Глава 10. дух уныния

На что дан страдальцу свет, и жизнь огорчённым душою, которые ждут смерти, и нет её…

— Иов 3:20–21

Захолустный городок, пропахший рекой и рыбой, затесавшийся рядом с Офицерской школой морской пехоты и военным аэродромом. Водитель вбил координаты единственного бара в Уайдвотере. — Пятнадцать, блядь, минут, — он качал головой. — Не зря, сука, потратили 200 баксов на аренду, а, Джоуи? — Не пизди, Мёрвин, — тот лениво откинулся на сиденье, делая глоток холодного пива. — Ты чё, последние карманные деньги потратил, которые тебе мамка дала? Ник, сидевший рядом, демонстративно закатил глаза. — У них так всегда. Как старая заевшая пластинка. Со временем привыкаешь, но всё равно заёбывает. — Эй, Никки, ну ни хуя! — искренне возмутился Джоуи. — У меня ни одной шутки не повторилось за всё время. — Это тебе так твоя мамка сказала, пупсик? — продолжал подначивать Мёрвин. Ханна с трудом сдерживала улыбку. — Я же говорил. На самом деле Нейтан оказался прав: дойти пешком от базы до Уайдвотера было бы проще и быстрее. «Бобо-холл» — типичный провинциальный бар, где напивались вояки в увольнении. Место, где можно ненадолго забыть о дисциплине и грядущей войне. Иногда тут дрались до кровавых соплей, а потом всё так же вместе горланили песни, вышедшие из моды ещё в прошлом веке. В воздухе плыл сизыми лохмотьями тяжёлый сигаретный дым, мешался с запахом пролитого пива и чего-то жареного. Играла какая-то рок-группа. Музыка гремела, но казалась бездушной — что-то настолько старое, что Ханна даже не узнавала мелодию. Зал был наполнен монотонным гулом пьяных голосов. Они сели за липкий стол у окна. За ним — холодный, пустынный пляж, дальше — Потомак, тёмная, безразличная вода на контрасте с гвалтом внутри. Колчек опустился на стул рядом с Ханной. Слишком близко — локоть почти касался её руки. От него пахло потом, табаком и ещё чем-то, чему она не подобрала бы названия. Ханна резко заёрзала, пытаясь отодвинуться. Тщетно — справа подпирал Кей. Она сдалась и уткнулась в потёртое меню, делая вид, что изучает скудный выбор. Какого хера он сел так близко? Пиво. Горькое, невкусное, но сейчас — спасение. Потом ещё одно. Ледяные запотевшие бутылки в руках. Ханна чувствовала, как алкоголь медленно развязывает тугие узлы напряжения в плечах, в животе. Она даже умудрилась пару раз усмехнуться шуткам Рида, ответить на какую-то реплику Ника. Здесь не было фальши светских вечеров Николаса. Здесь — грубость, но честность. Морпехи, пьющие перед возможной смертью. И она — странным образом часть этого. Чужая, но принятая в этот круг отчаяния и бравады. На время. Но скоро байки и сальные шутки стихли. Пиво делало своё дело. Лица становились серьёзнее, взгляды — глубже. Начались разговоры «за жизнь». Те самые, что ведут, стоя на краю. — А как тебя занесло к «дьявольским псам»? — прямой вопрос Скотта Рида. Бутылка в его руке небрежно указала на неё. Ханна замерла. Пальцы нервно теребили влажную салфетку. Внимание всех — на ней. Пять пар глаз — любопытных, пьяных, ожидающих. Слова о долге, о патриотизме, заготовленные где-то глубоко, казались ложью. Особенно сейчас. Она чувствовала их тяжесть. — Я… — голос сел. — Тот парень, которого вы… ну… у входа в часть видели… — она запнулась, воспоминание об унижении обожгло щёки. — Это мой жених. Джоуи громко поперхнулся пивом. — Бывший, — она резанула воздух этим словом. — Короче… история банальная. Думала — свадьба, работа мечты, тихая жизнь. А потом… получила письмо от военных. И в тот же вечер застала его с другой. В нашей постели. — Слова ровные, почти безжизненные; она смотрела в окно, на тёмную воду, сливавшуюся с ночным небом. — Так что… вот я здесь. Пытаюсь забыть. Наверное. — О, чёрт, Купер… прости, — голос Рида прозвучал тихо, без обычной бравады. — Всё в порядке, — она слабо улыбнулась ему. На самом деле — нет. Больно. Ноющая, тупая боль никуда не делась. — Просто думала, здесь будет легче. Не стало. Только… страшнее. — Выходит, все мы тут от чего-то бежим, — тихо произнёс Колчек. Голос глухой, лишённый обычной язвительности. Он смотрел не на неё, а куда-то в стол. У Ханны сердце пропустило удар. Его слова… попали точно в цель. Под столом его нога — случайно? — коснулась её ноги. Тепло. Лёгкое давление. Она напряглась всем телом, но не отодвинулась. Он — тоже. На долю секунды возникло ощущение странной, молчаливой связи. Понимания? Сочувствия? Или ей просто хотелось в это верить? Она с шумом выдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Тишина за столом. Тяжёлая. Джоуи первым нарушил её, возвращая всех к пьяной реальности. — Ну я вот никуда не бегу. Девчонка, бизнес… меня и там всё охуительно устраивало… — Ага, давай своё «но», — ухмыльнулся Скотт. — Батя… настоящий мужик должен служить… — Джоуи угрюмо пожал плечами. — Хуйня это всё… Доказывать что-то отцу через армию. — Ну вы, сука, и нытики, а, — Мёрвин, до этого дремавший, встрял. Речь его заплеталась, глаза мутные. Он явно перебрал. — Гомес, тебя хоть не мамка отправила? Колчек, а тебя-то?.. Воздух мгновенно застыл. Стал плотным, тяжёлым. Глаза Джейсона потемнели, превратились в две льдинки. Лицо — маска. Он медленно повернул голову к Мёрвину. Взгляд — опасный, предвещающий взрыв. Ханна видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бутылку. Мёрвин, слишком пьяный, чтобы почувствовать опасность, не успел закончить фразу. Удар Колчека — короткий, злой, без предупреждения. Нейтан повалился со стула с глухим стуком. Стул Джейсона отлетел. Он резко встал, лицо искажено яростью, которую Ханна видела и раньше, но сейчас она казалась чернее, глубже. Он шагнул к выходу. — Ты чё, сука… — Нейтан поднялся, размазывая кровь из разбитого носа. Пьяная злоба залила глаза. — Подраться, сука?! Давай! Он выскочил следом, выкрикивая ругательства. Шум в баре на миг стих — все уставились на разворачивающуюся драку. — Мёрвин, заткнись! — шипел Джоуи, пытаясь удержать его. Джейсон уже на улице. Стоял, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки. Готов к бою. Его всего трясло от сдерживаемой ярости. — Ник! — шепнула Ханна, сердце колотилось от страха. — Сделай что-то! Нейтан налетел на Джейсона. Они покатились по песку, обмениваясь глухими ударами. Вовремя подскочивший Скотт оттащил Мёрвина. — Хватит! — заорал он. — В Ираке намашетесь ещё кулаками! — Пусти, сука! Гандон! — извивался Мёрвин. — Кого гандоном назвал?! — Колчек сорвался снова, глаза горели тёмным огнём. Он шагнул к Мёрвину. И наткнулся на Ханну. Она встала прямо перед ним — не сжавшись, не заслонившись, а так, как привыкла вставать между чужой яростью и тем, на кого та направлена. Ладони легли ему на грудь. Твёрдо. — Стой. — Голос прозвучал ровно, без страха — тем будничным копским тоном, каким осаживают, а не умоляют. — Это не из-за него, Джейсон. Я же вижу. Посмотри на меня. Он замер. Смотрел на неё сверху вниз. В её глазах — не страх перед ним, а что-то спокойное, видящее насквозь. И снова этот образ… Мама… та ночь… Воспоминание обожгло. Он мотнул головой, прогоняя его. Дышал тяжело, сквозь зубы. Ярость боролась с чем-то другим — с нежеланием причинить ей боль, с отголоском того странного тепла, что он почувствовал от касания их ног под столом. — Уйди с дороги, Купер, — выдавил он. Голос хриплый, чужой. Он схватил её за плечи — пальцы впились в плоть, но уже не так сильно, как мог бы. Он всё ещё хотел добраться до Мёрвина. — Не уйду. Ты пьян. Успокойся. — Пусти, — рычал он, но она не отступала, смотрела ему прямо в глаза. Её слова — как удар холодной воды. Он видел её лицо, её глаза — в них не было страха перед ним, только перед его яростью. И впервые за вечер осознал, как выглядит со стороны. Как зверь. Как его отец. Он резко отдёрнул руки, словно обжёгшись. Отступил на шаг. — Блядь, — прошептал он, проводя рукой по лицу. Он развернулся и быстро ушёл к минивэну за пивом, оставив её стоять там. Колчек, немного пошатываясь, направился вдоль тёмного пляжа. Отойдя метров на пять, плюхнулся на сырой песок и открыл банку Bud. Резкий щелчок нарушил тишину. Ханна осталась в одиночестве. Джоуи с Ником и Скоттом увели едва стоявшего на ногах Мёрвина на парковку. Она же неуверенно направилась к Джейсону. Солнце уже давно скрылось за горизонтом. Реку подёрнуло серебристой дымкой, у воды стало заметно холоднее. Ханна поёжилась, ощущая себя неуместной и растерянной, почти жалея, что ушла с базы в лёгкой куртке. Всё же начало марта никогда не бывало слишком тёплым в Вашингтоне. — Слушай, Джейсон, — она неуверенно остановилась чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Боясь снова нарваться на его гнев. — Скоро отбой, да и у реки уже холодно… наверно, нам пора возвращаться. — Я большой мальчик, Купер, — глухо, безжизненно откликнулся он. — Дорогу найду сам. Колчек шмыгнул носом, тыльной стороной ладони касаясь лица. Что? Слёзы? Быть может, показалось? — в представлении Ханны Джейсон-со-мной-всё-в-порядке-Колчек плакать не мог по определению, но здесь сомневаться не приходилось. Он плакал. Тихо. Почти незаметно. Внутри больно защемило. Его боль стала её болью. Ханна робко подошла ближе и опустилась коленями на прохладный речной песок. — Джейсон, — она осторожно накрыла своей ладонью его сжатую в кулак руку. Колчек нервно дёрнулся, как от удара током, словно не решаясь оттолкнуть Ханну, и спешно отвернулся. Его лицо оказалось почти полностью скрыто кепкой, разрисованной чёрным маркером. — Если я могу чем-то помочь… Сказать что-то… Просто быть рядом… — Мне не нужна помощь, Купер, — холодно процедил он сквозь зубы, продолжая взглядом сверлить чёрную воду. Где-то вдалеке горел костёр. Его отблески плясали на воде. Долетал отдалённый смех и крики. Чужая беззаботность. Не одни они сегодня решили отпраздновать окончание учебки. Морпехи в Куантико сегодня пили и веселились, наслаждаясь, возможно, последними мирными днями в своей жизни. А он сидел здесь, раздавленный прошлым. — Я просто хотела… — Мне. Не. Нужна. Помощь. — Голос Колчека стал железным, чужим. Он снова закрылся, возвёл стену. Ханна отпрянула, немного опешив, растеряв всю свою решимость. — В особенности твоя, Купер. Он с вызовом посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд пустой и злой. Слова полоснули лезвием, оставляя кровоточащую рану. Как она могла подумать, что в Колчеке вообще есть что-то человеческое, что он способен на близость? Машина, выполняющая приказы, мистер «вижу цель — не вижу препятствий», самоуверенный говнюк… Разрушающий всё вокруг себя. Она почувствовала, как её бросило в жар от злости и стыда за свой тупой, наивный поступок. К кому её вообще понесло со своим состраданием? — Вымри на хуй, Купер. Я хочу побыть один, — он говорил лениво, с паузами, по-южному растягивая слова. Джейсон отхлебнул пива, всем своим видом показывая, что здесь Ханне не место и он не собирается продолжать разговор. Разговор окончен. Стена возведена. — Да пошёл ты, — огрызнулась она, вскакивая на ноги. Гнев заглушил боль. — Взаимно. — Придурок, — прошипела она едва слышно, стремительным шагом направляясь обратно к бару. Её переполняла бессильная ярость. Только вот на Колчека ли? Или на себя — за то, что снова ошиблась? Там остались только Ник и Скотт. Оба хмурые, погружённые в свои мысли, с сигаретами в зубах. Джоуи и Нейта нигде не было видно, как и арендованного минивэна. — Эй, потише, маленькая мисс, — Рид схватил её за локоть, когда она хотела было пронестись мимо. — Как там Джейсон? Что ты с ним сделала? Ханна закатила глаза. — Охуенно, лучше всех. Упивается своим