Часть 2

Все офисы Арасаки похожи друг на друга. Серые стальные башни, декоративные деревянные перегородки в память о японском наследстве; такая же декоративная красная подсветка, пытающаяся немного разбавить холодный спектр. Как будто нутро корпорации само по себе недостаточно похоже на адское пекло. Личный кабинет Ёринобу находится на самой верхушке пищевой цепи старой корпы, ближе к вершине Арасака-тауэр. Скоростные лифты гоняют туда-сюда, четырнадцать секунд от первого до сто сорокового этажа. Хорошо хоть коробки этих лифтов достаточно просторные даже для «Минотавров» охраны, здесь может уместиться и Драгун, и еще человек пять — правда, мне обычно предпочитают уступить место. Первые несколько десятков лет это было даже смешно. Я выхожу на сто тридцать четвертом, и автоматическая дверь кабинета раскрывается передо мной, как будто я — сын Императора. Настоящий сын Императора смотрит на Найт-сити из огромного окна. Восьмидесятилетний старик в теле сорокалетнего бизнесмена. Панк-революционер умер вместе с забытым в гараже байком и гравировкой на ноже, превратившейся из жизненного девиза в далекое воспоминание, на его место пришёл молодой Арасака. Не подходи близко — убьёт. Мы с Ёринобу практически ровесники. Иногда я задумываюсь, заебала ли его рутина так же, как и меня: из своей полубессмертной родни Ёринобу больше всех похож на живого, заказывает дорогих шлюх, срётся с Сабуро, подыскивает для меня работу. Не знаю, видит ли он во всём этом смысл или пытается увидеть, но стоит отдать ему должное — он прикладывает немало усилий. Бессонные огни Найт-сити застилает смарт-экран, и Ёринобу смахивает в сторону застывшее изображение мертвеца, высадившего себе мозги — памятную открытку с видеострима моей оптики. Когда он оборачивается, его слишком человеческое тело почти не выдаёт его страха. Почти — для того, у кого нет сверхчутких микрофонов и тепловизоров, кто не мог бы услышать, как учащается его пульс, не разглядел бы, как нагреваются мышцы и расширяются зрачки. Бей или беги. Много лет назад мне доставляло глядеть, как пиджаки, которые могут купить весь мир, обделываются перед грудой металла и ничего не могут с собой поделать — биология та еще сучка. Сейчас я немного умнее, чем в тридцатых. Я отлично знаю, что Ёринобу Арасака меня не боится. Страх, который диктует ему человеческое мясо — всего лишь древняя, как мир, реакция на картинку «опасность», помехи на линии, радиационный шум эволюции. Из солдат страх выжигают психостимами. Иногда мне приходится напоминать себе, что это такое. — Хорошая работа, — говорит Ёринобу без улыбки. — Мацуда мог серьезно мне навредить. Мур так и не сказал мне ничего конкретного о той краденой инфе. Я не стал спрашивать. Моя работа строго ограничена условиями контракта, и условия контракта должны соблюдаться безукоризненно. Одно из основных правил любого наёмного соло. Я не использую корпоративные тайны Арасаки против Арасаки, только поэтому меня держат здесь столько лет, но было бы глупо не пытаться извлечь из них какую-то выгоду. Это отлично понимаю я, Ёринобу, его семья и вся корпорация. — Что-нибудь ещё? — спрашиваю я. Торопиться мне некуда, ремонт Драгуна уже прошёл, сервис-центры Арасаки работают как часы; если у Ёринобу нет для меня работы, всегда есть фриланс. До тех пор, пока меня не перекинут обратно в Токио, заказов хватит и в Найт-сити. Ёринобу отворачивается к смарт-экрану. На том снова медленно расплываются кляксы городских огней — только другие. Неоновое зарево вывесок и реклам затмевает удушливо-черной смесью дыма и пыли, заменяет красно-рыжим огнём. Весь нижний квартал — руины, засыпанные осколками и охваченные пламенем. Двадцатое августа две тысячи двадцать третьего года. И датировать не нужно. — Ты единственный выживший очевидец, — задумчиво произносит Ёринобу. — Из тех, кто видел, как всё происходило на самом деле. Огненные вспышки на огромном экране перед ним мерцают на одних и тех же местах, зацикленные в повторе короткой записи. Как игровая заставка. Хватай миниган и расстреливай тварей под адским кровавым небом. Молодой Арасака поворачивается ко мне. Его биопоказатели совершенно спокойны. — Какую