Глава 4. в прахе и пепле

Поэтому отрекаюсь я и раскаиваюсь в прахе и пепле.

— Иов 42:6

18 июня 1992 г. г. Оберн, штат Алабама Утро в день выпускного бала выходит скомканным. Нервным. Мать будит Джейсона ни свет ни заря. Заставляет его побриться, хотя щетина толком и не отросла за последние пару дней. Она суетится вокруг, как обеспокоенная птица. — Джейсон, с тобой будет Джулс, а для любой девушки важен выпускной бал, как и кавалер, который её сопровождает… Ты должен выглядеть безупречно! Дальше он не слушает, потому что искренне не понимает, как его начисто выбритое лицо может сделать вечер для девчонки особенным. Весь этот маскарад кажется ему фальшивым и ненужным. — Ну, мам, прекрати, — он уворачивается от Грейс, когда та пытается проверить, достаточно ли хорошо Джейсон побрился. Её беспокойство начинает раздражать. — Хорошо-хорошо, прости, — мама поднимает руки в примирительном жесте, но в глазах остаётся тревога. — Смокинг я выгладила, ботинки… Всё готово, сынок. Опять пустая болтовня, сплошь сконцентрированная на его внешнем виде. Да насрать ему на то, как он выглядит. На этом проклятом балу. Сейчас его мысли занимают вещи куда более важные: в течение следующей недели он собирается сказать маме и Джону, что принял решение переехать в Нью-Йорк, и теперь каждый день приближает его к заветному часу икс. К моменту, когда придётся рвать связи, причинять боль. Он переживает, мечется между желанием свободы и чувством вины, и это ещё мягко сказано. — …во сколько ты заедешь за Джулс? Джейсон! Ты меня слышишь? — А, мам? — Ты снова витаешь в облаках, мечтаешь о своём Нью-Йорке? — вздыхает мать, попутно проверяя, достаточно ли хорош узел на его бабочке. Её пальцы дрожат. — Я спрашиваю, во сколько ты собираешься заехать за Джулс? — А, мы договорились на семь. — Время уже шесть. — Знаю, мам, — Джейсон закатывает глаза. Мать до чёртиков помешана на пунктуальности. — Я не опоздаю. Не надо меня контролировать, я ведь не сопливый мальчишка. Мне уже… Мне девятнадцать. — Я знаю, солнышко, — мама вдруг ни с того ни с сего заключает его в свои крепкие, отчаянные объятия. Будто боится отпустить. — И от этого мне, признаться, не по себе… не по себе, что совсем скоро придётся отпустить тебя. Ты улетишь, как птица из гнезда… Мама отстраняется и, едва слышно шмыгнув носом, стирает крошечные капельки слёз с обеих щёк. Её глаза блестят. — Мам, ну ты чего? Прекрати… — с напускной строгостью ворчит Джейсон, в свою очередь обнимая маму. Её печаль передаётся ему, ледяным комком сжав горло. — Рано или поздно… все уходят. — Рано или поздно, да, — Грейс немного грустно усмехается. — А теперь, оказывается, это и рано, и поздно — сегодня. Как быстро летит время… Ладно, тебе и вправду уже пора. Не стоит заставлять ждать Джулс, правда? По странному стечению обстоятельств, а может, по злой иронии судьбы, именно в этот день всё в жизни Джейсона идёт наперекосяк. Вечер того же дня — Безмозглая истеричка, сука… — шипит Джейсон, вылетев из душного, пропахшего духами и ожиданиями школьного зала на улицу, в тёплый летний вечер. Воздух ударяет в лицо, но не приносит облегчения. Взбешённый, униженный, он сдирает с шеи ненавистную бабочку, которая душит его, как настоящая петля. Что за вид вообще? Он сердито окидывает себя в тусклом отражении в окне. Ну чистый клоун. Разоделся как полный кретин, и всё ради чего? Чтобы эта тварь весь вечер флиртовала с качком-спортсменом из