горем или чем там. Идите и спросите сами! Ещё вопросы? Скотт нахмурился. Кивнул Нику, мол, я сейчас. — Слушай, пойдём, я тебя провожу до части, а? Здесь тебе не место. — Я не… — Это не вопрос был, Мини-Купер, — он не выглядел как человек, который собирался принимать возражения. Его напор раздражал, но спорить не хотелось. На всякий случай Ханна кивнула. И что ещё, блядь, за Мини-Купер?! Они попрощались с Ником и двинулись в сторону центральной улицы, которая вела прямиком к одному из КПП базы. Какое-то время они молчали: Рид курил, а Ханна думала о том, какого хрена её снова угораздило влюбиться в «не того». Сложного, недоступного, раненого. Сколько их было, и каждый раз она думала: Ну вот, следующий раз всё сложится как надо. Никакой безответной любви, никаких притворств и лжи. Но тот самый правильный следующий раз всё не наступал. Может быть, дело действительно в ней? Может, она сама выбирает таких? — Он всегда себя ведёт как падла? — слова вырвались непроизвольно. Рид хохотнул. — Это флирт, Мини-Купер. Его особый, колчековский флирт. — Да прекрати ты меня называть Мини-Купер, ненормальный, что ли? Я же серьёзно. — Я тоже, — Скотт выглядел серьёзнее некуда. Его глаза внимательно изучали её. — А Мини-Купер… чем тебе не нравится? Охуенный же может быть позывной на передке. Подумай над этим. Она закатила глаза. Не хватало ещё позывного от Рида. Дальше какое-то время шли в молчании, связанные общим гнетущим настроением. Ночь сгущалась вокруг них. — Ты на Колчека не злись, — вдруг тихо произнёс парень. — «Я старый солдат и не знаю слов любви» — это как раз про него. Он просто не умеет по-другому. — Господи правый, интересно, когда-нибудь морпехи перестанут меня удивлять. Цитируешь пьесы? Он ухмыльнулся. — Профдеформация. Ханна вопросительно вскинула брови. Заинтригованная. Кажется, назревало очередное откровение. — Ну вот, теперь объясняться придётся, — ухмыльнулся Скотт. — Ну да ладно. Когда я сказал, что мы все тут от чего-то бежим… у каждого свой скелет в шкафу. Короче, я окончил университет в Оклахоме, бакалавр английской и американской литературы, ну и все дела. Предложили работу в школе с ходу, правда, в Чекоте. Ну да и хуй бы с ним, мне надо было за что-то зацепиться. Собрал пожитки и перебрался в эту дыру. Он почиркал зажигалкой, прикуривая вторую сигарету. Затянулся, пытаясь скрыть волнение, выпустил клубы дыма вверх. — Да, блядь, там всё с самого начала пошло через жопу, да только я заметил поздно. Скотт снова помолчал, а Ханна, уловив, что это исповедь, его не торопила. — Короче, там ко мне приклеилась одна девчонка. Старшеклассница. Всё ходила мне зубы заговаривала, шуточки шутила, все дела. Ну а чё нет, сама посуди: приехал молоденький смазливый учителишка, городской. Оклахома, блядь, там ого-го… почти столица. Он невесело рассмеялся. — Да блядь, начиналось всё безобидно: то всю перемену у моего стола трётся, то останется после урока, якобы книгу прочитанную обсудить. Потом стали появляться какие-то записочки. Честно? Ни одной не прочёл. Сразу все выкидывал. В общем, в один из вечеров мелкая стерва подкараулила меня, наплела, что якобы её батя должен был забрать её из школы, но не приехал, то ли забыл, то ли забухал. В Чекоте последнее не редкость. Ну я и купился. Осёл. Предложил подвезти. Только села в машину — и понеслась: давай меня трогать, несла что-то о том, что влюблена, что хочет. Я, само собой, был в ярости, выгнал соплячку вон и пригрозил звонком родителям и походом к директрисе. Да только она меня опередила. Наутро в кабинете директора меня встретил шериф. Пигалица затаила обиду и явилась к домашним в слезах и соплях с рассказом о том, как до неё домогался новый учитель литературы. — Вот же херня, — с сочувствием протянула Ханна. Чего стоила парню такая ложь малолетки? — Да. Я понял, что нечеловечески влип. Но