роль в операции Милитеха играл Сильверхенд? Что? — Джонни Сильверхенд? Рокербой? — тупо переспрашиваю я. Я не знаю других Сильверхендов, но на кой хрен Ёринобу Арасаке подохшая полвека назад рок-звезда? Мне приходится напрячь память, чтобы хотя бы вспомнить, кто это такой. Он кивает. Ждёт. — Он был ярым противником корпорации. — Слова собираются в предложения медленно, неохотно, как мои собственные воспоминания о тех днях. Очень далеких днях. — Известным в начале двадцатых. Если Морган хотел отвлечь внимание от себя, он мог бы использовать Сильверхенда. — Да, — терпеливо отвечает Ёринобу, — но какую роль он играл в операции? Ты убил его лично. Ты должен знать детали. Я убил его лично? Ёринобу говорит об этом так, словно полностью в этом уверен. Я пытаюсь вспомнить. Всё застилает красное небо, всё перекрывает адский вой Хеликса в моих руках, или — ещё раньше — та сука Амендиарес, ещё не превратившаяся в седую старуху в собственном баре, выглядывает из укрытия ровно на секунду, чтобы швырнуть гранату. Я не смотрю на гранату, броне Дай-Они она нипочём, я ищу всего одного человека, ты бы не пропустил всё это веселье, эта шваль ни за что не пробралась бы сюда без тебя, где же ты прячешься, Морган, выходи на свет! — Адам? Всё в красном мареве, в белых постоперационных вспышках: вы подверглись воздействию мощного радиоактивного излучения, в точности следуйте указаниям… Я качаю головой. — После взрыва и эвакуации меня накачивали лекарствами, чтобы смягчить последствия облучения. Я мало что помню. Потеря кратковременной памяти как побочный эффект. То ли от взрыва, то ли от дряни, которая должна была спасти меня от радиации. Медики Арасаки вкатили мне самое жесткое дерьмо, что только нашлось под рукой, чтобы свести к нулю возможную лучевую болезнь — биопод уже сделал, что смог, остальное доделывали они. Но как бы то ни было… — Должен был остаться брейнданс, — добавляю я. Чёрный ящик пишет всё, данные сняли, еще не вытащив мои мозги из каркаса Дай-Они; все эти записи хранятся где-то в датацентрах Арасаки, каждая миссия, каждая симуляция, каждый тестовый прогон. У меня нет к ним доступа, но Ёринобу — другое дело, один запрос в систему — и хоть смотри их все как ебаный сериал. Пятьдесят лет, спрессованные в огни брейнданса. Ёринобу глядит на меня ещё пару секунд и затем кивает. — Мне придётся задержаться в Найт-сити, — говорит он. — Может быть, дольше, чем я планировал изначально. Для тебя здесь найдется немало работы… но сейчас можешь идти. Постарайся не афишировать своё присутствие в городе. «Найдется немало работы» — такой, как Мацуда? Что за операцию решил втихую провернуть Ёринобу в Найт-сити, вдали от всевидящих глаз Императора? Красное небо Холокоста Найт-сити мерцает со смарт-стекла. Дразнит что-то, прячущееся в дымке затершейся памяти: может, там было что-то важное, Адам? Что-то вроде той гравировки на танто, которую даже не узнал бы, например, Эдди Мур, потому что Арасака постаралась подчистить историю «Стальных драконов» и превратила их просто в ещё одну дурацкую уличную банду? Я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти. У Ёринобу была веская причина нассать в лицо нерушимым традициям и нанять телохранителем ебнутого янки-киберпсиха вместо очередного корпоративного самурая. Новый контракт аннулировал все мои прошлые обязательства перед Арасакой и, конечно же, наверняка стоил Ёринобу охуительной кучи денег и части его влияния в корпорации. Никто не делает такие вложения зря. Мало взорвать Арасака-тауэр и прострелить башку Сабуро, чтобы получить власть над корпой. Бессмертие измеряется другими величинами, и сумасшедший старик понял это давным-давно, а следом за ним, рано или поздно, и все прочие из императорской семьи. Ёринобу знает правила игры гораздо лучше меня. Но даже если он решил рискнуть и провернуть что-то масштабное за спиной Сабуро, я всё равно никак не могу понять: почему сейчас? Пока лифт мчится к подземной парковке, я стараюсь вспомнить, как ложилась в ладонь рукоятка Хеликса. Это единственная часть двадцатого августа две тысячи двадцать третьего года, которая возвращается ко мне легко, как будто никуда и не уходила.

