Глава V

      Составительницы икебан для храма, пришли к Кику на следующий же день. Это оказались две дамы среднего возраста, они заявились в разгар дня, когда корзинщица только вернулась с рынка, где закупалась продуктами.       Девушка ожидала, что Учихи будут придирчивыми заказчиками и готовилась к трудным обсуждениям, но все оказалось куда проще: они точно знали за чем пришли. Такой подход Кику пришелся по душе, это было даже легче, чем понять, какая корзинка нужна была Мадоке: та вечно сомневалась и не могла определиться, пока не говорила, что, в целом, Кику может соорудить что-нибудь на своё усмотрение. Эти дамы оказались куда более собранными, хотя в начале беседы Кику чувствовала напряжение: две женщины, что пришли к ней, говорили с привычной для Учих надменностью и горделивостью, держались холодно и строго, но длилось это ровно до тех пор, пока Кику не начала показывать примеры своих работ: вазы и корзины, что стояли чуть ли не в каждом углу её дома. Тогда на лицах её собеседниц проступил интерес и любопытство, спесь в их голосах тут же убавилась, хотя до самого конца их встречи в их интонациях продолжали звучать нотки надменности — привычка, рассудила Кику.       Уже на следующий день корзинщица стала готовить необходимые материалы для будущих ваз и приступать к работе. Плетение давалось ей привычно легко, никто из двух мастериц больше не заходил, лишь однажды с одной из них Кику пересеклась на рынке, та быстро спросила, хорошо ли идет плетение корзин и, услышав положительный ответ, убежала куда-то по своим делам.       Неторопливо шли дни работы. Ближе к концу плетения третьей из пяти ваз на исходе дня у дома Кику зазвонил колокольчик. Девушка, привыкшая, что к ней часто захаживают заказчики, поспешила отложить работу и открыть гостю. Кику могла подумать, что это Мадока принесла очередные сплетни, какая-то хозяйка решила заказать себе корзинку для фруктов и ягод или посыльный Мито пришел передать приглашение на чай, но открыв сёдзи, Кику ахнула: у неё на пороге стоял Мадара. Девушка застыла от удивления, увидев Учиху.       — Добрый вечер, Мадара-сама, — поспешила поздороваться она, отмерев. — Что вас сюда привело? — добавила Кику, не дождавшись ответа.       Мадара смерил её строгим уставшим взглядом, он явно шёл к ней из резиденции Хокаге, где перебрал кучу бумаг и решил уйму вопросов.       — Как идёт работа над вазами для икебан? — спросил наконец он, пропустив приветствие.       Кику выдохнула: всё казалось не так плохо, как она успела решить.       — Хорошо, половина из них уже готова. До вашего прихода я как раз заканчивала третью вазу, — ответила Кику. — Если хотите, я могу показать, — робко добавила она.       Пускать Учиху в свой дом ей не хотелось, но и разговаривать через порог казалось не слишком вежливо. Она сделала несколько шагов назад, давая Мадаре пройти внутрь дома, тот от предложения не отказался.       Первым делом, попав в переднюю комнату, Мадара обвёл её взглядом. За то недолгое время, что Кику жила в этом доме, она успела немного обжиться: по некогда пустым углам теперь беспорядочно стояли вазы и корзины, другие из них, с цветами, были благополучно устроены в интерьере как-то полагалось, ещё одни из них стояли ровным строем у стены и были заполнены обломками прутьев разных размеров, рядом с ними лежали и заготовки из ивы и бамбука. В до этого пустой комнате появился небольшой стеллаж с полками, где хранились вазы, предназначенные для продажи. На нём лежала стопка бумаг, которые Кику удалось раздобыть на рынке и радушно отданные Мито пара кистей, что торчали из маленькой вазы рядом: эскизы для изделий удобнее было нарисовать перед заказчиком, потому Кику нужны были письменные принадлежности. В помещении царил небольшой бардак: Кику ещё не накопила на всю нужную мебель, чтобы можно было расставить все вещи по местам. Чуть поодаль от остальных изделий стояли две бамбуковые вазы разной формы — именно они готовились для украшения храма. Ещё одна, недоделанная, лежала на татами рядом с ирори, оставленная на середине работы. Кику поспешила показать уже готовые изделия Мадаре, который вальяжно расселся рядом с огнём.       — Прошу, аккуратнее, такие вазы не терпят грубости, — сказала Кику, отдавая одно из них в руки Мадары.       Тот внимательно осмотрел небольшую вазочку, вглядываясь в замысловатое плетение. С такой же сосредоточенностью он осмотрел и вторую.       — Ещё одна пока не закончена, только края остались. К завтрашнему вечеру будет готова, — увлечённо сказала Кику, забирая изделие из рук Мадары и ставя вазу обратно на пол.       — Вот как, — сухо ответил он, смотря в сторону незаконченной вазы.       Кику ещё что-то сказала об оставшихся двух вазах, которые ей предстояло сделать, но Мадара, казалось, пропустил это мимо ушей.       — Вам не нравится результат? — спросила наконец Кику, не понимая, доволен ли мужчина её работой.       Как мастеру, ей хотелось узнать мнение заказчика, раз тот решил посмотреть, как идёт дело. Только Мадара сам не знал, почему решил проверить: в вазах для икебан, да и икебанах в целом он мало понимал, это, ему думалось, женское занятие. Только беспечность его подчинённых, тех двух составительниц букетов, заставила Учиху заявиться к Кику: следить за работой он поручил им, но они уверили его в том, что корзинщица справится и без их наблюдения, да и вообще мастеров лучше лишний раз не дергать, так можно сбить их с верного пути и работа пойдет под откос.       После недолгого молчания Мадара наконец обратил своё внимание на Кику:       — Плетение выглядит хорошим. Если такие вазы выбрали мои подчинённые, значит, такими они и должны быть, — ответил он.       Его слова несколько облегчили напряжение, повисшее в комнате. Кику попыталась ещё что-то уточнить у Мадары, но быстро оставила попытки: каждый его ответ отсылал её к двум дамам, с которыми она обсуждала эти самые вазы перед началом работы.       — Шиноби — воины, искусство не наш удел, — объяснил Мадара свою немногословность.       Кику с интересом посмотрела на мужчину. За обсуждениями своего ремесла она позабыла, кто находится перед ней, былой страх не сковывал девушку, пока они говорили по делу. Кику нагнулась, чтобы поправить вазу, что, как ей показалось, стояла слишком неуверенно.       — Так вы поэтому так не любите поэзию? — внезапно спросила Кику. Мысль, проскочившая в её сознании, нечаянно была озвучена.       Мадара окинул девушку, что тут же залилась румянцем от своей несдержанности, вопросительным взглядом.       — Люди так говорят? — спросил он также неожиданно.       — Я не слыхала, — честно ответила Кику, — но вы с таким укором говорили о поэзии с Мито-сан, что мне показалось, это может быть так.       Мадара на её слова громко рассмеялся. Кику вновь почувствовала беспокойство и лёгкий страх, которые обычно сопутствовали ей при разговоре с Учихой.       — Поэзия хороша, когда ей находится подходящее место, — ответил Мадара.       На лице его играла лёгкая улыбка, слова привычно сквозили надменностью и насмешкой. Кику, чтобы не смотреть на него, отвернулась поковырять угли в ирори. Мадара же разглядывал её саму, будто та была очередной вазой, подготовленной для икебаны. Болезненная худоба за время пребывания Кику в Конохе сменилась здоровой стройностью, окрепли плечи и руки от постоянной работы. Мягкие черты её лица освещал огонь, горящий в очаге.       — Стихи могут скрасить минуту или придать сил во время битвы, если правильно подобрать строки, — продолжил Мадара, следя за движениями девушки.       Кику подбросила дров в огонь.       — «Отчего же тогда, кукушка, больше песен твоих не слышно?» — тихо проговорила она с ноткой иронии вспомнившиеся строки танки, что не так давно читала ей Мито.       Кику надеялась, что Мадара её не услышит, но он, к её несчастью, тут же ответил:       — Цветы на ветках мандарина увяли, — насмешливо сказал Мадара. — Это Мито научила тебя? Хаширама поэзию не понимает, она решила отыграться на тебе?       Кику снова покраснела, услышав слова Мадары.       — Мито-сан тут не причём! Это я её попросила научить меня, — гневно ответила девушка, не оборачиваясь.       