Глава 14

Мама опускала и медленно поднимала ложку из супа, лишь чтобы мутная жидкость возвращалась обратно в миску. Ее ежедневный, естественный макияж не скрывал темных мешков под глазами. Как и Шо, Мама явно не смыкала глаз всю ночь. Она подняла голову, вяло указывая Шо на недоеденный им оякодон. — Кушай завтрак. Шо уставился на нее исподлобья, из-под массивной челки на ее глаза упала тень, когда она вновь сконцентрировалась на супе. — Ты не хочешь идти, — сказал он. — Я уже взяла больничный, — ответила Мама слабым голосом. — Я обещала, что схожу с тобой. — Просто скажи прямо, — сказал Шо. — Ты не хочешь идти. Долю секунды на лице его матери было измученное, жалкое выражение. Она поджала губы и долгое время сидела так, не двигаясь, пока не покачала головой. — Я не хочу идти. — Тогда не иди. Мама взглянула на него, наклонив голову в сторону. — Я не могу заставить тебя это сделать, — сказала она. — Я не могу оставить тебя с ним одного. — Почему? — Тон Шо был жестким и непреклонным. — Ты кучу раз раньше оставляла меня с Папашей. Что тебе стоит еще раз это сделать? Она отвела взгляд. Ее голос чуть дрожал, когда она произнесла: «Просто не верится…» Шо резко отодвинул от себя тарелку и встал из-за стола. Он знал, что в том, как легко она согласилась на встречу с Папашей, что-то было подозрительно. Он знал это с того момента, как агент Нагаты спросил, хотела ли она пойти с ними. Он широкими шагами направился в гэнкан, чтобы надеть кроссовки. Он стянул с крючка бомбер и остановился, проводя пальцами по истрепанным швам, пережившим не одно сражение. Они пережили Папашу. Могли и еще раз. — Шо, — звала Мама. Он слышал, как по коридору передвигались ее босые ноги. — Шо, прошу, пойди сюда. Он накинул на себя бомбер и повернулся, не поднимая глаз с пола. Его мать, чуть заколебавшись, протянула руку и провела ею по его волосам и щеке. Ее пальцы были холодными. — Пожалуйста, прости, — сказала она. — Если он скажет что-нибудь, что тебе не понравится, можешь просто уйти. Тебе больше необязательно его терпеть. Шо оттолкнул ее руку и схватил дверную ручку. Мама тихо обняла себя, когда он вышел на улицу. Оставалось еще полчаса до того, как должен был прийти агент. Шо сел на порог, слушая шорох хвойных деревьев с соседского участка на ветру. Он мог сам разобраться со своим отцом. Он все равно именно этого ожидал. Так было всегда. Он следил за часами на телефоне, пока протекали минуты. Правительственный агент появился за пять минут до должного времени, к маминому дому подъехал его неприглядный бежевый минивэн. Шо поднялся, ноги затекли от продолжительного сидения на твердом камне. — Доброе утро, — сказал агент, как только Шо залез в пассажирское сидение. — Доброе, — пробубнил Шо, рассматривая интерьер. В прошлый раз, когда он здесь сидел, он слишком устал, чтобы это заметить, но, как и Нагата со своим автомобилем, агент убедился, чтобы внутри не оставалось ничего любопытного. Лишь пустая приборная панель, чистые подложки и аккуратные кресла. — Твоя мама готова? — спросил агент, наблюдая за домом. — Она не идет, — сказал Шо. Агент повернул голову. Шо сложил ледяные руки между коленями и постарался избежать его взгляда. — Хорошо, — сказал тот, не делая больше комментариев, — тогда можем ехать. Он взял смартфон, который лежал у него на коленях. Там уже было открыто навигационное приложение. Он аккуратно вбил набор координат, не адрес, затем поместил в держатель, прикрепленный к лобовому стеклу. — Разве вас не было в этом аэропорту? — спросил Шо. — Не-а. — Агент завел машину, бросая взгляд через плечо. — Я обычно не работаю с армией. — Но вы работали с Джозефом, — сказал Шо. — Разве он с ней не связан? — Мы сейчас довольно заняты, — ответил агент. — Чаще всего я работаю с Нагатой, но среди нас не так много эсперов. Мы должны идти, куда нас зовут. Он повернул за угол в конце улицы. Из колонок радио тихо жужжал поток новостей, порой его прерывала ГПС и выговаривала инструкции. Они выехали на