Интерлюдия 2

Есть те, кто нам совсем не интересен, но мир тесен.

Джулиана Вильсон

***

      Порт-о-Пренс был пиратским городом в идеальном его представлении: полуразрушенные дома, узкие грязные улочки, вонь, кровь и звуки стрельбы. Здесь требовалась постоянная бдительность, отвернись, и очутишься с пробитой головой в тёмной подворотне без единого белли в кармане. И это в лучшем случае. Если мы с Гарольдом ещё вписывались в окружающую обстановку, то Либи откровенно жалела о своём решении.       — Мне нравится, когда цветок или пучок травы растет сквозь щель в бетоне. Это, блин, героически.       Либи споткнулась и едва не угодила лицом в ближайшую лужу, тёмно-коричневую и ужасно подозрительную. Док тяжело вздохнул и полез в карман за сигаретами.       — К чему это было, кэп?       — Я не кэп, я Морган.       — Да хоть Её Святейшество. Какого дьявола вы за мной увязались?       — Мы тебя подвезли.       — Замечательно. Теперь валите.       Щёлкнула зажигалка. Послышался едкий запах его любимого табака.       — Как только, так сразу. Но вдруг я здесь смысл жизни отыщу?       В глубине города раздался взрыв, взметнулось в высь облако чёрного густого дыма. Земля дрогнула, задребезжали стёкла ближайших домов, чудом как уцелевшие. Бахнуло неслабо, можно сказать, с душой. Спустя несколько мгновений, будто через вату, до нас долетел низкий грудной вой и чей-то визгливый смех. Очередные разборки либо заканчивались, либо набирали оборот.       Либи дрожащими пальцами схватила меня за локоть, прижалась всем телом, уткнувшись носом в плечо.       — Морган, нам обязательно здесь быть?       Я покосилась на сбледнувшую девушку. Она явно не привыкла к подобному окружению, но, спрашивается, чего ожидала, связавшись с пиратами? Отец звал её с собой, но романтика приключений окончательно вскружила молодую голову. Теперь пришло время жалеть.       — Нет, — я проводила взглядом прямую спину дока. Тот шагал чуть впереди, делая вид, что мы не знакомы и вообще впервые видим друг друга. Тем не менее расстояние было достаточно небольшим, чтобы в случае опасности он успел прийти на помощь. — Но желательно.       Дверь с хрустом разлетелась на мелкие щепки. Я едва успела отскочить в сторону, за угол здания, прижимая к груди тихо взвизгнувшую Либи. С крыши посыпались осколки черепицы. Насколько доводилось слышать, Дозор редко совался в Порт-о-Пренс, делая раз в два-три года серьёзный налёт, а после исчезая в туманной дымке. Любимый ход Мирового Правительства. Тем не менее, город с завидным постоянством отстраивали заново, каждый раз с большей леностью.       Пират, немолодой уже мужик с бородой-лопатой и рыбьими глазами-блюдцами, застыл в дверном проёме, перегородив его полностью. Если бы не блестящая на солнце лысина, засаленная рубашка в дырках и выбитый передний зуб — он мог бы выглядеть вполне грозно. Или это инстинкт самосохранения окончательно отказал, перестав реагировать на раздражители?       Либи икнула и спряталась за моей спиной.       — О, как слова задели душу, — прохрипел с земли знакомый голос, а мне захотелось в который раз вскинуть руки к небу и театрально воскликнуть: «О Мир! Ты тесен, начиная с ботинок». — И даже этакую тушу смогли пробрать до потрохов.       Пират взревел раненым зверем, вскинул руку, к вящему облегчению, пустую. Видимо, он собирался схватить языкастого противника за волосы, по-прежнему длинные и ухоженные, но тот ловко перекатился. Пока мужик разворачивался, медленно и неповоротливо, уже знакомые мне нити тускло блеснули в воздухе. Шея. По загорелой чумазой коже потекли первые алые капли. Либи всхлипнула.       — Сожму сильнее я слегка, и отделится голова.       Пират захрипел, заскрёб пальцами, сдирая подушечки до мяса. Кровь стекала вниз ручейками, пачкала рубашку, делая её грязно-бурой. Малоприятное зрелище, но не стоило вмешиваться не в своё дело. Даже если у здоровяка и были товарищи, влезать в драку они не спешили.       А потом я не заметила его.       — Вот сука!