параллели, а потом сосалась с ним прямо у всех на виду в коридоре. Вот блядь! Злость закипает внутри, смешиваясь с острой болью. Он зло пинает валявшийся под ногами камень, отправляя его в полёт куда-то на идеально подстриженную школьную лужайку. Джейсон садится прямо на холодные бетонные ступени и закуривает. Руки дрожат. Похер, если кто-то из учителей увидит. Ему уже на всё наплевать. Откуда-то неподалёку слышатся смешки и негромкий разговор. Чужое веселье кажется издёвкой. Наверно, кто-то из учеников тайком сбежал из общего зала, чтобы выпить втайне от преподавателей. — Джей? — неуверенный голос доносится из полумрака школьного двора, а потом показывается его однокашник — Макс Хилл. — Ты чё тут один? Выглядишь… взволнованным, мягко говоря. У тебя всё окей? — Окей, — выдавливает из себя Джейсон, не глядя на него, щелчком отправляя окурок в полёт. — У меня всё нормально. Ложь, которую он повторяет всю жизнь. — Слушай, у нас тут своя… эээ, вечеринка. Неофициальная. Если хочешь, можешь присоединиться… мы всем рады, — Хилл как-то глупо хихикает. Всё ясно, накупили бухла и теперь отрываются, — думает Джейсон с некоторым пренебрежением и завистью. — Забываются. — Спасибо, я… не в настроении. — Ты подумай, прежде чем отказываться, — усмехается Хилл и нетвёрдой походкой отправляется туда, откуда появился. Джейсон остаётся в одиночестве, и тишина вокруг становится оглушающей. Он с грустью вспоминает о Джулс, которая так легко буквально повисла на незнакомом ему парне из параллели. Предательство обжигает. Внутренности мучительно сжимаются. Его, блядь, опозорили на всю школу, а он даже ответить не смог. Куда уж ему — драки и Джейсон Колчек — это едва ли совместимые понятия. Тот самый «мальчик», которого воспитала мама, а не отец. Скорее бы этот шкаф начистил ему морду. Может, тогда стало бы легче? Он достаёт из мятой пачки вторую сигарету и глубоко затягивается. Горький дым наполняет лёгкие. Так, надо взбодриться. В конце концов, он и сам собирался бросить Джулс, если не сразу после выпускного, то перед отъездом в Нью-Йорк точно. Всё понятно, но какого же хрена так больно? Будто вырвали кусок из груди. Не так он себе представлял свой выпускной, не так… Этот вечер должен был стать прощанием, а не унижением. Джейсон устало трёт лицо руками. Надо возвращаться домой, здесь ловить больше нечего. Он поднимается и плетётся вниз по ступеням. За спиной скрипит ненавистная дверь, слышится какая-то возня и торопливый стук каблуков, а потом знакомый голос: — Эй, Джейсон! Постой… Он останавливается, задрав голову наверх, прикрывает глаза и шепчет: — Вот блядь… Только её не хватало. Чего тебе ещё от меня нужно? Джулия осторожно подходит ближе, но всё ещё старается держаться от Джейсона на расстоянии. Девушка поглядывает на него с опаской. Словно он псих какой-то. Может, она права? — Чего тебе? Он старается говорить небрежно, лениво. Так, словно ему пофиг на то, что произошло. Хотя внутри всё горит. — Я… слушай, я не надеюсь, что ты поймёшь, но… — она мямлит, выкручивая свои тонкие пальцы. Джулия всегда делает так, когда сильно волнуется. Тёмные карие глаза, однако, смотрят прямо. С вызовом? Или со стыдом? Она даже не пытается прятать взгляд. — Чего тебе, Джулс? — повторяет Джейсон уже с нескрываемым раздражением. Какого хера ей нужно? Что она пришла рассказать? Оправдаться? Добить? Джулия быстро вздыхает и, оставив в покое свои несчастные пальцы, судорожно