шоссе, в противоположную сторону от Приправного. Вскоре их окружил лес, закрывший Шо вид на Осетровую бухту. — Раз вы так заняты, зачем Нагата тратит на меня столько времени? — спросил он. — Она сама говорила, что вам тяжело приходится после распада подразделений. Разве вам не нужно разбираться с ними? Агент нахмурился, будто ответ должен быть очевиден. — Ты был очень полезен. Она о тебе беспокоится. Шо скрестил руки, смотря на кривые буки, нависающие над дорогой. — Как она вообще организовала все это за два дня? Разве все связанное с моим Папашей не должно быть офигеть каким секретным? Агент посмеялся. — Я бы сказал, она не из тех, кто может принять «нет». Он сам себе улыбнулся, делая поворот при первом знаке, который указывал на ближайшую автомагистраль. Улыбка пропала, как только из его телефона прозвучала стандартная мелодия. На экране отразилась фотография маленького мальчика без одного зуба в широкой улыбке. Агент неохотно отменил звонок. — Разве вы не должны поднять трубку? — спросил Шо. — Я перезвоню позже, — сказал агент. Шо мог только предположить, что мальчик был одним из его сыновей. Он выглядел совсем юным. Может, шесть или семь лет. Слишком маленький, чтобы самим справиться с чем-то, случись что-то серьезное. — Что, если это важно? — спросил Шо. — Тогда мама ему поможет, — агент непринужденно почесал бороду, явно не желая обсуждать эту тему. По крайней мере, с Шо. — Он любит звонить мне по утрам и говорить, что будет делать на протяжении дня, — пояснил он. — Вот и все. Шо не мог вспомнить последний раз, когда звонил одному из своих родителей просто так, из прихоти. С отцом вечно приходилось угадывать, когда с ним можно было заговорить, а говоря с матерью по телефону, Шо порой понимал, что она и так не слушала. — Джозеф говорил так, будто вы очень долго разбирались с Четвертым Отделением, — сказал он, мало-помалу скатываясь с сиденья. — Все равно не понимаю, почему вам так не хочется, чтобы кто-то еще помогал, раз вам не хватает рук. Агент вновь на него взглянул, словно думая о чем-то. — Нагата упоминала, как сильно ты хотел помочь, — сказал он. Ну конечно. Кроме того, чтобы всех контролировать, больше всего Нагата, по всей видимости, любила докладывать каждому проходимцу о личных делах Шо. — Я знаю, что сейчас это ничего не значит, — сказал агент, — но если в будущем твое мнение не поменяется, то, я уверен, тебе будет гарантировано место у нас. Что-то в формулировке этого предложения заставило волоски на шее Шо встать дыбом. Он медленно повернул голову, смотря, как агент поправлял одной рукой свой аккуратный, черный галстук, до сих пор так сильно противоречащий закругленным, безобидным чертам его минивэна. ГПС сообщила, что до аэропорта оставался час езды. Во рту у Шо было сухо. — У каждого уникальный набор способностей, так что каждый делает то, что ему по силам, — продолжал агент. — Мы с Нагатой чаще всего работаем в сотрудничестве с правоохранительными органами. Помогаем гражданским эсперам. Вытаскиваем их из передряг, если понадобится. Или, по крайней мере, так все и было, пока круг задач не стал таким огромным. Дорога разделилась надвое, агент ехал по пути, ведущему к автомагистрали. К ним начал приближаться громадный бензовоз, словно побуждая машину набрать скорость. — Что я могу сказать? — вздохнул агент. — Эту работу не берут ради безопасности или денег. Думаю, большинство из нас чувствуют то же, что и ты. Мы занимаемся этим, чтобы что-то изменить. Кавасаки была права. Они уже пытались зазвать Шо в свои ряды. Он тайком наклонился поближе к двери, чтобы посмотреть в окно, но краем глаза заметил, как агент нахмурился. — Прости, — сказал тот. — Не лучшее время для этого. Что думаешь по поводу встречи? Ты уже знаешь, что скажешь своему папе? Шо наблюдал за утренним солнцем, выглядывающим из-за гор вдали. Вчера он согласился на эту встречу безраздумно и теперь, спустя несколько часов, так и не знал, чего ожидать. Не знал, в каком настроении будет отец. Он