***

      — То есть пока вы там ворон считали, док от вас свалил?       Кей запрокинула голову и расхохоталась. Морган насупилась, сложила руки на груди, зыркая исподлобья. Скат беззлобно усмехнулся, глядя на них, и потянулся к предложенной ему кружке.       — Признаю, мой косяк, но появление этого придурка и правда было неожиданным.       — Может, это судьба?       — Может.       Девушки замолчали и дружно уставились на него, будто только заметили. Скат неловко почесал затылок. Они сами его впустили, но отчего-то возникло неуютное чувство, словно влез во что-то личное.       — Ты как здесь оказался?       — Через дверь.       Морган хмыкнула.       — Кажется, нам пора прекращать.       — Всего-то две бутылки…       Настал черёд Ската вздыхать.       — Значит, зря я захватил с собой твой любимый ликёр…       — Знаешь, Морган, я считаю, что твои рассказы на трезвую голову лучше не слушать.

***

      Мы сидели в, наверное, лучшем баре Порт-о-Пренса, хотя он едва дотягивал до дешёвой забегаловки любого другого города. Наспех сколоченные монументальные столы, небрежно обтёсанные лавки, о которые запросто можно было подцепить занозу, запах подгоревшего мяса и дешёвого рома. Хмурые пираты, порох и сталь, громкие разговоры при приглушённом свете. Сверкающий белозубой улыбкой Совиньон в напомаженном воротничке и раздражающей шляпе с павлиньим пером никак не вписывался в мрачную картину.       — Я хочу долю.       — А я хочу сломать тебе челюсть.       Либи недоумевала и помалкивала, только прижималась поближе и испуганно поглядывала по сторонам. Прекрасная добыча для местных, но лезть к нам пока не спешили. Присматривались?       — Не боишься, что заберу себе всё?       — Я не боюсь ничего, кроме опасностей.       Совиньон недовольно поджал губы, откинулся на спинку стула. Тот протяжно заскрипел. Было даже интересно наблюдать за его внутренними метаниями: вот он стрельнул глазами в сторону Либи, потом снова на меня, снова на Либи, и на меня, закусил губу, пожевал, начал перебирать пальцами пышные манжеты, выглядывающие из-под рукавов куртки. Глубоко вдохнул. Решился.       — Не ожидал встретить тебя здесь. Где остальную банду растеряла?       Я думала, что он осторожно прощупает почву. Но Совиньон просто с разбега ворвался на эту территорию.       — Аналогично. Так и не нашёл, к кому прибиться?       В воздухе искрились молнии. Необычные красные глаза собеседника таинственно мерцали, отражая отблески редкого света. Он не хотел сдаваться, хоть и чувствовал, что находится в худшем положении. В любом случае, играть в молчанку мне надоело быстро.       — Что тебе нужно?       Совиньон вскинул брови, и выглядело это вполне искренне.       — Если бы тебе ничего не было нужно, мы здесь не сидели.       — Сказал человек, который враз разрушил всё, что я строил годами.       Он не выглядел злым. Расстроенным, смирившимся, но не таким, какой была я в своё время. И при этом он не казался сломленным. Пытался что-то предпринять, вернуться к привычной жизни, просто это оказалось сложнее, чем думалось поначалу. Упав с вершины, очень тяжело сгрести кости в кучу и вновь начать подъём.       — Умеешь же нормально разговаривать, когда хочешь, — совестно, как ни странно, не было. Мы оказались по разные стороны баррикад, поэтому случилось то, что случилось. Ни больше, ни меньше. — Что здесь вообще творится?       Совиньон отсалютовал полной пива кружкой, глотнул и тут же поморщился.       — А ты не в курсе? Ай-яй-яй, как же так. А ведь всё именно за тебя, Генри Морган, и произошло.       — Делёж власти?       — Можно и так сказать. Хотя скорее грызня и взаимные угрозы в перерывах между пьянками. Я рассчитывал найти здесь кого-то, кто способен повторить успех Пересмешника, но по всему выходит, что некого искать.       Док так не считал. И те ребята, что поджидали экспедицию в Торино, тоже. Могло ли быть так, что Совиньон знал не о всех подковерных играх местных? Вполне. Или же пираты пока не вступили в игру, ожидая лучшего момента?       — Опять вмешаешься? — Вроде и спросил, вроде и ответил Совиньон. — Пусть разум жаждет твой покоя, душа стремится к приключениям, и только в середине боя ты теряешь все сомнения.       «Поэт недобитый». Но спорить было глупо, ведь я и правда собиралась влезть в эту историю. Либи сопела рядом, вяло ковырялась в миске с какой-то бурдой, гордо именуемой пастой. Её в это вмешивать, конечно, не хотелось, но слишком многие видели нас вместе. Оставить с Совиньоном? Но тот сам явно вознамерился натворить дел, иначе не наседал мне на уши.       — Ладно, что ты предлагаешь?

***

      Скат не удивился. Кей, судя по умиротворённому выражению лица, тоже. А что ещё можно было ожидать от человека, который сорвался на Фьорд просто потому, что ему показали фотографию якобы пирата.       — Одного не понимаю — зачем? Ты вроде не стремилась к власти.       Морган пожала плечами.       — И сейчас не стремлюсь. Просто наши интересы пересеклись.       Кей присвистнула.       — Это же какая кривая у ваших маршрутов была…       — Внушительная. В общем, не буду вдаваться в детали и рассказывать, как мы выискивали схрон тех, кто нам нужен. Нашли мы их благодаря доку. Точнее, тому, что он сверкает, как новогодняя ёлка.

***

      «Моровая Дева» была самым страшным кораблём, который я когда-либо видела. И не только потому, что гальюнной фигурой ему служила полуразложившаяся мумия неопределённого пола. Трёхмачтовая каравелла находилась в ужасном состоянии: изъеденное моллюсками дно, подгнивающая древесина, изорванные паруса. А как вишенка на торте — абсолютно упаднические настроения команды, на изжелта-зелёных лицах которых застыло выражение гнетущего безразличия.       Ночь в Порт-о-Пренсе была самым шумным временем. Те, кто днём прятался в трюмах и погребах, выползали наружу, заполняли проулки, ожидая наживы. По барам и кабакам шумели пьяные глотки, вновь слышались выстрелы и взрывы, гораздо громче и чаще. Либи осталась на лодке. Не самое безопасное место, но сейчас нигде не было безопасно.       К тому же, мы тоже находились в порту, только тремя милями выше, на самой южной оконечности города. Здесь было заметно тише. Складывалось ощущение, что в один момент мы попали в зону отчуждения: среди покосившихся лачуг, идущих на холм, не мелькало ни души, только на палубе корабля покачивался одинокий фонарь с поломанной дверцей. Пламя внутри него вот-вот грозило погаснуть.       Если бы не Воля Наблюдения, можно было подумать, что люди сгинули или разбежались, ушли ближе к шумному центру.       — А их много.       Непривычно тихий и сосредоточенный Совиньон кивнул. Он не изменил образу «мушкетёра», только стянул волосы в низкий хвост. Моя собственная коса слегка трепыхалась на ветру, кинжалы приятно оттягивали ремень, связка метательных ножей покоилась в специальном кармане на бедре.       — Обе наших цели в трюме, позаботиться б о шуме.       — Шум, быть может, и беда, только цель у нас одна.       Пират фыркнул, пригладил бородку. Того и гляди, привыкну с ним разговаривать в подобном тоне, а там и до приятельства недалеко. Кошмар.       — Восемь человек на верхней палубе, один на марсе, четверо — на нижней. Двое в каюте, видимо, старпом и боцман. Ещё пятеро на камбузе. Остальные в трюме, включая капитана. И дока.       