мне и тут свезло. Старикан-шериф оказался мозговитым и быстро смекнул, что всё не так однозначно. К тому же у девчонки вскрылось отнюдь не безоблачное прошлое с серьёзными приводами в полицию. Короче, дело замяли, а мне предложили уволиться по собственному. Моя карьера школьного учителя закончилась, не успев начаться. Куда ещё идти работать с дипломом бакалавра по литературе, я не знал. Пошёл в армейку. Он пожал плечами. Ханна прикусила язык, не зная, что ответить. — Слушай, мне жаль, что… — Не-не, давай без этого, — он сунул руки в карманы, покачиваясь на месте. Они уже пару минут стояли у ворот базы. — Вот такое дерьмо, такие истории: и грустные, и смешные, и поучительные, оставляющие шрамы, — он закончил рассказ и посмотрел на Ханну. — Это всё делает нас нами. Понимаешь? — И у Колчека… у него тоже есть такая история? История, которая объясняет его боль и злость? — Есть, ещё похлеще моей, поверь, — коротко ответил Рид. Он помолчал и добавил: — Я вижу, как ты смотришь на него. Ты ему небезразлична. Думаю, он тоже это видит. И боится. Просто дай ему время, Мини-Купер, и… можно просьбу? Скотт прозвучал откровенно, по-доброму, без единой нотки осуждения или колкости. Ханна кивнула. — Нас прикомандировали к вашей же дивизии, с завтрашнего дня мы заходим в Куантико. — О… Значит, вы будете рядом. — Да, хотели обрадовать Джейсона сегодня, но как-то не заладилось. Короче… Ханна, если вдруг мы не окажемся вместе в Ираке (а война — та ещё сука, раскидает нас), пообещай, что будешь приглядывать за Джейсоном? Он сильный, но иногда ему нужно, чтобы рядом кто-то был. Даже если он сам об этом не попросит. — Что? Скотт, я не… Не уверена, что смогу. Или что он позволит. — Так нужно. Просто пообещай. Ничего особенного — просто будь рядом, когда понадобится. За его словами стояло что-то недосказанное, и от этой недосказанности делалось не по себе. Но Ханна кивнула. На всякий случай. Почему-то это казалось важным. Когда Колчек наконец остался один в холодной ночной тишине, он мог дать волю чувствам, которые всё чаще и сильнее душили его перед отправкой в Ирак. Чувству вины, страху, ненависти к себе. Джейсон стащил с головы кепку, на которой его кривым почерком было выведено «Помни 9/11». Уронил голову на руки. Плечи слегка подрагивали. Весь мир запомнил тот день по рухнувшим башням. А он помнил одиннадцатое сентября по-своему: в то самое утро, за сотни миль от Нью-Йорка, в Оберне от рака умирала его мать — а он валялся в наркотическом угаре и не приехал проститься. Этого он себе так и не простил. День, когда он окончательно потерял себя. Джейсон просидел на пляже практически до рассвета. Холод пробирал до костей, но он его не чувствовал. Опьянев и замёрзнув, он решил вернуться на базу, лишь когда на горизонте появились первые серые лучи солнца. Прежде чем навсегда уйти отсюда, с этого берега надежд и разочарований, он пошарил в карманах и достал небольшой лист бумаги. Единственную связь с прошлым, которую ещё хранил. Со старой фотографии ему улыбалась мать, обеими руками прижимавшая к себе сыновей — Джейсона и Джона. Та самая улыбка, те самые глаза. Он какое-то время стоял неподвижно, глядя на лицо матери, словно пытаясь запомнить его навсегда, а затем решительно разорвал фото и бросил обрывки на влажный песок. Пусть река унесёт их прочь. — Прости, мам, — он шмыгнул носом, и снова не из-за весенних заморозков, которые не торопились покидать Куантико. Слёзы жгли глаза. — Ты, наверно, не хотела бы, чтобы я убивал людей… Ты учила меня другому. Но, возможно, для меня эта война — единственный шанс найти смерть, которую я уже давно заслужил. Смерть как искупление. Он уходил с тяжёлым сердцем, не чувствуя совершенно никакого облегчения, только холодную пустоту, не цепляясь больше за своё прошлое и зная, что у него нет будущего. Только война. И смерть.