***

Добраться до «Эбунике» быстро не получается: на пути к докам меня останавливают любопытные панки. Я не запоминаю дебилов из Мальстрема, они меняются каждый раз, как я возвращаюсь в Найт-сити. Нынешнего их вожака зовут Деклан Гриффин, но это слишком длинное имя для хромовых обдолбышей, поэтому мальстремовцы называют его Брик. Брик накачан хуевым хромом под завязку, так, что человечина в нём вздулась под искусственной кожей цвета переваренной синтетической колбасы, вопреки адским дозам наркоты и иммуноподавителей. Провода на его левой руке торчат наружу толстыми жгутами, так и просятся под «богомолы», как и шлейфы классической мальстремовской оптики, не уместившиеся в его ебало. Это теперь называется стилем, блядь, шагом в трансгуманизм. Впаянный в мясо металлолом с барахолки. Для ходячей свалки под кайфом Брик держится неплохо и даже связывает предложения в осмысленный диалог. Этим он очень впечатлил Грейсона. Меня впечатлить сложнее: я слышу, как лязгает и скрежещет хром мальстремовцев, взломанный и переломанный, как натужно свистят моторы, нервно цокает сталь. Их глючит, всех до единого. Они безуспешно пытаются справиться с собственным хромом, долбят дрянь, которая выжигает нервную систему, чтобы заглушить проблески психоза, случайные минуты, когда их железо выходит из-под контроля. Они смотрят на меня, как на поп-звезду от мира трансгуманизма, Иисуса, мать его, Христа, потому что они не видят ничего этого во мне. Когда-то я вроде даже симпатизировал этим парням. У них правильный настрой, и они пытались как могли — избавиться от мясного балласта, заставить человеческие мозги переключиться с урезанных органов восприятия на полноценный массив сенсоров, превратить капризное хлипкое тело в выверенный механизм, выжать всё до предела, до Края, заглянуть за него в бескрайнюю черную бездну и суметь удержаться от последнего прыжка. Но никто не удержался, ни один из них. Новые имена, новые лица, новый хром, каждый год, каждый раз. Сколько можно смотреть один и тот же идиотский ситком, прежде чем он превратится в назойливый шум? Кажется, я окончательно потерял интерес лет пятнадцать назад. Брик сообщает мне нихуя не свежие новости о том, что в Мальстреме опять сменилась верхушка, теперь он тут главный, но будет рад продолжить наше невероятно ценное сотрудничество. Одна и та же хуета все тридцать лет, что я держу «Эбунике» под крышей Мальстрема. Покончив с формальностями, я наконец продираюсь через караульные посты к докам, и «Эбунике», чуть более ржавая, чем раньше, встречает меня глубоким гулом металлического каркаса. Последние взгляды сканеров дозорных соскальзывают с меня, едва я поднимаюсь на борт. Всё — рутина, всё — по-прежнему, я подниму голову, и оптика поймает в свои сети красное небо в сияющих облаках радиоактивных частиц, как будто никогда не было ничего больше, время остановилось в двадцать третьем и только инерция ещё тащила его вперёд. Она протащила нас через Четвертую Корпоративную и мнётся теперь на пороге чего-то нового. Курит в ожидании, отщелкивает год за годом себе под ноги. Почему сейчас — самый важный вопрос. Закрытая каюта на «Эбунике» служила вначале кладовой для всякого хлама, потом я взялся за ум и привёл её в порядок. В основном в ней лежит оружие. Много оружия. По содержимому можно легко понять, что ты находишься в Америке. Здесь лежит даже корпоративная катана, поскольку личный телохранитель члена семьи Арасака обязан владеть катаной — японцы сходят с ума от своих идиотских традиций, а я не обоссался от смеха только потому, что в Драгуне в принципе не предусмотрена такая функция. Катану все равно пришлось забрать. В итоге я оставил ее на память, как сувенир. Здесь очень много сувениров на память: в каждом из моих убежищ их хватает, но на «Эбунике» особенно. Кто-то любит крутые тачки или эксклюзивных шлюх, кто-то любит огнестрелы. Большая часть оружия в одной этой каюте может рассказать больше, чем средний любитель истории НСША — от старой модели Хеликса, тяжелой махины, адски воющей при стрельбе, до современного, идеального во всём Нуэ. Соблазн снова подержать в руках Хеликс довольно велик, но во что стрелять из автоматического дробовика на «Эбунике» — расстреливать пьяных панков? Возможно, когда мне окончательно остоебенеет лязг их хрома, я сделаю именно так. Малориан тридцать пять-шестнадцать поблескивает на меня черно-серебристым титановым дулом, эксклюзив от Малориан Армс, стоил бешеных денег еще в двадцатые. Сейчас это коллекционный раритет сам по себе, и его цена измеряется горами эдди. В механическую ладонь Драгуна Малориан тридцать пять-шестнадцать ложится неохотно, смартлинк подлагивает, я хоть и держу драйвера с обратной совместимостью, но чувствуется — золотое время этой пушки уже прошло. Но мне всё равно. Я выхожу на палубу, поднимаю руку и целюсь, не активируя системы Драгуна, как целился бы человек — в полустершуюся эмблему на боку контейнера далеко впереди. Малориан отщелкивает гильзы одну за другой. Я вслушиваюсь в их звон, в гулкий рокот выстрелов, в толчки отдачи, достаточной, чтобы вывихнуть обычную человеческую кисть. Так и было, он стрелял либо левой, либо держал пистолет двумя руками. Я перекладываю Малориан в левую руку: амбидекстрия входит в стандартный пакет функций любого искусственного тела, остальное — просто старая привычка. Перезаряжаю магазин. Сильверхенд даже это делал показушно, точно выебывался на сцене перед фанатами: где еще ему было махать своей дорогущей пушкой? Старые привычки. Я слушаю гулкие выстрелы и пытаюсь вспомнить, как слушал их в тот день. Выходи на свет, Морган… Гильзы звенят о металлическую палубу — о сверхпрочную броню Дай-Они; чокнутый рокербой орёт какую-то чушь и разряжает в меня весь магазин. Я так охуеваю — сложно сказать, от его наглости или всего этого идиотизма — что только спустя секунду навожу на него дробовик, и с такого расстояния Хеликс почти что разрывает Джонни Сильверхенда пополам. Эта секунда стоит мне дорого, этой секундой пользуется Шайтан, наконец сбросивший свою маскировку, но его хрому нечего противопоставить убийственной мощи Дай-Они. Даже Спайдер не пытается вскрыть мой лёд, они съёбывают так быстро, как только могут — эти панки из «Атлантиды», лиц не осталось, только имена — пока я наконец не стряхиваю Шайтана с себя и не разряжаю в него остатки бронебойного боезапаса Хеликса. Кажется. Воспоминания больше похожи на обрывки битого брейна, я угадываю Шайтана в Шайтане только потому, что человеку не хватило бы сил схлестнуться с киборгом один на один. Но это неважно, потому что в следующем обрывке Шайтана уже нет. Я мчусь наверх так быстро, как только могу, на сто сороковой, на крышу Арасака-тауэр. Кажется, я успеваю до того, как небо становится красным. Я должен был успеть. Иначе… К гулу, пронизывающему палубу «Эбунике», добавляется уверенная быстрая дрожь. Она шепчет мне о том, что Джеремайя Грейсон наконец пробрался через заслоны Нортсайда: я слышу, как он поднимается по лестнице, и скоро о нём сообщает не только вибрация металла, но и излучение его техники и хрома, тусклыми волнами расцветающее в тяжелом воздухе доков. Я поворачиваюсь навстречу как раз тогда, когда он наконец выбирается на палубу. — Сколько лет, сколько зим, — ухмыляется Грейсон. — С возвращением! Найт-сити тебя уже заждался. Я хмыкаю в ответ. — Ты быстро. Проблем не было? Джереми передергивает плечами. — Сегодня — нет, — беспечно говорит он. — Может, внутрь зайдем? Здесь ветер херачит как не в себя. Его напрягают сканеры мальстремовцев в доках. Они видят, что мы стоим на палубе, и им очень интересно, о чем таком может Адам Смэшер пиздеть с кем-то вроде Джереми Грейсона: на нас нацелена их оптика и массивы сенсоров. Разговоры с Бриком тут не помогут, до объебанных панков просто не доходит концепция конфиденциальности. Воспоминания о Хеликсе теперь кажутся соблазнительней в разы, но приходится согласиться с Грейсоном. Проще зайти внутрь.