поправляет тёмные волосы, изрядно растрепавшиеся. — Хотела сказать, мне… я не жалею, что так вышло, Джейсон, — выпаливает она, а парень в ответ зло ухмыляется. Удар под дых. — Ты добрый, классный, но… этого недостаточно. — Ну да, ну да. Дай угадаю? Одной любви ведь недостаточно, а, Джулс? Деньги и статус — вот что важно? Ну конечно, Макс Суоффорд, да… у его папаши валом денег, Макс гоняет на своей тачке. Новенький Chevrolet. Ух ты! Да, Джулс, конечно, я всё понимаю. В этом городе все всё понимают. — Послушай, Колчек… будь разумным. Давай просто забудем то, что было между нами… Я не хочу скандалов. Джейсон дико, надрывно хохочет, как сумасшедший, но скорее из-за того, как больно срикошетил в него бумеранг его же собственных рассуждений о том, что любовь — ничто, когда жизнь диктует выбирать более сильных и влиятельных союзников. Джулс вот тоже сделала правильный выбор. Холодный, расчётливый выбор. В глазах щиплет. Предательские слёзы обжигают веки. Ему вдруг становится неимоверно стыдно перед матерью за свои недавние мысли. Как он мог так думать о ней, о единственном человеке, кто любит его по-настоящему? Интересно, ей было бы так же больно, как сейчас ему? — Джей, — Джулия шагает ещё ближе, её лицо выражает растерянность и… жалость? Намереваясь обнять его. Чёрт, он что, реально распустил сопли из-за бабы? Колчек шмыгает носом и быстро вытирает глаза. Стереть слабость. — Пошла на хер, стерва, — он с силой отталкивает девушку. Джулия пятится, едва не упав. — Я скорее сдохну, чем… чем буду таким же расчётливым дерьмом, как ты. Он плюёт ей под ноги. Плевок горечи и злости. — Больной ублюдок, — злобно шипит она, в её глазах мелькает страх. — Шлюха, — равнодушно бросает ей Джейсон, уходя прочь. Слова пустые, не приносят удовлетворения. — И да, спасибо, что испоганила вечер. Последний вечер в этой грёбаной жизни. Джейсон бредёт домой пешком. Ночь уже опустилась на Оберн, и улицы, и без того не особо людные, стали совсем пустыми. Тишина давит на уши. В одиночестве он чувствует себя так, словно умер для этого города, стал призраком, которого больше ничто здесь не держит. Опустошение. Странное чувство. Он этого так хотел, но на сердце почему-то нерадостно. Скорее наоборот — становится ещё тяжелее, как будто ему на грудь положили огромный булыжник, мешающий дышать. Пружина внутри сжимается ещё сильнее. Нарастает предчувствие чего-то плохого. Липкий, иррациональный страх. С чего бы это? Дом не встречает его привычной унылой тишиной, какая наступает, когда вся семья Колчеков разбредается по своим укромным углам по вечерам. С заднего двора в ночное небо поднимается столб чёрного жирного дыма. Резкий запах гари ударяет в нос. Какого хрена? Джейсон бежит в дом, сердце колотится в панике. — Мама! Мам! Где ты… вот чёрт. Грейс входит в дом через дверь, ведущую на лужайку позади дома. Её лицо бледное, как полотно, глаза — огромные от ужаса. Когда она заходит, Джейсону удаётся разглядеть: на заднем дворе полыхает яркий, неестественный костёр, на фоне которого маячит шатающаяся мужская фигура. Отец? Ну конечно, кто же ещё. Он решительно направляется к двери. Какого хера здесь опять происходит? Очередной скандал по поводу пьяной выходки Колчека-старшего? Или что-то хуже? — Джейсон, — её голос тонкий, надломленный. Лицо матери снова заплаканное, голос дрожит, как и худощавые руки, которыми она упирается ему в грудь. Преграждая путь, как хрупкая стена. — Стой! Не