Я покосилась на Совиньона. В сумерках его бледный профиль стал похожим на призрачный.       — Полагаю, твоя добыча тоже там.       Тьма накрывала порт слоями. Тонкие и полупрозрачные, почти серые возле корабля, дальше к морю тени становились непроглядно-чёрными. Небо затянуло облаками, даже месяц едва-едва проглядывал сквозь них с трудом различимым сиянием. Ни волшебства, ни атмосферы — от города всё так же несло гнильцой и грязью. Что творилось на «Моровой Деве» оставалось только предполагать.       В нашем случае, не являясь невидимками, проникнуть на корабль незамеченными и без шума было невозможно. Команда бодрствовала, и если в сумерках обычным глазом их передвижения не улавливались, то Воля Наблюдения легко вычленила основные маршруты. Выходило, что пробраться туда мог разве что ниндзя сотого уровня.       Дорожная пыль облачками оседала на сапогах. От воды тянуло холодной сыростью, высокие волны накатывали на берег и пирс, с тихим рокотом разбивались о видавшие и лучшие времена доски причала. Было похоже, что его наспех сколотили из того, что осталось от города после последней бомбёжки Дозором. Кое-где отчётливо виднелись тёмные следы копоти и рытвины от пожара.       До корабля добрались без приключений. Нас не пытались остановить или угрожать, словно ждали. Неприятно засосало под ложечкой.       — Кто такие?       Голос часового, обратившегося к нам, был тихим и безразличным. Никакого интереса, слова прозвучали для проформы, чтобы убедиться, что не ошиблись и правильно опознали гостей.       — Ты в курсе. Полагаю, нас заждались?       Зашуршала верёвочная лестница. Оказавшись на палубе, убедилась, что Воля не подвела: команда находилась на местах именно там, где и должна была. Поразительная собранность и покорность.       — Без глупостей.       — Это не по адресу.       Пират равнодушно пожал плечами. Чем-то он напомнил мне сотрудника банка или колл-центра, который обязан действовать строго по скрипту, не имея возможности отступить от него, пока «большой брат» смотрит.       Изнутри корабль тоже оказался потрёпан. Не уверена, всегда так было или же они попросту угодили в заварушку, но в любом случае необходимо было постараться, чтобы довести его до такого состояния. Судно дышало на ладан, и от этого на душе остался неприятный осадок. Что говорить о команде, если капитан настолько наплевательски относился даже к собственному дому.       Древесина на палубах кололась и трескалась, от неё шёл неприятный гнилостный запах. Плохо просмолённые доски уже готовились начать разлагаться. С лестниц сыпалась труха, плохо смазанные петли в дверях протяжно скрипели, отчего сводило зубы. В трюме отчётливо пахло тиной и стоячей водой. Я чертыхнулась и сплюнула. Если капитан сотворил всё это дерьмо только ради атмосферы, то стоило свернуть её в трубочку и засунуть ему в жопу.       С тоской вспомнилась «Танагра», её уютные, пусть и небольшие, каюты. То, как Шем с тихим матерком чинил мачты, как фанатично Лука отдраивал палубы, Жан любовно натирал столы на камбузе. Кид в оружейной, ведущий строгий учёт патронов, близнецы на марсе, Ганник со спицами в руках. Нейлз, чахнущий над картами.       И док. Куда же без него.       — Я пытался спасти её!       — Ну, ты изрядно накосячил.       Наконец стало понятно, почему Гарольд светился так ярко, что мне удалось засечь его на таком большом расстоянии. Столько ярости в нём было разве что в темницах Сентореи, но тогда ситуация складывалась иначе: он слишком устал от пыток, а мне и в голову не приходило смотреть с помощью Воли. Эмоции можно было ощутить физически. Коснуться рукой ярости, вдохнуть носом её удушающий горько-острый аромат, так напоминающий запах пороха.       Здесь хранили грузы. Мы замерли среди ящиков и бочек, в узком неудобном проходе, где и шагу ступить нельзя — наткнёшься на человека. Над головой нависали какие-то балки, полки и сети, клоки паутины трепыхались на сквозняке. Паршивое положение, но и не в таком бывали.       Док резко развернулся. В его карих глазах, сейчас кажущихся чёрными, утонул сам Морской Дьявол.       — Капитан.       Трюм был освещён слабо, только два или три масляных фонаря отбрасывали на стены зеленоватые блики. Но даже так можно было увидеть, как сильно он стиснул челюсти. Вены на висках вздулись, заходили желваки.       — Сказала же, я — Морган.       — Так это и есть твой новый капитан, Гарри?       Фурия и на листовках не казалась красавицей с полубезумным оскалом и вечно растрёпанными короткими волосами цвета венозной крови. Зато её образ прекрасно накладывался на награду в двадцать три миллиона и рассказы о необычайной жестокости. В жизни капитан «Моровой Девы» выглядела ещё менее презентабельно: красноватые нарывы на лице, нездоровый блеск тёмно-зелёных, почти малахитовых глаз, полопавшиеся капилляры, сухие и потрескавшиеся губы. Но чего ей было не занимать, так это уверенности, застывшей на узком, с сильной волевой челюстью, лице.       Она окинула нас с Совиньоном изучающим взглядом.       — А твои вкусы постоянны, я смотрю.       — Не уходи от темы.       Док быстро взял себя в руки, только черти в глазах вспыхнули ещё ярче. Не злость. Ярость.       — Генри Морган, — в исполнении Фурии собственное имя показалось мерзким, от тягучего звучания букв по спине поползли холодные мурашки, липкие и противные. — Даже не знаю, стоит сказать тебе спасибо или сначала пустить пулю в лоб.       Я хмыкнула. Женщина говорила это с колючей усмешкой, но голос её оставался холодным и хлёстким. Змея. Опасная и ядовитая.       — Можешь не тянуть время и сделать всё сразу.       Фурия рассмеялась хрипло и жутко. Даже док вздрогнул, бросил короткий взгляд в нашу сторону. Не знаю, опыт это был или особенность организма, но сердце от её хохота пропустило пару ударов. Вспотели ладони. Теперь понятно, почему те ребята так спешили забрать фрукт: шоковая терапия никого не оставила равнодушным.       — Слышала, вы полдня меня искали. Интересно, зачем?       — Полагаю, чтобы забрать кое-что своё и позубоскалить. Как видишь, с шутками мы уже закончили.       Раздался короткий щелчок. Послышался шорох, в неровном свете фонарей тускло блеснула сталь. Напрягся Гарольд. Совиньон незаметно переместился мне за спину, прикрывая и одновременно прячась от части возможных атак. Фурия осталась неподвижной. Я — тоже, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. Волнение и адреналин смешались в страшный коктейль, от которого кружило голову.       — Ладно, с вами понятно. Но что могло понадобиться от меня той миленькой блондинке, м?       Титанических усилий стоило сохранить спокойное выражение лица. Не знаю, каким чудом меня не перекосило, но голос не дрогнул и прозвучал ровно, слегка насмешливо.       — Приключения на задницу, иначе зачем связываться с пиратами?       Фурия чинно кивнула.       — Я так и думала. Поэтому приказала ребятам спалить лодчонку к Морскому Дьяволу. Ты же не в обиде?       Сахарная улыбка прилипла к губам, хотя ладони жгло от желания вмазать по мерзкой физиономии.       — Нет, что ты. Корабль на корабль — честный обмен.       Ящики были пусты. Доски ломались с громким хрустом, который мешался с грохотом выстрелов и свистом стали. Воля горячей волной адреналина растеклась по телу. Зудели кулаки, тупой болью отдалось в груди, когда одна из пуль со звоном отскочила в сторону. Нельзя сомневаться. Нельзя терять голову.       Алые капли вспорхнули в воздух. Пират со вспоротым горлом, раскинув руки, упал в груду изломанных досок. Второй качал обрубок руки, ровный срез белой кости среди розоватых ошмётков мяса смотрелся чудовищным оком. Вниз, перекат, перерезать сухожилия на ноге, воткнуть лезвие в глаз упавшего. Свист ветра. Стон. Смазанное очертание чьего-то силуэта, и очередной пират валится с на пол, захлёбываясь кровью. Рукоять метательного ножа в горле засела намертво, не вытащить.       Кинжал тяжелее, увесистее, и бьёт дальше, больнее. Ткань футболки рвётся легко, расходится быстро, алая улыбка на животе расцветает венериной мухоловкой. От вони потрохов тянет блевать, но нельзя. Вверх и в сторону. Сабля стара и зазубрена, повидала уже не одну битву, потому легко разлетается на осколки. Стальной дождь устилает пол, ревёт пират, хватаясь за глаза. Короткий замах. Уже не ревёт.       Гарольд вовремя отскакивает назад, хватает мешок, что валялся у ног, в битву не вмешивается. Смотрит. Ждёт. Просчитывает. Совиньон позади, я не смотрю, но Воля подсказывает, что с ним всё в порядке. А вот пиратов всё меньше.       Звук погремушки был подобен грому посреди ясного неба.       — Морган!       Удар выбил воздух из лёгких. С громким хрустом проломилась лестница, ведущая на нижнюю палубу. Спину, несмотря на укрепление волей, прострелило болью, на языке почувствовался солоноватый привкус крови. Хотелось выругаться, но слова застывали в горле, путались с сухим горьким кашлем. Щепа и труха сыпались на голову.       — Грёбаные фруктовики, чтоб вас всех в аду по деревьям развешивали.       Мощный хвост с погремушкой приближался. Красновато-песочный, с полосками из чёрной чешуи, он отчётливо выделялся в полумраке, но двигался слишком быстро. В узком захламлённом пространстве трюма было сложно уйти от удара. Ещё сложнее оказалось нанести ответный удар.       Зелёные глазища Фурии торжествующе сверкали. Как ни странно, покрытое чешуёй её лицо стало выглядеть куда опрятнее и приятнее, чем до этого. Разве что длинные острые клыки, выглядывавшие из-под верхней губы, портили картину. Она вновь взмахнула хвостом, затрещала песочного цвета погремушка на самом его кончике.       Гарольд закинул мешок за спину и чиркнул зажигалкой.       — На палубу!       Раздался приглушённый взрыв, вспыхнули искры, а после всё затянуло удушающим дымом. Глаза закололо, лёгкие обожгло до рези в горле. Заголосила Фурия, бешено забился змеиный хвост. Звякнуло стекло разбитого фонаря. «Быть пожару». Мелькнула пижонская куртка Совиньона, слишком яркая даже в темноте. Краем глаза заметила мельтешащие силуэты оставшихся пиратов. Дока слышно не было, но я не сомневалась, что он уже выбрался.       Пуля едва не опалила висок, коснулась выбившейся из косы прядки волос. Выше. Армейский ботинок легко ломал камни, что уж говорить о челюсти — с хрустом и криком ближайший пират вылетел с палубы. Взвизгнул изрезанный нитями ещё один, тяжело осел на доски. Оставшиеся двое попятились.       — Выше!       Ветер хлестал и вился, словно чувствовал бурю внутри корабля. Паруса хлопали и рвали канаты, будто мечтали улететь, оторваться от воды и никогда не возвращаться в это гиблое место. «Моровая Дева» вздымалась на волнах, бычилась, ходила ходуном. С треском и грохотом ломалась нижняя палуба под мощными ударами взбесившегося фруктовика. Стонали раненые. Месяц не светил.       Город вдали ревел сотнями лужёных глоток, но беда наступала с моря. Дурное предчувствие выло вместе с Волей, гнало в спину, почти молило убраться отсюда как можно дальше. Мне почти слышался знакомый перезвон колокольчиков.       Длинное гибкое тело вылетело снизу, мелькнул надетый на пальцы кастет. Предплечья блокировали удар, но хвост крепко оплёл ноги. Фурия оскалилась. С клыков капал не то яд, не то слюна, вязкие и слегка зеленоватые. Точно яд.       — Попалась.       — Вряд ли.       Её чешуя была тёплой и сухой, даже приятной на ощупь. Словно дорогая сумочка, о которой в молодости грезила мама. Прошлая мама. Усиленный Волей удар в живот откинул тело назад. Удивлённо расширились малахитовые глаза, узкий зрачок дрогнул, затопил радужку. Мощные кольца разжались, и я прыгнула. Геппо. Воздух знакомо и приятно пружинил под ступнями, вился у ног, ветер трепал косу. Океан бурлил и шептал за спиной, поддерживая и оберегая.       Сору.       Мелькнула на капитанском мостике кудрявая шевелюра Гарольда. Совиньон копошился где-то внизу, наверное, разыскивал «свою прелесть». Команда спешно покидала подозрительно кренившийся корабль.       Я налетела на неё сверху. Фурия оказалась твердолобой во все смыслах: даже усиленный Волей кулак не смог пробить кость. Кувырок. Ушла от очередных крепких объятий. Пиратка взвизгнула почти по-девичьи, когда жёсткие пряди волос оказались зажаты в кулаке. Доски скрипели и крошились, но выдержали целых два удара.       Затрещала погремушка, мелькнула перед лицом и рухнула обратно, застыв у самого борта. Снизу раздался булькающий звук. Фурия не поднималась, сидела, зажав рукой разбитый нос, и злобно зыркала исподлобья. Но вдруг расплылась в мерзкой улыбке и уставилась мне за спину.       — На этот раз ты, кажется, нашёл кого-то стоящего, — она рассмеялась и откинулась на спину, уперев взгляд в затянутое облаками небо. — Но всё равно опоздал. Померла твоя ненаглядная, уже месяца два как.       Что?       Я обернулась, только сейчас заметив, что Гарольд уже спустился на палубу, замерев возле грот-мачты.       — Держу пари, ты говоришь это всем людям, которые пытаются тебя убить.       Он всё знал. С самого начала. И всё равно пришёл, потому что сука-надежда умирала последней. Всегда.       — Сам решай, что с ней делать.       Гарольд кивнул. Медленно, вяло отлип от мачты, поравнялся со мной тягучим шагом, словно оттягивал миг решения. Но пистолет в его руках не дрожал.       Не знаю, сколько мы так простояли. Молча, в гнетущей тишине, сквозь плотный кокон которой не пробивался даже ветер. Очнулись, только заслышав шевеление Совиньона. «Мушкетёр», грязный, без шляпы, но непозволительно довольный, волочил шкатулку. Крупная, деревянная, без резьбы или опознавательных знаков, она запиралась на сложный трёхуровневый замок.       — Пора прощаться.       — После всего, что мы пережили, ты так просто уйдёшь?       Гарольд промолчал. Тяжело вздохнул, взглянув на небо, а потом улыбнулся. Так, как тогда, на палубе «Танагры». И от сердца отлегло.       — Морган, год ещё не прошёл, не так ли?       — Это всё, конечно, чертовски мило, но давайте перейдём в более сухое место, — Совиньон опять изменил излюбленной манере речи, — а не то скоро эта посудина окончательно уйдёт на дно.       На берегу нас уже поджидали. Либи, всклокоченная, белая, как полотно, в перекошенной рубашке — отчего-то моей — тяжело дышала и упиралась руками в колени. Заметив нас, она чуть не разрыдалась.       — Что случилось?       Рядом едва слышно чертыхнулся Совиньон, помянул Дьявола и его особенную любовь ко мне. Док тактично промолчал, подразумевая то же самое.       — Там… такое… чайки…       Девчонка была напугана. В глазах стояли слёзы, но мне нужен был ответ. Пришлось как следует её встряхнуть, приподняв над землёй.       — Дозор!       Голос Либи сорвался, и солёные дорожки всё-таки пролегли на щеках. В голове бился только один вопрос: сколько?       — Эскадра.