Кику ждала, что Мадара снова засмеётся над ней, но тот оставался серьёзным.       — Наверное думаете, что простым ремесленникам поэзия не к лицу, — с обидой бросила Кику, пытаясь опередить насмешки.       Мадара, до этого рассматривавший корзины, стоящие по углам комнаты, обратил на неё взгляд, в котором Кику при всём желании не смогла бы разглядеть ни одной эмоции, но точно могла сказать: в этот раз он не сквозил иронией и насмешкой.       — Поэзия не идёт грубиянам и невеждам, — спокойно ответил Мадара. — Пока ты не показала себя ни тем, ни другим, — добавил он.       Кику сжала руками подол своего кимоно: его слова пусть и не оскорбляли её, но звучали от этого не менее резко.       — Вас послушаешь, любой, кто хуже вас, — грубиян и невежда, — тихо сказала Кику, разозлившись.       Её слова вызвали у Мадары лишь улыбку:       — У тебя слишком нежная душа, раз ты видишь оскорбление в любых словах. В мире шиноби с такой не выжить, — сказал Учиха. Кику показалось, что в его словах прозвучала нежность, но и та скорее была фальшивой: Мадара продолжал над ней издеваться.       — А может, это вы слишком высокомерны и требовательны к людям? — гневно бросила Кику, не выдержав.       Мадара засмеялся, вместе с ним рассмеялось вороньё во дворе. Мужчина неторопливо встал, намереваясь покинуть дом. Кику торопливо поднялась вслед за ним.       — Забавная ты, — беззлобно сказал Мадара, шагая к выходу.       Кику молчаливо шла за ним, но стоило ей услышать его слова, как она замерла от удивления. Девушка посмотрела в спину в Мадары, не зная, что ей делать и как понимать такую выходку. Лишь когда он открыл сёдзи, впуская в комнату свежий вечерний ветерок, который тут же заскользил по углам и вороньим криком стал спотыкаться о стены, Кику отмерла и поспешила проводить гостя.       Мадара остановился на энгаве, вдыхая прохладный воздух. На улице уже почти совсем стемнело, солнце полностью скрылось за горизонтом, но небо ещё синело, не успели загореться звёзды. Птицы вдруг замолкли, уступая голосу кукушки. Мадара и Кику обернулись на звук, но за ветвями деревьев и опускающейся темнотой никого не было слышно.       — А вот и твоя кукушка, — усмехнулся Мадара, повернувшись к Кику.       — И вправду, — тихо ответила она. То ли голос птицы так заворожил её, то ли вечер выдался слишком странный.       Кику продолжала зачем-то искать глазами кукушку, будто та могла ей чем-то помочь или развеять её сомнения. Мадара оставался стоять на пороге, следя за движениями Кику. Что-то вспомнив, он нахмурился и бросил:       — Я зайду ещё посмотреть, как идёт работа.       Мужчина быстро попрощался и, не дожидаясь ответа, который вдогонку крикнула ему Кику, скрылся в сумраке улицы.       Стоило ему уйти, как Кику захлопнула сёдзи и хотела было вернуться к делу, закончить третью вазу, но ворох мыслей, оставшихся после их с Мадарой беседы, не давал сосредоточиться на деле. Даже равномерный треск очага, казалось, раздражал, злил. Не доделав изделие, Кику бросила работу до завтра и решила пойти спать: сон, думалось ей, должен снять последствия этой встречи.       Кику долго ворочалась в постели, никак не могла заснуть, и как назло на улице поднимали шум неугомонные вороны: ворошили листву на деревьях, перелетали с ветки на ветку, громко хлопая крыльями, будто они тоже не могли никак заснуть; они будили других птиц, что тут же принимались горланить. Лишь к концу ночи Кику наконец провалилась в беспокойный сон, как раз за час до того, как свою утреннюю песнь завела кукушка.       Кику проснулась только к полудню, за что корила себя весь оставшийся день. С горем пополам она закончила третью вазу, несколько раз ошибившись в плетении последних рядов: вчерашний вечер всё ещё не выходил у неё из головы. Мадара казался ей теперь другим человеком: за привычной чёрствостью, ей думалось, проступила капля человечности. Это вызывало в Кику интерес, желание поближе рассмотреть эту ранее незаметную его часть.       