сказал Нагате, что если с бывшим лидером Когтя хорошо обращаются, он мог бы поверить ее словам, но… Дело было не в этом. Не из-за этого он не спал ночи напролет. — Мне казалось, твоя мама хотела присоединиться, — сказал агент, — но Нагата сообщила, что ей с трудом получается говорить о Когте в целом. Люди по-разному справляются с такими вещами, но я надеюсь, ты не считаешь чем-то странным свое желание встретиться со своим папой или то, что ты часто о нем думаешь, или даже если ты скучаешь по нему— — Что?! Все туловище Шо резко повернулось к агенту. От последнего заявления у него так сильно забилось сердце, что закружилась голова. — Он худший человек, которого я знаю, как я могу по нему скучать?! Агент с несколько озадаченным видом поднял руку с руля, как бы извиняясь. — Это просто пример. — Я по нему не скучаю, ясно? — рявкнул Шо. — Какая вам разница, что я хочу спросить, просто езжайте, чтобы это поскорее закончилось! В машине вдруг стало невероятно душно, звук радио раздражал Шо слух. Бензовоз не отставал от них ни на метр. — Хорошо, дай я остановлю машину, — сказал агент, сворачивая к стоянке на обочине дороги. Грузовик сделал тот же поворот, но обогнал их, как только агент выехал на участок перед небольшой заправкой. — Что вы делаете? — крикнул Шо, пока агент выезжал на парковочную площадку. — У меня нет времени! Сходить с ума было не от чего, но дыхание Шо учащалось с неумолимой скоростью, неважно, как сильно он пытался это прекратить. Сейчас будет так же, как в тот раз в машине с Хигашио. Ему придется остаться здесь и выставить из себя непонятно кого— — Все в порядке, — сказал агент. — Мы возьмем небольшой перерыв. По крайней мере, в тот раз Шо хотел быть вместе с Хигашио. Он не сидел рядом с гребанным агентом из правительства. Он с досадой ударил кулаками по коленям. — Да езжайте уже! Агент лишь вытащил ключ из зажигания и вышел из машины. Он обошел ее вокруг к противоположной стороне, дабы открыть дверь, и в салон залетел поток холодного ветра. — Давай, — сказал он. — Нам не помешает прогуляться. Можешь вернуться, когда тебе будет удобно. Шо прищурился и в абсолютном конфузе поднял взгляд. Крыша машины закрывала лицо агента, так что Шо видел лишь руку, протянутую к нему с просьбой выйти наружу. — Но… — Дай мне побеспокоиться о времени, — сказал агент, указывая большим пальцем на магазинчик за заправкой. — Я куплю нам чего-нибудь попить. Ты больше ничего не хочешь? Шо тупо покачал головой. Он наблюдал через стекло, как агент уходил с парковки. Из магазина, из-за полок, забитых едой и яркими игрушками, вышла женщина с маленьким ребенком, и тот на миг задержался, чтобы дать им пройти. Взгляд Шо опустился на колени. Он медленно развернул ладони. Они не тряслись так, как когда он был с Хигашио. Во всяком случае, не так сильно. Дверь до сих пор была открыта. Он сглотнул, глядя краем глаза в сторону асфальта. Прошло несколько минут, но агент так и не возвращался. Шо недовольно повернулся к двери, свесив ноги наружу. Сделав вдох, чтобы успокоиться, он взялся за дверную ручку и поднялся. Он поплотнее закутался в куртку и выбрался из машины, шаркая мимо пары дальнобойщиков в сторону лужайки. Довольно коренастый мужчина вышел из входа в уборную, присоединенной к магазину. Шо смотрел, как тот шел к тому же грузовику, который следовал за минивэном, чтобы завести мотор. Упругая и влажная трава хлюпала под кроссовками Шо. На краю лужайки стояло скопление деревьев, их голые ветви тихо скрипели на ветру. Этого практически нельзя было услышать поверх звона проезжающих на автомагистрали машин, но, глядя на них, Шо почти не замечал шума. Он почти мог забыть, почему находится здесь. Хоть на миг. Он не знал, чего агент от него хотел, но, каким-то образом, это помогло. Просто постоять здесь. Вспомнить, что другие люди были на пути начать свой собственный день. Полный их собственных тревог, неуверенностей да сложных семейных ситуаций. Он вытер рукавом нос и бросил взгляд на машину. Агент