пор, пока он не различил, наконец, в магическом ландшафте то, что пряталось там с самого начала.       Заводной Город был живым.       В нём, как в огромном сосуде, были заперты чёрные души.       Они были сшиты воедино, в одну огромную мозаику разума; Зурин глядел на них — с помощью Города он мог ощутить каждую деталь многомерного магического узора, но различить, где кончается одна душа и начинается другая, не мог даже сейчас. Они все были… слишком похожи. Слишком безлики. Настолько, что искусный мастер мистицизма, посвятивший тысячелетия своей науке, сумел удалить из них дефекты и излишки по своему усмотрению, а затем срастить оставшееся друг с другом.       В них больше не было искры Шезарра; ни единого проблеска огня. Они забыли о нём, оставили позади ещё до того, как ушли в Город после смерти; бросили в старом мире вместе со старыми именами. Часовой Бог только закончил начатое его последователями.       По вере его Апостолов, смертная свобода воли была порождением шезаррического хаоса. Души, лишённые искры Лорхана, отличались от сотворяемых в сборочном цехе фабрикантов разве что сложностью устройства.       Зурин вырвал из себя золотую иглу.       Кровь капала с его руки на металлический пол, но он не замечал этого. Он думал, что взглянул в лицо подлинной тьме в болотах Чернотопья, но Заводной Город оказался куда страшней.       — Ты лишил их свободы, — пробормотал Зурин, не в силах двинуться с места. — Они никогда больше… не смогут помыслить того, что не предусмотрено правилами Заводного Города…       Вот почему он не сумел призвать дух погибшей ученицы Апостолов: после смерти её дух стал частью безликой мозаики. Вот почему Город так яростно воспротивился, когда Зурин, сам не зная о том, коснулся его собственной душой. Его душа не прошла через стол мясника. И свобода его разума, который мистики Нибенниона называли искрой Шезарра, в механизмах Города переводилась в программный сбой.       — Что есть свобода? — спросил его Часовой Бог. — Разве твои собственные решения, лорд Арктус, не происходят как следствие реальных причин? Гнев, что ты испытываешь сейчас, порождается твоим телом. Неприятие, которому ты готов поддаться, порождается телесной привычкой твоего разума отвергать неизвестное, а эта привычка пришла к тебе из генетики твоих предков, выросших в мире, где умение просчитывать возможное будущее означало вероятность выживания. И всё же их знания, как бы они ни были полны, были выстроены на неверных основах. Твоя рабочая модель мира изначально дефектна: хаос ПАДОМАЙ является её составляющей.       — Поэтому ты исключил его из условия, — прошептал Зурин.       Целиком.       Это нельзя было сделать наполовину. Заводной Город был вычислительной машиной, исполняющим программу реальности, и, чтобы справиться с хаосом в ней, он должен был либо внести его в свои собственные инструкции, либо отвергнуть его до конца. Первое лишало смысла собственную цель Города, поэтому Сота Сил выбрал второе.       Ануванна’си была тюрьмой страшнее айлейдских рабских бараков. В ней не существовало самой возможности свободы, как свойства мира.       — Больше не будет тайн, — сказал Сота Сил. — Не будет различий, чтобы породить их, и не будет войн, что вели за них. Величайшее зло свершилось, когда первая сущность мира треснула надвое и обрела имена.       Самое главное таинство Заводного Города заключалось в том, чтобы истребить тайны.       И только потому, что величайший механик кимеров не сумел придумать замену Сердцу Лорхана и не сумел извлечь его скверну из порождаемой Сердцем силы, Тамриэль-Завершённый пока ещё походил на карточный домик из колоды шулера. Пока ещё.       — Госпожа Альмалексия, — хрипло сказал Зурин, наконец встретив золотой взгляд Часовщика, — никогда не отдаст своих подданных вашему Городу, лорд Сил.       Безумный бог под маской войны чуть склонил голову.       — Ты знаешь многое о богах, лорд Арктус?       — О некоторых из них. — Поглядев на испачканный кровавыми каплями пол, Зурин сотворил лёгкое целительное, избавляясь от всякого напоминания о почти затянувшейся царапине. — И то, что я знаю о них, говорит мне, что будет война.       — Война, — эхом откликнулся ему Часовщик. — Возможно.       — Это слово, — сказал Зурин, — ваши учения велят оставить в несовершенном мире.       — И до тех пор, пока совершенный мир не будет окончен, я вынужден говорить на старом языке. Но тех, кто пожелает уйти от вечной войны, всегда будет готов принять Заводной Город — пока бьётся его сердце и жив его часовщик.       Сота Сил поклонился ему в традиционном прощании кимеров, и брешь шифрованного портала съела бронзу его Города. Взамен ей осталась тропическая влага и безошибочно синее небо над головой.       Зурин сел на ступени собственного особняка, не обращая внимания на изумлённые восклицания слуги, завидевшего его у входа. Даже шелка его подпаленной мантии вздохнули свободней, почуяв магию родного края, а сам Зурин больше не думал, что когда-нибудь сможет надышаться ей впрок.       Сколько прошло времени?.. Кажется, он был чудовищно голоден и мог бы выпить до дна весь Румар. Наверное, в Мзулфте сбились с ног, пытаясь воссоздать координаты выхода «возврата». Зурин потёр пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок, и глубоко вздохнул.       Он устало махнул слуге приличия ради и потратил ещё немного сил уже на свой собственный телепорт — к Башне Белого Золота. Мзулфт мог подождать, обедом его могли накормить придворные повара, а ему самому прежде всего был нужен Тайбер. Перспектива увидеть рядом кого-то безошибочно и полностью шезаррического сейчас казалась ему самой восхитительной на смертной земле.

***

      — Один бог людей, — сказал нордлинг, — умел превращать кровь в бренди. Вот это я понимаю — божественная фишка. Не то что у других.       Он хлебнул ещё воды из фляги и передал её обратно Джасиру. Они сидели у крохотного оазиса, единственного на мили и мили пустыни вокруг; мечи давным-давно уже были позабыты в ножнах, а пить, кроме воды, здесь было нечего. Дух хвастал ему про совнгардский мёд, Джасир в ответ рассказывал о кактусовой водке.       — Не всякий бог стал бы призывать дождь в Алик’р, — резонно ответил Джасир. — Для здешних пустынь это чудо почище бренди.       Северянин фыркнул.       Когда прошёл дождь, они сразились снова, а потом ещё разочек, и, когда Джасир передохнул, ещё разочек, потому что среди голых песков было больше нечем заняться. Потом, чтобы унять скуку, Джасир предложил отправиться к оазису, куда обыкновенно и лежали пути паломников Алик’ра. Нордлинг согласился. Теперь они сидели у оазиса и пили горькую воду пустынь. Джасир готов был признать, что из духов ветра получаются весьма приличные попутчики, и сожалел, что у него не было с собой кактусовой водки.       — Тебе доводилось проигрывать бой? — спросил Джасир. Из всех воинов, которых он повстречал в своей жизни, едва ли хоть один сумел бы превзойти мастерством его нежданного спутника.       Северянин кивнул.       — Как же ты проиграл?       Дух поглядел на него с задумчивостью. В этот раз он не торопился с ответом.       — Наверное, оттого, что мы не слушаем добрых советов, — наконец сказал он и запрокинул косматую голову, уставившись на уходящие вдаль пески, размытые дрожащим от жара воздухом. Над пустыней уже догорал закат, и страшное пекло Высокого Солнца догорало вместе с ним. — Да, наверное, поэтому.       — Отчего же ты их не послушал?       Тот усмехнулся в ответ.       — Такова уж природа бурь.       Усмешка, впрочем, быстро сбежала с его лица. Задумавшись, нордлинг прошептал в воздух одно из северных слов для холода, и небо ответило ему необычайной для Хаммерфелла прохладой.       — Три тысячи лет назад это называли дуростью, — сказал он, — чёрт возьми, Тсун твердил мне это всеми своими законами, как будто мне не насрать. Ну вот, Тсун далеко, и теперь мне твердят это на смертной земле. Когда старики предупредили меня в первый раз, я отмахнулся. Когда они стали заливать про это снова, я велел им не пороть чушь. Но когда то же самое говорит собака, уж её-то, наверное, послушать стоит, хоть это, конечно, и не её собачьи дела?       Джасир слабо понимал, о чём он, но смертным и не полагалось понимать духов. Все провидцы и мистики заканчивали в приюте милости Сепа.       — И ты не послушал снова? — спросил он.       — Ну, — без особой уверенности сказал нордлинг, — я как бы немного прислушался, я вроде бы как бы настороже, понимаешь, парень? Только вот какой в этом прок? Он сам спрашивал меня, зачем я тогда согласился, а я понятия не имел, что ему ответить. Я знаю, кто я такой, и знаю, кто он такой, и каков он на самом деле, и три тысячи лет назад всё было точно так же. Поэтому жаловаться было бы как-то странно — ведь знал, за что покупал.       Он ухмыльнулся и уже гораздо уверенней пропел в небо слог, который Джасир не сумел разобрать. Тоже что-то на старом языке нордлингов.       Хмыкнув и глотнув ещё немного горчащей воды, Джасир спросил снова:       — Что это значит?       — Это значит, — сказал дух, — «свобода».