Ранним вечером того же дня, когда жара начинала спадать, и не успевшая прогреться земля вновь остывала, а солнце переставало нещадно палить, Кику на прогулку звала Мито, и девушка боялась, как бы всё не обернулось так же, как было в тот дождливый день: ей нужно было что-то придумать и вести разговор осторожно и непринужденно, чтобы Мито ничего не заметила. Говорить Узумаки о Мадаре нельзя, решила Кику. Однако какие бы планы и отмашки не придумывала для себя корзинщица, Мито сама первая спросила её об этом:       — Я слышала, ты готовишь вазы для подношений в храм Учих, — аккуратно сказала она.       Кику кивнула, недоумевая, как Мито могла прознать об этом. Девушка посмотрела на собеседницу, надеясь не увидеть на её лице гнев, но та лишь смотрела на прыгающих по земле соек.       — Когда мне сказали, что Учихи заказали плетёные вазы у кого-то местного, я сразу поняла, что речь о тебе, — развеяла сомнения её Мито. — В Конохе нет других мастеров, плетущих такие вазы, — пояснила она.       Кику всё стало ясно. Глупо было надеяться, что Мито ничего не узнает или не догадается. Предоставленная самой себе целыми днями, она, конечно, зачастую могла только тешить себя рассказами своих служанок и посыльных, которые собирали слухи по всей Конохе. Мито, как хитрая лисица, отбирала лучшие из них и хранила, пока те не смогут сослужить ей хорошую службу.       — И Мадара вчера вечером приходил к тебе, — неожиданно произнесла Мито, повернувшись к Кику.       Девушка испуганно посмотрела на неё, растерявшись.       — Мадара-сама приходил проверить, как идёт работа, — пролепетала она, пытаясь оправдаться, сама не зная за что.       Мито понятливо кивнула и снова посмотрела на дорогу, по которой они шли. Где-то в ветвях ивы запел скворец.       — Даже так, — протянула она, — чтобы Мадара и следил за такой мелочью… неужели его так волнуют икебаны для храма, — с насмешкой сказала Мито.       Кику тихо выдохнула: яд Узумаки нашел себе другую цель.       — Я надеюсь, он тебе ничего не сделал? — с беспокойством в голосе спросила Мито.       Кику ту же начала уверять её, что всё хорошо, они с Мадарой лишь обсудили дело — не более. Это была простая короткая встреча, касающаяся только ваз.       Мито снова обернулась на Кику и даже остановилась.       — Дорогая, прошу, чтобы он тебе не говорил, ни за что ему не верь, — заговорила она, взяв ладони Кику в свои, — Мадара не тот человек, которому стоит доверять, не связывайся с ним больше, прошу! — настойчиво просила она. — Подпустишь его хоть на шаг ближе — он тебя погубит.       Кику робко кивнула.       — Я только доделаю эти пять ваз и всё кончится, — заверила она, а у самой сердце сжалось: могла ли она обещать?       — И хорошо, — выдохнула Мито.       Мнение Мито о Мадаре было полной противоположностью того, что думала и говорила о нём Мадока: та пыталась всячески подтолкнуть Кику на близость с Учихой, мол, завидный жених: красивый, богатый, сильный, — чего ещё желать? Кику тактично молчала во время таких разговоров, но теперь ей казалось, что они возымели на неё какое-то действие: девушка перестала так страшиться Мадары, яростно заявлять, что он человек недостойный и гнусный, но слова Мито возвращали Кику неуверенность в своих чувствах. Девушка и сама видела грубость и холодность Мадары, но всё же смотрела на него без былого отвращения.       Какое-то время Кику и Мито шли молча, лишь слушая шелест листьев и щебет птиц. Перед ними часто мелькали маленькие воробьи, бегали по улицам трясогузки, спорили сойки с воронами. Их забавные игры и песни возвращали Мито былое приятное настроение, утерянное после натянутого разговора, и успокаивали разволновавшиеся чувства Кику.       — До чего смешные птицы, — мягко сказала Мито, смотря, как две сойки пытались обхитрить кота. Они резво отобрали у того еду и, полакомившись, загорланили с веток прямо над его головой.       Кику и Мито прошлись ещё немного и скоро оказались у дверей резиденции Хокаге. Увидев большое, выделяющееся из общей кучи построек здание, Мито невольно нахмурилась. Все проходящие мимо них люди нарочито любезно здоровались с женой Хокаге, кланялись ей. Она отвечала им вежливой улыбкой.       — Вы хотите проведать Хашираму-сана? — спросила зачем-то Кику, которую рядом с Мито никто будто и не замечал.       — К чему? Он наверняка сейчас очень занят, наш приход его только потревожит, — с грустью в голосе ответила Мито.       Она, чуть прибавив шагу, пошла прочь от здания резиденции, в сторону главного рынка, Кику спешно следовала за ней. Мито вновь замедлилась, лишь когда они дошли до площади, где не так давно им довелось впервые встретиться. Не успели они пройти и до середины, как Мито внезапно остановилась и обернулась. Не понимая, что случилось, Кику обернулась следом. Оказалось, что к ним торопливо шёл Хаширама.       — Здравствуй, Кику-чан, — поприветствовал он Кику.       Девушка учтиво поклонилась. Мито смотрела на мужа с каким-то подозрением, недоверием, а он в ответ улыбался и, казалось, вот-вот засмеётся.       — Что-то случилось? — спросила Мито в недоумении.       — Я же обещал, — только и ответил он.       Взгляд Мито тут же смягчился, она сдержанно улыбнулась Хашираме.       — Боюсь, теперь придётся ждать тебе, как видишь, мы с Кику-чан сейчас гуляем, и бросить её я не могу, — лукаво сказала Мито.       Хаширама понимающе кивнул и обратил своё внимание на Кику. С момента, как девушка поселилась в Конохе, он здорово ей помогал, но чаще всего его помощь передавалась через уста и руки Мито, сам же Хаширама с Кику мог говорить, лишь когда та приходила на чай к его жене.       — Кику-чан, как продвигается работа над корзинами для храма Учих? — поинтересовался он.       Мадара был его близким другом, Хаширама не мог не знать о заказе.       — Все хорошо, — робко ответила Кику.       Ей не хотелось и дальше говорить о Мадаре, но Хаширама кивнул её словам и начал рассказывать, как он уговаривал друга обратиться за помощью к Кику. Его громкий голос слышался чуть ли не на всей площади. Оказалось, что инициатором этой затеи был он сам, Мадара же до последнего упирался и даже слышать не хотел о том, чтобы просить что-то у корзинщицы. Мито на его россказни неодобрительно качала головой, а Кику не знала, что и сказать: благодарить Хашираму за такую возможность заработать или проклинать за то, что тот свёл её с Учихой. В конце концов, бурную речь Хаширамы прервала Мито, когда рассказ перерос в восхваление достоинств Мадары как лидера клана и сетование на его упущения как человека.       — Ну хватит, хватит, мы это и так знаем, — со смешком сказала Мито.       — Тогда не буду вас более задерживать, — бодро ответил Хаширама и наконец оставил их одних.       Мито с облегчением вздохнула и медленно пошла вдоль площади.       — Хаширама бывает чересчур болтливым, если его вовремя не остановить, — пожаловалась Мито.       — Как же вы его терпите? — спросила, недоумевая, Кику.       Узумаки никогда до этого не жаловалась ей на мужа, девушке, наоборот, даже казалось, что у них все хорошо, почти идеально, кроме мелких недочетов, которые иногда случались в любых отношениях. Слышать о том, что у Хаширамы есть недостатки, ей было непривычно и странно.       — К такому быстро привыкаешь, — просто ответила Мито, — иногда это даже начинает нравиться.       Она обернулась в сторону резиденции Хокаге, и лёгкая улыбка проскользнула на её губах.       Они недолго ещё гуляли по деревне. Мито тактично молчала о том, что у неё появились новые дела, Кику старалась следить за тем, чтобы разговор вновь не коснулся Мадары. Наконец, когда начало вечереть и в небе закружили стрижи, напевая свои звонкие песни, Мито и Кику расстались.       Узумаки медленно зашагала в сторону своего дома, где её ждало уютное чаепитие с мужем, который давно обещал посвятить ей свой вечер. Кику же побрела в сторону своего домишки, где её ждали разве что вазы, которые необходимо было доделать к концу месяца.       Кику неторопливо шла по узким улочкам, слушая крик ворон, рассевшихся по крышам домов и веткам деревьев, и треск резвых стрижей. Те летали низко, почти у самых крыш — значит, скоро будет дождь, думала Кику. Свежий вечер успокаивал мысли, что не давали девушке покоя всякий раз, что она оставалась наедине с собой.       