вернулся и теперь стоял у открытой двери к сиденью водителя, держа две пластиковые бутылки в свободной руке и телефон у уха. Он улыбнулся Шо, отпустив пару палец от телефона, чтобы помахать. Шо задержался. Когда он пошел обратно, на его плечах уже не лежало такого груза, как прежде. Агент ничего не сказал, лишь сел на свое место и вставил телефон в тот же держатель. Шо благодарно принял купленную бутылку колы и открыл ее, вместе с тем пробубнив: — Спасибо. — Я не хотел ничего предполагать, — сказал агент, положив одну руку на руль. — Если тебе просто хочется увидеть, что он там, затем пойти домой, мы так и сделаем. Я просто думал дать тебе возможность поговорить об этом. Шо повернул бутылку, ковыряя пальцем приклеенную этикетку. Все всегда хотели, чтобы он поговорил, а в те редкие случаи, когда он это делал, все смотрели на него так, будто он сказал что-то ужасное. Агент вновь завел минивэн и выехал на дорогу, так что Шо оставалось лишь смотреть в окно, периодически попивая колу. К тому времени он уже содрал этикетку с бутылки и сунул мокрые огрызки бумаги в карман. — Мне… — Рот открылся по своей воле, слова образовались прежде, чем он мог подумать, что скажет. — Мне хочется знать, не насрать ли ему вообще, что он со мной сделал. Он ожидал неминуемой, неодобрительной критики. Что, естественно, его отцу все равно, но агент молчал. — Ну, то есть… — Шо сглотнул, завинчивая крышку бутылки. — Он хоть об этом думает? Он чувствует себя виноватым? Думает ли он лишь о брате Рицу, до сих пор? Агент кивнул. — Думаю, это хороший вопрос. ГПС указала им на дорогу вне автомагистрали, через окраины небольшого города. Незнакомые скалистые склоны и участки леса по другую сторону проплывали мимо, пока на полпути посреди некой непримечательной тропы, прорезывающуюся через деревья, телефон агента не сообщил, что они прибыли к месту назначения. Он выключил его, рассматривая лесополосу, пока не увидел в стороне дорогу, ведущую в лес. Им не пришлось ехать долго, прежде чем в поле зрения появились скрытые ворота. Агент вытащил из кармана пиджака удостоверение и показал человеку, охраняющему вход. Охранник указал им на большую мощеную зону, где Шо мог разглядеть несколько зданий. Авиабаза была огромной, взлетно-посадочные полосы простирались до бесконечности. Агент припарковался у широкого ангара, круглая, белая крыша которого блестела на солнце. Неподалеку стоял средний пассажирский самолет. Шо задумался, полетит ли его отец именно на нем. Агент махнул, чтобы он пошел следом к открытому входу в ангар. Детали машин и складское оборудование занимали пол у стен, образовывая пустое пространство посередине. Шо замер, как только обнаружил отца, сидящего, сгорбившись, на стремянке у свободного места возле стены, и устремившего взгляд на свои руки. На нем была уродливая тюремная форма зеленого цвета, волосы были пострижены очень коротко. Места, где они выпадали, еще было хорошо видно, но, сравнивая с тем состоянием, в котором Джозеф увел его, он выглядел вполне прилично. Возможно, похудел, наверняка обессилел, но выглядел здоровым. Джозеф стоял за Папашей, опираясь плечом о стену, с тем же непринужденным видом и зажженной сигаретой во рту. Он бросил один-единственный взгляд на Шо, затем увидел коллегу и поднял руку в качестве приветствия. — Сузуки, — сказал Джозеф сквозь зубы, не вынимая сигареты. Папаша резко поднял подбородок. Он выпрямил спину, положил ладони на колени. Джозеф даже не постарался надеть на него наручники; лишь выпускаемый им прозрачно-сиреневый дым мог доказать, что он еще считал Папашу опасным. Шо оглянулся через плечо. Агент остановился у прохода, сложив руки за спину, еле заметно, одобрительно кивая в сторону Папаши. Шо осторожно проковылял в его сторону, пока между ними не осталось лишь пару метров. Папаша поднялся на ноги невероятно медленно, словно боясь его спугнуть. — Ты в безопасности, — сказал он голосом грубым, будто в последнее время почти не говорил. Неясно, было ли это вопросом или утверждением, но Папаша глядел на него с выражением то ли облегчения, то ли чего, и в груди Шо защемило некое неприятное чувство. Шо сделал шаг назад, шаркая носком кроссовка по полу. Все, он его увидел. Его отец был в порядке, и, вроде бы, в здоровом уме и без особой душевной травмы. Он мог бы просто уйти. Принять предложение агента сразу же увезти его к матери. Но у него остались вопросы. То, в чем нужно было разобраться. Он прерывисто вдохнул, указывая на самолет на улице. — Куда ты улетаешь? Папаша взглянул на Джозефа. Тот покачал головой и отклонился от стены. — За границу, — ответил он и раздавил ботинком выкуренную сигарету, только чтобы вытащить из упаковки в кармане другую. — Он вернется. Это только временно. Пальцы Шо согнулись сами по себе. Каким-то образом Кавасаки оказалась права даже по этому поводу. Джозефу не нужно было ничего объяснять. Они эксплуатировали сверхсилы Папаши, словно он был не больше, чем инструмент, но Папаше будто бы было все равно. — Это правда, что на тебя насажена бомба? — спросил Шо, осторожно наблюдая за лицом отца. Холодный, жестокосердный блеск в глазах Папаши превратился в ничто. Морщины, которых Шо не мог вспомнить, обрамляли черты его лица. У него был вид усталого, пожилого человека. Будто он постарел на двадцать лет с тех пор, как оказался повержен братом Рицу. Папаша вновь взглянул на Джозефа, но тот лишь постучал носком по полу, явно не питая интереса к ответу. — Да, — подтвердил Папаша. — Значит, если ты попытаешься сбежать, они тебя взорвут? — спросил Шо. — Просто так? — Это и подразумевается. — Они пытались тебе навредить? — спросил Шо спустя секунду колебаний. Он не знал, что думать, если этот слух окажется правдой. — Не особо. Это еще что значит? Голос Папаши был совершенно равнодушен. Словно он говорил что-то очевидное, совсем перестал бороться. — Так да или нет? — настаивал Шо. — Следующий вопрос, — сказал Джозеф, щелкнув пальцами. — А, то есть вы не хотите, чтобы я это спрашивал? — усмехнулся Шо. — Как-то подозрительно. — Нужно применить силу, чтобы обуздать эспера, который не знает, как себя вести, — сказал Джозеф, выдохнув очередное облако дыма. — Не согласишься? Он точно ссылался на тот инцидент в Четвертом Отделении. Будто то, что правительство творило в своих стремных эсперских лабораториях, могло сравниться с попыткой Шо защититься против людей, которые сами же на него напали. Он угрюмо уставился на него, затем на отца. — А что все остальные, которые сидят с тобой за решеткой? — спросил он. — На них тоже проводят эксперименты? — Я видел лишь некоторых Шрамов, — начал было Папаша. — Сузуки, меняем тему, — прервал Джозеф. Папаша ответил послушным, еле заметным кивком. — Ты теперь живешь с матерью, — взамен сказал он, снова обращаясь с Шо с чем-то между утверждением и вопросом. Шо пожал плечами. — Она не хочет, чтобы я тебе что-нибудь о ней говорил. Папаша опустил глаза, и давно иссякающий разговор растворился в тишине. Он выглядел жалко в своей тюремной форме и простых белых кроссовках, которые прежде бы в жизнь не стал надевать. — Джозеф сообщил, что ты сделал, — сказал Папаша, не поднимая взгляда. — Что ему пришлось вмешаться. Шо сложил на груди руки, глядя на полки на задней стене ангара, различные детали, захламившие их. — Я знаю, что говорил о том, чтобы остановить Коготь, — сказал он. — Я просто не знаю, как это закончить. Некоторые старые Шрамы объединяются и организовывают что-то свое. Они разбросаны по всем местам, а я застрял в каком-то захолустном городишке, где никто не дает мне ничего делать— — Прекращай, — сказал Папаша. — Теперь ты живешь у матери, так что будешь жить по ее правилам. Шо уставился на отца, его руки медленно опустились. — Что?.. — Ты пойдешь в школу? — спросил Папаша, будто то, что только что вышло из его рта, не было полнейшим абсурдом. Шо вновь оглянулся через плечо, на агента, который стоял перед лучами солнечного света, проливающимися сквозь открытые ворота. На ошеломленный взгляд Шо он ответил, слабо пожав плечами. — Ну да, и что, что я пойду? — спросил Шо, поворачиваясь к отцу. — Что значит я должен прекратить? — Тебе не о чем беспокоиться, — не унимался Папаша. — У тебя больше опыта, чем у большинства твоих ровесников. Это будет испытанием. — О чем ты? — В горле Шо застрял ком. — Опыт? Да у меня только в терроризме есть опыт! Я не знаю, как делить дроби, я не помню, как заводить друзей, я даже не могу понять, как жить в одном месте! Даже смотря Шо в глаза, Папаша вел себя смиренно. С таким виноватым видом. Все это было неправильно. Он должен был сказать что-нибудь ужасное и грубое, как всегда. Навалить на него слишком много ожиданий. Обругать его за несоответствующее поведение, по крайней мере. — Прости меня, — вместо этого сказал Папаша. — Я не подготовил тебя к этой жизни. Тлеющая злоба пожирала тревогу, которая накапливалась в Шо весь этот день, превращаясь в нечто гораздо хуже. — Ты никогда ни к чему меня не готовил, — крикнул он. — Ты только пытался сделать меня больше похожим на тебя, но ты не делал ничего, что пришлось пережить мне! Ты ходил в школу! У тебя есть гребаный диплом, ты не бродил по стране, избивая людей, когда тебе было тринадцать! Он упрямо не отводил от Папаши взгляда, ожидая, чтобы тот хоть как-нибудь ответил. Хоть чем-нибудь. Ждать было бесполезно — судя по затуманенному выражению в глаза Папаши, он больше не участвовал в разговоре. — Ты тупой ублюдок, понятно? — сказал Шо. — Тебе стоило бы знать, что все так закончится. Мама так тебя ненавидит, она даже не могла заставить себя прийти сюда и на тебя посмотреть. Ты никогда больше ее не увидишь. Меня, скорее всего, ты больше никогда не увидишь! Папаша не ответил. Он уже не смотрел на Шо. — Я только что назвал тебя тупым ублюдком, ты ничего не хочешь сказать?! Он бы что угодно принял вместо этой тишины. Пусть Папаша хотя бы ударит его. Придавит к земле и скажет, какой он наивный ребенок, просто чтобы напомнить всем, почему он сидит здесь в тюремной форме со взрывным устройством под кожей. — Я заглажу вину за свои поступки, — сказал Папаша. — Надеюсь, ты услышишь, когда это случится. Более эгоистичного, смехотворного раскаяния Шо в жизни не видел, но не сомневался, что Папаша дорожил каждым словом. Несмотря на то, что аура Шо с неконтролируемым темпом начала бурлить и вздыматься, несмотря на то, что в любой другой день Папаша бы его за это выбранил, отец продолжал говорить голосом более мягким, чем Шо когда-либо слышал. — Слушай свою мать, Шо, — сказал он, его смешные, густые, тупые брови решительно нахмурились. — Я много чего наговорил, и мало хорошего. Ты не несешь ответственности за мои ошибки. Голосовые связки Шо отказались работать, стали совершенно напряженными, как и его плечи. Он развернулся и поспешил из ангара так быстро, как только мог, не убегая. В его глазах накопились слезы к тому моменту, как он добрался до машины правительственного агента. Он замер перед дверью у пассажирского сиденья, наклонившись в сторону, чтобы не видеть собственное отражение в стекле. Сзади послышались шаги агента; они замедлились, оказавшись рядом. — Мы уезжаем, или тебе просто нужно время? Шо стоял к нему спиной, пряча лицо в дрожащих руках, но агент обошел его вокруг. — Он не может такого говорить, — плакал Шо, в конце предложения его голос дрогнул. — Что мне еще остается делать? Все его тело тряслось. Агент подошел на шаг ближе и осторожно положил руку на его предплечье. Шо не знал, почему, но он не отпрянул, как нужно, хотя отец находился лишь в нескольких десятках метрах. Хотя тот наверняка все это видел. — О, ну пойди сюда, — вздохнул агент. Он нагнулся и обхватил Шо руками, его колючая борода, прижатая к щеке мальчика, кусалась. От неожиданного физического контакта Шо весь оцепенел, затем его будто бы прорвало. Из его горла вырвался скулеж, затем ужасно громкий, неприятный всхлип. Он хватался за спину агента, рыдал в его пиджак, а тот все принимал в себя, стойко, не пугаясь шквала эмоций. — Извини, так у меня спина заболит, — вдруг пробормотал он и оторвался, чтобы встать на колени, а не стоять в полусогнутой неудобной позе. Когда лицо Шо больше не было скрыто в груди агента, на него обрушилась реальность происходящего. Что они вообще творили? Папаша был совсем неподалеку, а Шо ревел на плече какого-то незнакомца, как потерявшийся ребенок. — Все в порядке, прости, — отозвался агент, пытаясь вернуть Шо в объятия. Шо отодвинулся, всхлипывая: — Я даже не знаю, как вас зовут. На лице агента было написано выражение ужаса и забавы, после чего он засмеялся, мягко и изумленно. — Так я разве не говорил? — Он отпустил Шо, вместо этого взяв его за руку. — Привет, — сказал он, — меня зовут Окура Эйто. Как поживаешь? Шо дал ему пожать свою ладонь. Прерывисто дыша, он тоже неуверенно усмехнулся. Окура несильно его держал. — Все уже хорошо, или хочешь еще обняться? Шо задумался, делал ли он подобное со своими сыновьями, и, если так, то почему он решил поделиться этим с кем-то, кто не доставлял ему ничего, кроме неудобств в виде тоскливой двухнедельной слежки вдали от семьи, с которой ему действительно хотелось бы быть. Впрочем, Шо хотелось еще раз обняться. Очень, очень хотелось. Просто этого невозможно было попросить, так что он стоял, парализованный, чувствуя, как его щеки все быстрее краснели. — Понятно, — пробормотал Окура. Он с доброй улыбкой отпустил его и поднялся, отряхивая штаны от пыли. Лицо Шо горело от стыда. Он шмыгал носом, устремляя взгляд в асфальт, от накопившихся в глазах слез ничего не видя перед собой. Окура порылся в бардачке и достал оттуда салфетку. Он дрожащими руками попытался вытереть с лица слезы и набрался смелости вновь взглянуть на ангар. Папаша стоял в самой середине, глядя на него в ответ с таким же отрешенным видом, что прежде. Шо никак не мог почувствовать его ауры. — Мне нужно вернуться, — пробубнил он, складывая салфетку в мокрый комок. — Тебе ничего не нужно, — сказал Окура. — Если хочешь, мы можем уйти. Джозеф вышел на свет, перед Папашей, делая Окуре знак, чтобы тот подошел к нему. Шо казалось, что одной мысли о том, чтобы смотреть сейчас своему отцу в глаза, он упадет в обморок. Его сердце не успокаивалось, а шея и щеки были горячими, будто он сунул голову в печку. — Я хочу уйти, — прошептал он. Окура кивнул, потом придержал дверь к пассажирскому сиденью, давая Шо войти. — Подожди немного, — сказал он. — Я поговорю с Джозефом, затем мы поедем. Шо тихо закрыл дверь, когда оказался внутри. Он сжимал в руках салфетку, грудь стесняло от оставшегося ощущения объятий. Какой-то человек неподалеку, в желтом светоотражающем жилете, вошел в самолет. Кто знал, сколько Папаши не будет в этот раз. Решать теперь было не ему, но Шо чувствовал себя так же, как во все другие дни, когда тот уезжал за границу и оставлял его одного. Он едва осознал, что Окура уже сел за руль. Он сказал что-то, когда включил передачу и отправился в путь. Шо лишь оглянулся через плечо, в один последний раз взглянув на ангар, прежде чем тот оказался скрыт за окружающими аэродром деревьями. Он не спросил, чего хотел спросить. Он даже не попрощался. В Осетровую бухту они вернулись после полудня. Мамы не было дома. Может, все-таки она пошла на работу. Может, пошла излить свои чувства одному из знакомых. Порой она так делала, хотя о своих настоящих проблемах ей приходилось врать. Несмотря на свои опасения по поводу того, чтобы ступить в мамин дом, Окура проводил Шо до гостиной, сев подле него на диван. Они долгое время там сидели, глядя на темный экран телевизора впереди. — Сомневаюсь, что это соответствовало твоим надеждам, но как ты думаешь, ты нашел ответы, которые искал? — в итоге спросил Окура. Папаша не заговаривал ни о чем, что произошло в последние несколько раз, когда они друг с другом виделись. Он лишь пропал из жизни Шо, оставив всю ответственность, о которой никогда не думал заботиться, на плечах Мамы. Шо мог бы заставить себя вернуться