надо… Прошу. Мать дрожит всем телом. — Почему? Что происходит? — он теряет терпение. Накопившееся напряжение ищет выхода. Дурдом, честное слово. Как же он устал от этих скандалов. Ебучие концерты с истериками и слезами. Как же они надоели! С улицы до его слуха долетает пьяный хохот отца и его подвывание: — Гар-р-и, га-р-ии-и, ясна-а-а-а, ихх-ха-аа. Ещё немнога-а-а, чтобы… Ух, хо-а-а-р-р-ашо! Этот звук вызывает тошноту. — Мам, пусти! Что он там делает? Он спалит к чертям весь дом, он же бухой в стельку, да?.. — он осторожно, но решительно убирает руки матери и направляется к двери, ведущей на задний двор. Он должен это увидеть. Узнать. — Джей-Джей, пожалуйста, — едва слышно шепчет мать, её голос тонет в грохоте его ярости, но он уже не слышит. Горячий воздух и яркий свет от огня ударяют в лицо Джейсону. Он машинально зажмуривается, прикрываясь рукой. Задний двор пребывает в ещё большем хаосе, чем обычно. В опасной близости от крыльца ярко горит огонь, жадно пожирая что-то, а подле, пошатываясь, на манер безумного индейца, приплясывает отец. В одной руке у него бутылка с алкоголем, куда уж без неё, а в другой… что? Холод сковывает Джейсона. Дыхание вмиг перехватывает, горло сжимает спазм, он смертельно бледнеет, взгляд, направленный в одну точку, застывает. В другой руке у его отца — подрамник с одной из картин, которую написал он, Джейсон, для вступительного экзамена в академию. Его мечта. Его надежда. Его душа. Итан Колчек беззаботно швыряет её в огонь так, словно это просто очередное никому не нужное полено. — Сучара! — взревает Джейсон, и вся сдерживаемая годами ярость прорывается наружу. Он с остервенением дикого зверя бросается к отцу, заваливая его на землю. — Сука! Я тебя убью… клянусь! Оказавшись сверху, он придавливает обмякшее, пьяное тело отца к земле и начинает беспорядочно наносить ему удары. Слепые, полные ненависти удары. Вся боль и злость, обиды, скопившиеся за долгие годы, наконец находят выход. Красная пелена застилает глаза. В этот вечер отец сжигает практически все работы, которые Джейсон хотел продемонстрировать вступительной комиссии. Он сжигает его будущее. Если бы не Джон, который вернулся с работы раньше обычного, Джейсон, возможно, и вправду забил бы собственного отца до смерти. Джон отвозит отца в больницу, а Джейсон тем временем трясущимися от адреналина руками вламывается в комнату отца и, перевернув там всё вверх дном, отыскивает-таки заначку старого козла. 4000 баксов. Цена его предательства? Его свободы? Шутки ли, этого ему хватит выше крыши — и чтобы первый курс оплатить, и чтобы квартиру в Нью-Йорке снять. Этой же ночью, никому ничего не сказав, не попрощавшись, Джейсон сбегает из дома. Оставив позади руины своей прошлой жизни. 20 сентября 2001 г. г. Оберн, штат Алабама Покидая Оберн в спешке, под покровом ночи, как вор, Джейсон никогда не думал, что когда-нибудь вернётся. Но прошлое всегда настигает. Старый, местами ржавый Dodge катил по шоссе в направлении Алабамы. Дорога казалась бесконечной, как и его вина. Он оторвал руку от руля и стёр с лица холодный липкий пот, которым обливался. Он не принимал никакой дури вот уже два дня. Каждый час — пытка. Как же херово, господи. Резко затормозив, он остановился и метнулся в высокие, сухие заросли травы на обочине. Его тут же вывернуло наизнанку. Организм бунтовал. Тяжёлый спазм, нараставший в животе и груди, отпустил. Джейсон наконец смог отдышаться. — Сука… — прошипел