Следующие несколько дней непрерывно шли дожди. Лишь изредка ливни прекращались, давая жителями Конохи выдохнуть и сбегать за продуктами на рынок, а потом снова начинали лить, ещё пуще прежнего. Даже птицы не пели своих песен до самого конца недели, иногда слышались крики стрижей, но и те боялись подниматься выше крыш домов.       Дожди прекратились на исходе недели, когда Кику уже заканчивала последнюю вазу для подношения в храм. В тот же день, когда она доплетала её края, к ней вновь явился Мадара. Кику, услышав звон колокольчика, тут же оставила работу и поспешила открыть гостю двери. Словно подтверждая, что к ней пришел именно Мадара, громко закаркала в саду ворона.       Кику с порога начала рассказывать мужчине, как продвигается работа над вазами, показывать те из них, что были сделаны после его прошлого визита. Девушка радовалась, что ей осталось совсем немного: пара рядов на последней корзине и она наконец-то получит оплату, сможет расстаться с Учихой. Мадара терпеливо слушал рассказы Кику о вазах и планах составительниц икебан на них, но ничего не говорил.       — Последняя ваза будет готова завтра, тогда же вы сможете забрать их все, — сказала Кику и замолчала: больше говорить было нечего.       — Вот как. Неплохая работа, — наконец произнёс Мадара, рассматривая изделия.       Кику про себя посетовала: такая похвала вовсе на похвалу не похожа. Ей казалось, что скупее Мадары на приятные слова никого быть не может. Девушка хотела, чтобы на этом их встреча с Учихой закончилась, но Мадара почему-то медлил: неторопливо рассматривал то одну, то другую вазу, что-то пытался в них разглядеть. Всё это был показушный театр, думала Кику, он ведь сам говорил, что в плетении ваз ничего не смыслит, только понять, зачем тогда он их так подробно рассматривает, она не могла и потому терпеливо ждала, когда это представление закончится.       — Ты хорошо устроилась здесь, — внезапно сказал Мадара, протягивая Кику вазу, что он до этого осматривал.       Девушка вздрогнула и с недоумением посмотрела на мужчину. Она машинально забрала изделие из его рук, но ничего не отвечала: ждала объяснения брошенным словам.       — Что вы имеете в виду? — уточнила Кику. Мадара никак не хотел объясняться.       Она встала, чтобы вернуть вазу на место, где та стояла, и хотя бы короткую секунду не видеть Мадару.       — Неужели ты не тоскуешь по своему родному поселению? — пояснил Учиха, когда Кику села обратно на своё место рядом с ирори.       Кику этот вопрос смутил, она отвернулась, чтобы поправить угли в очаге.       — «Чуть заслышу ее, печальную песню кукушки, о селенье родном, что когда-то давно покинул, вспоминаю снова с тоскою…» — ответила Кику.       Она вспомнила слова Мито о том, что Мадаре не следует доверять. Стихотворение, что недавно произнесла та в её присутствии, оказалось как нельзя кстати.       Мадара усмехнулся.       — Мито здорово тебя выдрессировала, — с ноткой раздражительности в голосе сказал он. — Впрочем, эта лиса кого хочешь заставит себе служить, если тот ей понадобится.       — Мито-сан тут ни при чём! — вспыхнула Кику.       Корзинщица была бесконечно благодарна Мито: та стала её главным протектором после переезда в Коноху, она стала её кумиром и дорогой подругой. Слышать оскорбления в сторону Мито для Кику было так же обидно, как слышать оскорбления её самой.       Мадара на гнев Кику только рассмеялся. Всякие её попытки храбриться смешили шиноби. Назло ей на улице вновь закричали неугомонные вороны. Сегодня они выбрали в качестве развлечения прыгать по веткам клёна в её саду. Как некстати, подумала Кику.       — Отчего же ты тогда так не хочешь отвечать на мои вопросы? — спросил Мадара, спрятав привычную надменность.       — От того, что у меня нет причин вам доверять, — сухо ответила Кику.       Она все отворачивалась, делая вид, будто поправляет угли в ирори, стараясь как можно меньше смотреть на Мадару. От взгляда шиноби это никак не могло скрыться, но такие попытки только вызывали его улыбку.       — В твоих же интересах отвечать мне прямо. Не забывай, в моей власти выгнать тебя из этой деревни, — пригрозил Мадара для вида.       — Врёте, это может только Хаширама-сан! Он ни за что не станет, — важно ответила девушка.       На Кику такие уловки теперь подействовать не могли. Они всё ещё вызывали страх и опасения, но Мадока ясно объяснила Кику все законы и правила Конохи, чтобы та могла защититься хотя бы от шантажа.       — Вот как, — засмеялся Мадара. — И всё же я советник Хокаге, безопасность Конохи — моя забота тоже. Не делай глупостей, я всего лишь поинтересовался, — продолжал он заговорческим тоном, внимательно смотря на Кику, стараясь поймать её взгляд, — покидать родной край, должно быть, очень тяжело, особенно когда он обречён на смерть, не так ли?       Кику наконец посмотрела на Мадару, пытаясь найти хоть тень насмешки на его лице. Мужчина, заметив её взгляд, улыбнулся одними уголками губ. Кику же тут же опустила глаза.       — Если бы я осталась, я бы умерла вместе с ними, — тихо ответила она. — Но я часто вспоминаю своё родное поселение. Те люди не были ни в чём виноваты, им просто не повезло.       Кику мучила вина. Это из-за неё в последний раз шиноби из лесных кланов обозлились на поселение: она помогла Хашираме, которого те считали врагом, ослушалась, влезла в разборки тех, кто был во сто крат сильнее её, а поплатились за её отзывчивость и доброту жители всего поселения. Кику ночами продолжала вспоминать те обвинения, что предъявляли ей соседи. Она думала, что накажут её одну, но гнев шиноби был слишком велик, чтобы ограничиться одной жертвой. Маленькое поселение, которое постоянно требовало защиты и не могло ничем откупиться, только мешало лесным кланам. Им нужен был лишь повод от него избавиться, и Кику дала его.       — Вы снова меня мучаете, — на выдохе произнесла Кику, закрывшись от Мадары рукавом кимоно.       Ей нужно было вытереть скопившиеся в уголках глаз слёзы. Девушка не хотела, чтобы Мадара это заметил, снова уличил её в слабости, но чувство вины давило на неё своим грузом. Временами оно утихало, но теперь Учиха снова разворошил его.       Кику хотелось найти хоть какой-то предлог, чтобы прогнать Мадару из дома, не вызвав его гнева, или хотя бы уйти от этого разговора, но, как назло, в голову ничего не приходило. Мадара с любопытством наблюдал за сжавшейся перед ним девушкой. Услышав её слова, он поднял брови.       На улице заходящее солнце провожало своим карканьем вороньё. В их громких голосах тонули мягкие песни воробьев и стрижей, даже за тонкими стенами домов слышался крик ворон. Проклятые птицы не давали покоя, будто намеренно голосили, казалось Кику.       — Полно, оставь это, — со смешком сказал Мадара. — Довольно ссор.       Снова какое-то тёплое чувство будто проскользнуло в его голосе, у Кику не осталось сомнений: это просто игра. И как Мадока могла решить, что такой человек может понравиться Кику, думалось девушке.       Кику совсем не понимала его поведения: он то оскорблял её, то говорил с каким-то снисхождением, путая девушку. Она, забыв всякую предосторожность, смотрела на него, пытаясь найти в выражении его лица ответ, но от этого не становилось легче.       — Что вы хотите от меня? — спросила Кику в отчаянии. Ей хотелось, чтобы этот спектакль поскорее закончился.       Кику опустила голову, плечи машинально сжались. За окном продолжали кричать вороны, их голоса мешались с противным звоном в ушах, даже равномерный треск поленьев, казалось, раздражал. Кику успела только краем глаза увидеть, как рука Мадары потянулась к её лицу. Он мягко коснулся её щеки, девушка вздрогнула и подняла на него взгляд. Мадара продолжал улыбаться, он смотрел на неё с каким-то сочувствием — притворным, думала Кику.       — Милое создание, ты ждёшь защиты, — сладостно протянул Мадара, — но этот мир может дать тебе только боль и страдание. Ты хочешь спокойствия, но всё, что ты можешь получить — это страх.       Он говорил непривычно мягко, Кику даже показалось, что вот-вот и она готова будет ему поверить.       — