Глава 3. время не лечит

18 сентября 2001 г. Браунсвилл, Бруклин — В смысле? — выдавил из себя Джейсон, осознавая, как тупо, как оглушительно нелепо прозвучал его вопрос. Мир качнулся, теряя очертания. Губы онемели и едва слушались, а тело вновь охватила зудящая дрожь — знакомый предвестник паники или отходняка, сейчас уже было не разобрать. — Не валяй дурака, Джей-Джей, — донёсся из трубки усталый голос брата — голос человека, который сдался. На том конце провода Джейсон уловил тихий звон стекла. Он пьёт? Скорее всего. Это очень было похоже на Джона. Он, как и отец, быстро научился находить утешение в алкоголе. Ага, а ты в дури, — злобно шепнул внутренний голос. — Далеко ушёл, молодец. Отцовское проклятие — каждый нёс его по-своему. — Прекрати, — прошипел Джейсон в ответ на обращение брата. Это прозвище, как осколок стекла, впилось в память, напомнив о чём-то безвозвратно утерянном. Так звала его только мама. Только ей можно было. И сейчас это было невыносимо. — Когда это случилось? — Во вторник, 11 сентября. — Какого хрена ты не сказал мне сразу… — он хотел заорать, взорваться от обиды и боли, но не получалось: тело стало ватным, не слушалось, а тут ещё и ебучий кокс стал действовать. Джейсон ощущал себя таким мягким, податливым, безвольным перед наркотиком и горем. Поэтому из глотки вырвался лишь хриплый полушёпот, жалкое подобие крика души. — Потому что ты, сукин сын, не брал трубку… Я звонил, звонил тебе, обрывал телефон, потому что… ты единственный, кто остался у меня. Понимаешь, Джей? Единственный. Мне нужно было, чтобы хоть кто-то был рядом, пусть даже и ты, понимаешь?! Мне было страшно, — брат на какое-то время замолчал, и Джейсон, улавливая в шипящей тишине помех всхлипы, мог поклясться, что Джон плачет. Глухие, мужские, оттого ещё более страшные слёзы. Он сам хотел бы. Хотел. Но не мог. Будто что-то внутри выжгло дотла. — Предвосхищая твой вопрос: похороны были в четверг, так что ты опоздал… Навсегда опоздал. — Джон, я… мне так жаль… можно я приеду в Алабаму? Знаю, я последний, кого бы ты хотел видеть, но… мне нужно. Мне нужно к тебе. Брат тяжело вздохнул, а на фоне снова зазвенели бутылки. Звук падения в ту же пропасть, что и у отца. — Валяй, Джейсон, только не рассчитывай… ни на что не рассчитывай. Ааа, похер, приезжай. Джон громко икнул, и на том конце провода послышались короткие гудки. Линия оборвалась, оставив Джейсона наедине с оглушающей пустотой. Джейсон, полностью опустошённый и разбитый, сел на старый, продавленный, видавший виды диван, который одновременно служил ему и постелью. Обычно после очередной дозы ему хотелось творить — кисти так и порхали по холсту, выплёскивая на него хаос сознания, — куда-то идти, встречаться с друзьями, шутить, казаться живым, жить, в конце концов, но не в этот раз. Полная прострация и безразличие. Кокаин убил не боль, а все чувства разом, оставив лишь холодную, звенящую пустоту. Сейчас ему не было дела ни до чего. Он принёс упаковку пива из холодильника, забил толстый косяк с травой и весь вечер провёл, бессмысленно щёлкая каналы и поглощая какую-то развлекательную дребедень, щедро лившуюся из телека. Яркие картинки, пустой смех, чужая жизнь — всё проходило мимо, не затрагивая. В общем-то, даже казалось, что и ужасного ничего не произошло. Он продолжал существовать. Механически. Пустой оболочкой. А потом наступило серое, тошнотворное утро. Джейсон проснулся с уже привычными головной болью и тошнотой, во рту стоял мерзкий привкус вчерашнего алкоголя и травы. Поплёлся в сортир, где были припрятаны наркотики. Куда уж без осторожности, особенно если живёшь в Браунсвилле… но вдруг случайный взгляд на мгновение упал на плотный лист бумаги, валявшийся на полу рядом с креслом Бенни. Какого хрена? Откуда он тут взялся? Неужели он сам, в наркотическом бреду, посмел достать его? Он присел, подрагивающей рукой потянулся к листку. Сердце заколотилось так, что отдавало в ушах. Конечно, он знал, что это. Он, сука, знал наверняка. Призрак прошлого, от которого он бежал так долго. Наверно, вообще не стоило прикасаться к этой бумажке, но уже было, чёрт побери, поздно. Рука жила своей жизнью. Будто против своей же воли, он повернул её к себе глянцевой лицевой стороной и тут же, словно обжёгшись электрическим разрядом, бросил на пол. С выцветшей фотографии, сделанной на допотопный Polaroid, на него смотрела, улыбаясь — так тепло, как умела только она, — молодая женщина с каштановыми волосами, едва спускавшимися ниже плеч, и карими, как у Джейсона, глазами. Обеими руками она обнимала двух мальчишек: уже тогда серьёзного и немного хмурого Джона — на фотке ему, кажется, около десяти лет — и беззаботно улыбающегося его, Джейсона. Здесь ему пять. Он точно помнил этот день, этот свитер, этот запах маминых духов. — Нет, нет, нет, сука! Нет! — крик вырвался сам собой, хриплый, надрывный. Он упал на задницу и отполз прочь от фотографии так, будто бы она могла взорваться в его руках. И она сделала это — взорвалась, осыпав его острыми, ранящими воспоминаниями, начиная со вчерашнего дня и проваливаясь всё глубже, вплоть до раннего детства. 9 февраля 1980 г. Ему семь. Сегодня его день рождения. Мир кажется ярким и полным обещаний. Джейсон просыпается раньше всех в сладком предвкушении праздника и подарков. Да, Колчеки не живут богато, не купаются в роскоши, как и многие сейчас в Оберне и за его пределами, но и Итан, их отец, и Грейс, их с Джоном мама, стараются дать сыновьям всё лучшее. Иногда любовь и внимание заменяют деньги. У Итана Колчека небольшая автомастерская неподалёку от их дома в Вудланд-Хиллс. Не заоблачный, но стабильный доход. Как раз хватает на жизнь и на то, чтобы его жена Грейс могла позволить себе заниматься домом и уделять достаточно времени парням. Мама всегда рядом. — Маам, я проснулся! — кричит громко Джейсон, его голос звенит от нетерпения; он шлёпает босыми ногами по скрипучим деревянным ступенькам, ведущим вниз со второго этажа. — Ну, мам! Эй, так нечестно! А где же всё? Где его подарки? У него же день рождения сегодня. Он совсем большой, и, как настоящий взрослый, он написал накануне длиннющий список подарков — в нескольких экземплярах, кстати, — и раздал их маме, папе и Джону, чтобы они наверняка знали, что именно ему хочется получить. Он так старался! Мать почему-то не отвечает, но по приглушённому постукиванию посуды, журчанию льющейся воды и тихому бормотанию телевизора, доносящемуся с кухни, он понимает, где её искать. Сердце бьётся чаще от предвкушения. — Мам, доброе утро! — он забегает на кухню, пахнущую блинчиками и кофе, и с разбегу врезается в мать, погружаясь в её тёплые и ласковые объятия. Запах мамы — самый лучший запах на свете. — С днём рождения, Джей-Джей, — она целует его в макушку. Ему нравится, как она зовёт его «Джей-Джей», только ей так можно. Это их маленький секрет. Для остальных он Джейсон, и не иначе. — А где мои подарки? — он нетерпеливо обшаривает взглядом кухню в надежде найти хоть что-то. До чего же не терпится уже начать их распаковывать. — Погоди, Джей-Джей, знаю, что тебе не терпится, но давай дождёмся папу и Джона… Не порть сюрприз, — мама возвращается к плите. Её улыбка успокаивает. — Кстати, солнышко, поможешь мне сегодня с праздничным тортом? Вечером на ужин обещали заглянуть бабушка с дедушкой… — Конечно, мам, — ему нравится готовить, но больше всего ему нравится готовить вдвоём с мамой. Чувствовать себя нужным, важным. — Доброе утро, — со второго этажа спускается отец, всё ещё зевающий и помятый. Вчера он поздно вернулся из своей автомастерской. Джейсон слышал, как они с мамой снова спорили и ссорились внизу в гостиной. Этот приглушённый злой шёпот пугал его даже во сне. Отец опускается на своё привычное место во главе стола, на котором уже накрыт завтрак. — Газета, Джейсон. Он покорно несёт её отцу, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомого холода, и тот погружается в своё единственно важное чтение. Конечно, он не помнит про его день рождения. Вот если бы Джейсон был настолько же крут, как какой-нибудь игрок из «Атланта Брэйвз», ну или хотя бы раздражал отца так же, как Джимми Картер, то он знал бы о нём всё в мельчайших подробностях… Да, Итан Колчек выше таких обыденных событий, как чей-то день рождения, даже если этот «кто-то» — его собственный сын. Его больше увлекают газеты и новости. Он может часами их читать или смотреть, кляня на чём свет стоит всех подряд: президентов, спортсменов, экономистов. — Твою ж мать, как задолбал меня этот деревенщина Джимми, — цедит отец сквозь зубы, отшвыривая газету, едва успев погрузиться в чтение. — Эти чёртовы русские запёрлись в Афганистан, а он негодует, ну вы посмотрите-ка на этого ковбоя! Им давно пора надрать задницу и показать, кто тут… — Итан, давай хотя бы сегодня обойдёмся без… всего этого, — Грейс старается вести себя сдержанно, но твёрдо. В её голосе слышна застарелая усталость. Ей совсем не хочется, чтобы дети видели их с Итаном перепалки. Ни к чему это. — С днём рождения, малявка, — на кухне наконец-то появляется вечно угрюмый и надменный Джон. Старший брат, всегда такой взрослый и далёкий. Он кладёт на стол перед Джейсоном коробку, педантично и аккуратно обёрнутую в красную бумагу с яркими воздушными шариками. Ого! Такая большая! Джейсон с нетерпением срывает бумагу и мгновенно меняется в лице. Радость гаснет, как свеча на ветру. — Бейсбольная перчатка и мяч, — расстроенно резюмирует он и добавляет совсем кисло: — Спасибо, Джон. Даже если этот подарок совсем не для него. Брат треплет его по голове, взлохмачивая тёмные непослушные волосы ещё больше. Вообще-то Джейсон терпеть не может бейсбол. Дальше он открывает подарки от отца и мамы. Он давно уже привык, что они всегда дарят два разных подарка. Словно живут в разных мирах. От отца он получает большую красочную энциклопедию о машинах (что же ещё мог автомеханик подарить своему сыну?). Машины Джейсону тоже неинтересны, но вот картинки в книге просто чудесные! Однажды он научится рисовать так же и даже лучше. Это обещание самому себе. А вот подарок матери заставляет его сердце замереть. Он узнаёт его по одному прикосновению. Уже по продолговатой форме коробки он догадывается, что именно там. — Акварель! — восторженно выдыхает он, бережно раскрывая красивую деревянную коробочку, в которой поблёскивают глянцевые брусочки краски. Сокровище! Целый мир в его руках! Посередине уложены две кисти. Он кидается на шею матери, краем глаза замечая, как недовольно морщится отец, делая вид, что ему плевать. Но Джейсон знает — отцу не плевать. Отцу просто не нравится. Вечер того же дня — Ты воспитываешь Джейсона как девчонку, — слышит он вечером злобное шипение отца, как змеиный яд, просачивающееся из-за приоткрытой двери родительской спальни. — Парень должен заниматься мужскими делами, Грейс! А не вот это вот всё… краски, кисти, тьфу. Чем он будет зарабатывать себе на жизнь? Своими дурацкими картинками? — Не смей говорить так о нашем сыне, Итан! — голос матери дрожит от сдерживаемого гнева. Грейс видит, как по-разному её муж любит каждого из сыновей. Видит несправедливость, ранящую её сердце. Она видит, как тоскует Джейсон, из раза в раз слыша упрёки отца за то, что предпочитает рисование мячу, а время с матерью — играм с мальчишками на улице. Пожалуй, любовь Джейсона, её доброго отзывчивого мальчика, её утешение, как ничто другое греет её. В глубине души она радуется, что Джейсон, в отличие от Джона, не пошёл в отца. Он не растёт таким же грубым и циничным, как двое старших Колчеков. — Да он драться не умеет, — фыркает с раздражением Итан Колчек, измеряя шагами спальню, как зверь в клетке. — У него впереди школа, и что будет делать Джейсон, когда ему наваляют в первый же день? Расплачется и побежит жаловаться к тебе?! Одумайся, Грейс… ты всегда хотела дочь, не вышло? Так ты теперь сына решила в бабу превратить… в слабака! Джейсон тихо, как мышь, убегает в свою комнату, горько сожалея о том, что вообще решил подслушать разговор родителей. Слова отца жалят, оставляя кровоточащие раны. Ему больно, и взаправду хочется плакать, но он терпит. Сглатывает слёзы, загоняя их внутрь. Он должен быть правильным, чтобы его полюбил отец. Хотя бы попытаться. Он должен быть мужчиной. Даже если не знает, что это значит. Декабрь 1989 г. Джейсону шестнадцать. Он высокий, угловатый, с вечной тоской в глазах. Отношения с отцом хуже некуда. Пропасть между ними растёт с каждым днём. Как бы он ни старался, что бы ни делал — отец им недоволен. Джейсон специально приходит домой как можно позже, чтобы лишний раз не встречаться с отцом. Избегая неизбежного взрыва. Хотя Колчек-старший и так появляется здесь нечасто. Последние пару ночей он ночует в своей мастерской. Бежит от дома, от семьи, от себя? — Мам? — уже ночь, когда он возвращается домой с очередной тусовки с друзьями. Да, вопреки угрозам отца, что Джейсон станет изгоем в школе, всё складывается совсем иначе. Он не просто не изгой, а один из самых популярных парней в школе. Но эта популярность не греет, кажется фальшивой. Мать не спит. Сидит в одиночестве на кухне, окутанная сигаретным дымом. Курит? Да. А это что, наполовину пустая бутылка вина? Ещё одна трещина в её мире. Она сильно изменилась за последний год: похудела до прозрачности, коротко остригла свои красивые каштановые волосы, а ещё стала курить. Теперь вот алкоголь. Она угасает на его глазах. Джейсон молчит. Он чувствует, что что-то не так, что-то сломалось, но не знает, как спросить об этом. Боится ответа. — Привет, солнышко, — Грейс поднимает на сына глаза. Усталые, покрасневшие и… заплаканные? Она даже не пытается скрыть следы слёз. — Опять папа? Вопрос-обвинение, застрявший в горле. Она отрицательно качает головой. Но глаза говорят обратное. — Всё в порядке, сынок. Всё хорошо, — её голос звучит слабо, неубедительно. Это она себя или его обмануть пытается? Он не верит ей. Конечно же, это отец. Кто же ещё? Он кивает матери — мол, понял, — но сам решает поговорить с отцом. Как мужчина с мужчиной. Накопившаяся злость ищет выхода. — Они опять ссорились? — Джейсон швыряет рюкзак, набитый баллончиками с краской, на кровать в их с Джоном спальне. Звук удара эхом разносится по комнате. — Без понятия, — вяло отзывается брат, не отрывая взгляда от книги. Его равнодушие ранит. — Ты знаешь, я давно перестал вникать в их разборки, там хрен разберёшь, кто прав, а кто виноват… И стоит ли вообще разбираться? — Мама снова плачет. — Она постоянно плачет сейчас, Джей-Джей. Привыкай. Джейсон стискивает зубы. Внутри клокочет ярость. Спокойствие брата его раздражает. Как ему может быть всё равно? — Кстати, отец собрался в Панаму, — будничным тоном сообщает ему Джон, наконец отложив книгу в сторону. Словно говорит о прогнозе погоды. — Чё? — Блин, Джей, ты вообще новости смотришь или как? — Джейсон удивлённо мотает головой. На хрен ему новости? В его мире и так слишком много дерьма. — Отец весьма серьёзно намерен показать этим русским… Ладонь и кулак Джона сталкиваются в многозначительном, грубом жесте. — В Панаме русские есть? — слушать Джона становится всё сложнее и сложнее. Джейсон ни хрена не понимает в политике. Его волнует только то, что происходит здесь, в их разрушающемся доме. — Блядь, короче, не парься, — Джон машет на него рукой. Брат совершенно безнадёжен. Слишком другой. Он решительно не понимает, как брат может так наплевательски относиться к тому, что происходит вокруг их страны. — Ты совсем уже поехал со своим… творчеством. С этими дурацкими картинками. Хоть что-то, кроме красок, тебе ещё интересно? Джейсон раздевается и валится на кровать. Тело ломит от усталости и непонятной тревоги. — Не-а. Братья замолкают. Тишина давит. — Знаешь, Джон, может, это и к лучшему… ну, что отец уезжает. Для мамы, во всяком случае, — говорит он после нескольких минут тишины, его голос звучит глухо, а сам он думает о том, что и для него это неплохо. Хотя бы временное перемирие. Отец наконец перестанет докапываться до него из-за рисунков, из-за того, что Джейсон сутками пропадает со своими друзьями-граффитчиками, рискуя нарваться на копов. Ощущение свободы, смешанное с виной. Может быть, он и… не вернётся, — мелькает у него тёмной, запретной мыслью, и Джейсону приходится старательно отогнать тупые мысли. Странная ведь штука — это подсознание. Оно знает наши самые страшные желания. — Ага, — бурчит Джон из темноты, ворочаясь в кровати. — Только ты вот, кажется, забыл, на чьи деньги мы живём… Ни хрена он не забыл. Сука, отец каждой копейкой, потраченной на краски и бумагу, его попрекает. Считает его нахлебником. — Тебе надо найти работу, Джейсон. Нормальную, — спешит добавить он. Как всегда, поучая. — Не вот это вот всё. Можешь помогать мне в мастерской, пока отец не вернётся. А там, ну, втянешься, поступишь в политехнический… Вот уж нет. Ни за что. Ни в какой политехнический он не собирается, а уж тем более не собирается торчать здесь, в этом унылом Оберне, до конца своих дней. У него уже есть план. План побега. Осталось только найти денег на его осуществление — он клянётся себе, что жопу порвёт, но поступит в нью-йоркскую академию художеств, чтобы доказать отцу, да и им всем, что он чего-то стоит. Что он не пустое место. 25 мая 1992 г. Последние два года его жизни, с тех пор как отец вернулся из Панамы, невыносимы. Каждый день — минное поле. Итан Колчек теперь едва ли не каждый день проводит в алкогольном угаре. Его глаза мутные, движения — резкие и непредсказуемые. Напившись, он регулярно оскорбляет мать — злобно, унизительно, — а заодно и Джейсона, и орёт что-то о том, что она «понятия не имеет, что такое война», и о том, что он «был готов жизнь отдать за весь американский народ и за неё, неблагодарную, в том числе». Война продолжается здесь, в их доме. Потом в их доме начинают появляться наркотики посерьёзнее алкоголя. Сначала лёгкий запах травы, потом — что-то ещё, незнакомое и пугающее. То Джейсон находит пакетик травки, старательно втиснутый между бачком и стеной в уборной, то следы белого порошка на журнальном столе, а рядом — безмятежно дрыхнущего на диване отца. Зрелище, вызывающее отвращение и страх. Итан Колчек становится всё агрессивнее, и уже даже Джон, который два года оправдывал отвратительное поведение отца посттравматическим синдромом, начинает выходить из себя. Отец совсем перестаёт появляться в автомастерской, и весь груз ответственности за их семейный бизнес ложится на плечи Джона. Джон взрослеет слишком быстро. Брату приходится немало повозиться, чтобы уговорить Джейсона помогать ему с ремонтом машин. Тот соглашается лишь потому, что деньги, которые обещает Джон, могут хоть как-то приблизить его к мечте — накопить на учёбу. Каждая заработанная монета — шаг к свободе. Помимо прочего, Джон делится с братом, что отец подворовывает из кассы. Сначала понемногу, а недавно и вовсе залез в их «резерв» (Джон, в отличие от отца, делец дальновидный и всегда держит в сейфе наличные на экстренный случай) и стащил оттуда порядка 500 баксов. После устроенной трёпки Итан клялся, что «вернёт всё до копейки и даже больше» из своего жалованья по панамскому контракту. Пустые обещания пьяницы. — Видно, старикан что-то там ныкает у себя, — вместе со словами изо рта Джона вырываются клубы сигаретного дыма. Дым смешивается с запахом машинного масла. Они с Джейсоном недавно закончили работу в автомастерской, закрыли кассу и теперь вот курят, сидя на заднем дворе. Уже глубокая ночь. Плохо освещённые, местами раздолбанные окраины Вудланд-Хиллс тонут в угрюмой тишине. — Странный он, а… столько лет прожили одной семьёй, а теперь вдруг понимаю, что оказались друг другу чужими людьми. Заначки делает, врёт. Грёбаная наркота. Она пожирает его изнутри. Вот уж не думал, что когда-то буду иметь с таким дело… Джейсон молчит. Слова застревают в горле. Он понял это гораздо раньше брата. Почувствовал этот холод отчуждения. Одна лишь мать всё это время хоть как-то поддерживала его, помогала не погрузиться в эту ужасную пучину ненависти к себе, которую так старательно навязывал ему собственный отец. Но что ещё может сделать для него Грейс? В сущности, никакого влияния в семье она не имеет, денег у неё нет, да и откуда, если она ни дня не работала в своей жизни? Она сама — заложница. А жизнь ведь всегда диктует выбирать более влиятельных и сильных союзников. Как сделал Джон. Теперь, несмотря ни на что, у него свой бизнес. Автомастерская, которая приносит какой-никакой доход. Джон выбрал прагматизм. А он выбрал мать — выбрал поддерживать её, не из корысти, а из любви. И что теперь? Одиночество и безысходность. Он всё больше злится на Грейс, любовь и забота которой теперь кажутся ему глупыми и бесполезными. Эта злость несправедлива, он знает, но ничего не может поделать. Что он с ними сделает? Любовью не заплатишь за университет. Не сбежишь из этого ада. Ему нужны деньги, которых нет у Грейс. — Ладно, не будем о грустном, — говорит Джон, поняв по напряжённому молчанию брата, что тот разговор об отце поддерживать не намерен. Есть раны, которые лучше не трогать. — Завтра выпускной бал, а? Ты как, готов? — Ага, как же, как будто бы выбор у меня был, — бурчит Джейсон. Праздник кажется неуместным фарсом. Его бы воля, он бы там и не появился, но вот его нынешняя девчонка, Джулс… как он мог ей отказать, если разговоры о выпускном платье она завела ещё в сентябре и уже всем подружкам растрепала, что придёт с Джейсоном Колчеком. Чувство долга, смешанное с раздражением. Так он и влип. Пришлось почти половину зарплаты потратить на отвратительный хренов смокинг — все эти бабочки, бутоньерки и ботинки. Чёрт, надо было бросить её ещё тогда… сэкономил бы деньги. — Ааа, ты из-за Джулс всё злишься? Слушай, она нормальная девчонка. Симпатичная, да и фигура у неё ничё так. Быть может, стоит подумать о ней как о чём-то более серьёзном? Джейсон неопределённо хмыкает. Снисходительный тон брата бесит. Ну уж нет. Возможно, Джулс Митчелл и красотка, но оставаться ради неё в этом захолустном Оберне он точно не желает. Сколько ещё будет у него таких, как она? Десять, а быть может, и сотня? А уж тем более в Нью-Йорке. Там, где начинается настоящая жизнь. Для себя он уже всё решил. Решение твёрдое, как сталь. Вот закончит школу, получит грёбаный аттестат — и свалит. Родных поставит перед фактом. Обсуждать тут нечего. Деньги на первое время у него есть, немного, но снять комнатку где-нибудь на окраине Бруклина хватит. А там устроится барменом или официантом в какой-нибудь барчик, параллельно будет пробовать поступать. Шаг за шагом — к мечте, к свободе. И всё образуется. План, по его мнению, практически идеальный. Осталось лишь решиться. Сделать последний шаг, сжечь мосты.