он, вытирая рот тыльной стороной грязной ладони. Тело болело. Каждая мышца. Каждый сустав. Каждая клетка кричала. Организм неистово требовал новой дозы спасительного порошка. Ну уж ни хера. Он не сдастся. Не сейчас. Он хотел встретиться с матерью чистым. Хотя бы мёртвой матери он мог дать это обещание. По пути пришлось заночевать в какой-то дыре в Вирджинии. Спал он прямо в машине, откинувшись на протёртом сиденье. Поездка в Алабаму, надо признаться, здорово ударила по его бюджету — Джейсону пришлось потратить последние сбережения, поэтому его твёрдое желание завязать с дурью отчасти было связано с отсутствием бабок. Перед отъездом он отчаянно пытался дозвониться Бенджи, но тот так и не ответил. Чёртов придурок, очевидно, снова пустился во все тяжкие со своими героиновыми дружками. Пускай. Он выбрал другой путь. Он, Джейсон, не пальцем деланный. Выкрутится. Должен выкрутиться. Побрившись в грязном туалете на заправке тупой бритвой, он двинулся в Оберн. До него оставалось чуть больше 500 миль. До встречи с прошлым. К вечеру будет там. Джон даже в сообщении прислал ему название кладбища, на котором была похоронена мама, — Маунт-Вернон. Чёрт, он не помнил, где это. Слишком много лет прошло. Придётся спрашивать у местных или копов. Джейсон кинул быстрый взгляд в зеркало заднего вида — бледная землистая кожа, под глазами залегли желтовато-синие тени. Мертвец. Выглядит как мешок с дерьмом. Маунт-Вернон. Кусок обожжённой солнцем земли среди высохшего полудикого подлеска. Грустное и убогое место, забытое богом и людьми. И почему Джон решил, что мать должна быть похоронена здесь? Неужели она не заслужила лучшего? Джейсон припарковал машину недалеко от скрипучих ржавых ворот. Послеполуденное солнце, всё ещё слишком жаркое для сентября, лениво ползло к горизонту. Мир казался застывшим в этой жаре. На свежем воздухе без кондиционера снова стало худо. Руки, бледные и предательски дрожащие, потянулись к бутылке минералки, где плавали кусочки льда. Джейсон жадно припал к воде. Холод на мгновение привёл в чувство. Тишину нарушил резкий шелест гравия. На парковку въехал новенький красный пикап. Машина Джона. Он изменился, но пикапы любил всё так же. Машина остановилась, и из неё несколько минут спустя появился Джон. Клетчатая рубашка с закатанными рукавами, синие джинсы, мокасины. Брат выглядел достаточно свежо и презентабельно, оплот стабильности и нормальности, чего не скажешь о нём: старые потёртые джинсы, чёрная растянутая футболка с логотипом какой-то рок-группы, старые кеды. С чего, блин, вообще Джейсон взял, что его брат спивается? Может, он просто хотел, чтобы Джон был таким же сломленным, как он сам? — Ну привет, брат, — Джон подошёл, протягивая свою загорелую мозолистую руку. Руку работяги. Рукопожатие получилось скупым. Неловким. — Ай, да ну тебя на хер, — прошипел неожиданно Джон и притянул к себе брата, заключая его в свои по-медвежьи крепкие объятия. Так странно. Так непривычно тепло. Джейсон вдруг ни с того ни с сего испытал такое облегчение. Будто тяжёлый груз упал с плеч. Он дома. Спустя столько лет, наполненных болью разочарований, его сломанными мечтами, обидами. Он наконец-то дома. — Я скучал по тебе, малявка Джей, — грустно улыбаясь, сказал Джон, глаза которого влажно поблёскивали. — Вот видишь, не вру! Он, всё ещё усмехаясь, вытер бумажным платком уголки глаз. — Я тоже, Джонни, — Джейсон в кои-то веки улыбнулся по-настоящему. Искренне. Больно. — Идём, покажу, где мама… — он осёкся. Слова застряли в горле. Говорить о случившемся всё ещё было больно. — Прости, я просто ещё не привык… к этому. К тому, что её больше нет. Джейсон кивнул. Молча. Как вообще к этому можно привыкнуть? Её могила. Небольшой холмик местами заветренной, но ещё свежей земли. Рядом — простое белое надгробие. Холодное и безликое. На нём — имя и фамилия, даты. «Грейс Колчек от любящих её Джона, Кэтрин, Марин и Джейсона». Его имя было в самом низу, чуть меньше остальных. Приписанное в последний момент. Чужое. У надгробия лежал букет слегка увядших бордовых георгин и детский рисунок, сделанный цветными карандашами. — Кэтрин — моя жена, а Марин — дочь. Она любила бабушку, хотя мама в последние пару месяцев была так плоха… Марин узнавала с трудом. Джейсон кивнул. Внутри неприятно защемило. Зависть смешалась с горем. Похоже, они здесь, в Оберне, были настоящей семьёй, пока он методично загонял себя на самое дно жизни в Нью-Йорке. Прожигал свою жизнь. — Я не стал закатывать тут всё в камень, она бы не хотела, она любила цветы, — быстро объяснил Джон, почему-то смущаясь и краснея. Зачем оправдывается? Боится, что Джейсон подумает, будто он зажал денег на мрамор? Вот уж ни хрена. Снова кивнул. Что тут скажешь? Слова казались бесполезными. Глаза зажгло. Слёзы подступили так близко. Дышать стало труднее. Ноги подкосились сами собой, и он безвольно опустился на колени, упёршись ладонями в жёсткую высохшую землю. Пытаясь удержаться, не упасть окончательно. Спина стала мокрой от липкого холодного пота. Отходняки не прекращали его терзать, напоминая о его слабости. От этого он чувствовал себя жалким вдвойне. Слёзы подступили к горлу, но он не позволил себе заплакать. Стиснул зубы до боли. Он мужчина. Он не должен. От этих мыслей в памяти снова лицо отца. Пьяное. Злое. Сука! Вместо боли, сожаления, отчаяния на могиле матери он снова ощутил злость. Обжигающую, знакомую злость. В первую очередь на себя. За всё, что он сделал и чего не сделал. Он резко поднялся. — Идём? Брат согласился. Уже уходя, Джейсон бросил последний взгляд на могилу. Прощай, мама. Ты заслуживала лучшего сына. Прости, что подвёл тебя, обманул твои ожидания. Яркие краски осеннего заката постепенно угасали, уступая место вечерней мгле. Джон настоял на том, чтобы Джейсон остановился в Оберне в их доме, и теперь братья сидели на деревянной веранде, потягивая прохладное пиво. Тишина между ними была наполнена невысказанным. Так он узнал, что уже три года, как они не живут в старом доме в Вудланд-Хиллс. — Мама не захотела, после всего, что случилось. Слишком много призраков. Ну да, конечно. Сначала этот пожар, драка с отцом, побег младшего сына, а потом смерть хоть и нелюбимого, но всё ещё мужа. Итан Колчек умер от передозировки наркотиками в декабре 1993 года. Тихий, предсказуемый конец. После случившегося копы не раз наведывались в дом к Колчекам с обысками, но так ничего и не нашли. — Помнишь деньги, которыми отец так хвалился? Якобы баснословный контракт за службу в Панаме? Джейсон кивнул. Эти проклятые деньги. — Так и не нашли. Они бы здорово помогли нам, когда вскрылась правда о маминой болезни… Рак. Это слово прозвучало как приговор. Джон задумался, слепо глядя перед собой, в темноту, где прятались сожаления. На лужайке, визжа и хохоча, бегала Марин с лохматым чёрным псом по кличке Роджер. Они играли в мяч. Символ новой, незнакомой Джейсону жизни. — Тогда все страховые компании в Оберне отказали нам. Пришлось взять кредит, но значительно меньше той суммы, что была нужна… Джон судорожно выдохнул и сделал большой глоток из бутылки. — Пока нашли нужные деньги, пока… время уходило, в общем, уже было поздно. Кто знает, будь тогда у нас эти деньги и получи мама необходимое лечение вовремя, быть может, она была бы ещё жива… У Джейсона внутри что-то с хрустом оборвалось. Ледяная рука сжала сердце. Он убийца. Он. Не одна болезнь сгубила маму, но и собственный сын приложил к этому руку. Украденные деньги — цена её жизни. Мужчина судорожно пошарил по карманам толстовки в поисках сигарет. Зажигалка в руках задрожала, и без того слабый огонёк, затрепетав на ветру, погас. Символично. Он обхватил голову руками. Ссутуленные плечи подрагивали от немых рыданий. Беззвучных, разрывающих душу. Отчаяние наполнило Джейсона до краёв. Он погряз в дерьме. В своём собственном, липком, вонючем дерьме. Ему отчаянно нужен был спаситель. Рассказать Джону всю отвратительную грязную правду о том, кем Джейсон стал и куда катится, или снова солгать, продолжить медленно катиться на самое дно, где конец один — смерть? Выбор между адом и чистилищем. Он мучительно застонал, пальцами вцепившись себе в волосы. Наконец, набравшись последних остатков мужества, он произнёс: — Джон, я хочу, чтобы ты знал правду… Вопреки ожиданиям, слова полились легко и свободно. Как гной из вскрывшегося нарыва. Он рассказал брату всю правду, горькую, болезненную. Он смог. Закончив рассказ, он без сил откинулся на спинку кресла, чувствуя опустошающую усталость и горькое облегчение. Кажется, впервые за последние пять лет ему так просто дышалось, впервые не нужно было уворачиваться и лгать. Джон молчал, покручивая в руках пустую бутылку. В его молчании не было осуждения, только тяжесть. — Ты не обязан ничего говорить, Джонни, — сипло произнёс Джейсон. — Я даже пойму, если ты попросишь меня сейчас же свалить из твоего дома, но… Он закашлялся. К горлу снова подступила тошнота, тело бил озноб. Отходняки или стыд — уже неважно. Джейсон потёр красные сухие глаза. Снова становилось хреново. — …надо было кому-то признаться. Я устал, Джонни, устал жить в этом дерьме и рад бы найти дорогу назад, но не знаю, как… Потерялся. — Я горжусь тобой, Джей-Джей, — наконец произнёс старший брат. И эти слова были дороже любого прощения. — Горжусь, что ты пришёл и рассказал правду, попросил помощи. Поверь, это дорого стоит… Сила — не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься. Он снова замолчал, снова подбирая слова. Покусывал губы. — Здесь недалеко от Оберна есть городок — Уэверли, там есть приход… — Джон судорожно вздохнул. — Они помогают таким, как ты, обрести новый смысл жизни через труд, молитву… Если хочешь… — Хочу! Отчаянно хочу! — Это хорошо, скажи, как будешь готов, я могу отвезти тебя туда, но имей в виду, это процесс не то чтобы быстрый, и не каждому дано сил свыше пройти этот путь. Джейсон кивнул. Надежда забрезжила слабым огоньком. Они немного посидели молча, когда Джон поднялся и, пожелав брату спокойной ночи, отправился в дом. Уже будучи в дверях, он вдруг повернулся и сказал: — Я возил туда отца. Однажды. Через неделю он сбежал, а ещё через две — умер от передоза. Джейсон знал: он сможет. Знал почти наверняка. Он не отец. Да хотя бы назло отцу. Докажет, что он мужчина, что он способен. На этот раз он выберет жизнь.