в ангар, но тогда ничего бы не поменялось. Ему не стоило задавать вопросы. Шо хотел, чтобы отец спрашивал его. Спрашивал, как он себя чувствовал и мог ли простить его за то, что отец испортил ему жизнь и пытался его убить. Если бы он спросил, Шо не дал бы ему никакой гарантии прощения. И знал бы, что тот чувствует хотя бы крупинку той боли, которую отец причинил ему. Крупинку той же неопределенности, которая причинила боль его матери. Однако хотя Папаша не говорил таким же прямым языком, как Мама, вопрос оставался между строк. Он знал, что ранил Шо, даже если не понимал, насколько. — Лучше бы ему было наплевать, — сказал он. — Может, тогда бы я… Тогда бы что? Его становилось худо от одной мысли. — Я не знаю, что делать, — сказал Шо, чувствуя, как на глаза снова набегают слезы. — Я не знаю, как делать хоть что-нибудь, что не связано с Когтем. — Тебе и четырнадцати еще не исполнилось, — сказал Окура. — Я обещаю, у тебя полно времени научиться. Шо молча качал головой, утирая с глаза слезу. — Знаешь, — продолжал Окура, — если у тебя что-то хорошо получалось в Когте, ты можешь найти этому применение в реальной жизни. Никто не говорит, что тебе нужно обязательно стать совершенно другим человеком. Желая успокоить, он положил руку на спину Шо. Шо воображал, как можно заставить Окуру предложить ему вновь обняться, но любая попытка спросить вслух сгинула в его горле. Он лишь кивнул, позволив одной слезе упасть с подбородка и впитаться в ткань его джинсов. Окура остался рядом, заполняя тишину разговорами о школе, планах на будущее и других вещах, которые казались для Шо чуть слишком оптимистичными для полного восприятия. Когда домой пришла Мама, ее не обрадовало присутствие в гостиной Окуры, но, скорее всего, она поняла, для чего он был нужен, когда ей пришлось трижды повторить Шо одно и то же. Позже они сели обедать, но даже несмотря на шум, заполнивший голову Шо, он не мог не заметить измученное выражение на лице матери. Даже хуже, чем утром. Теперь он понимал. Почему она не хотела проведать Папашу. Все это причиняло только страдания, и, возможно, эта ужасная боль только усиливалась, чем больше времени ты не проводил с ним. Чем дольше ты понимал, что никогда не сможешь по-настоящему его забыть. Мама тихо смотрела на еду, даже не делая вид, что собирается есть. Так больше не должно было быть; чтобы каждый из них друг от друга закрывался. Возможно, Окура был прав, что о некоторых вещах стоило говорить вслух. Шо действительно чувствовал себя лучше после того, как высказался ему насчет кое-чего. — Что самое худшее, что Папаша с тобой сделал? — спросил он. Мама медленно поднялся голову. К облегчению Шо, вопрос ни разозлил, ни удивил ее. Она лишь отвела взгляд в сторону, уставившись куда-то в пространство посередине кухни. — По сравнению с тем, как он обращался с тобой, он никогда не делал со мной ничего настолько ужасного, — сказала она. — Так только, мелочи. Чаще всего дело было в том, чего он не делал. Она моргнула, взглянув Шо в глаза с тенью грустной, сожалеющей улыбки на лице. — В день после того, как ты родился, он уехал в командировку на неделю, — сказала она. — По-моему, его пугало то, что он тебя любил. Все-таки это правда. Может, и до сих пор любит, по-своему. Ты сам знаешь. Долгое время она молчала. — Клянусь, я никогда бы не подумала, что он тебя ранит. Меня, возможно, но не тебя. Она много чего недоговаривала. Что заставило ее подумать, что Папаша ей повредит? Что именно она сказала или сотворила, после чего многие месяцы спала с кухонным ножом после побега? Шо казалось, что ему тоже стоило сказать правду. И, может, ему очень хотелось, чтобы она услышала именно эту. Просто чтобы высказаться. Покончить с этим раз и навсегда. Челюсть не двигалась. Он чувствовал, как щеки залились краской, прежде чем он даже успел открыть рот. — Мне кажется, иногда я до сих пор по нему скучаю. По лицу его матери совершенно невозможно было понять, о чем она думает. — Я тоже, — сказала она.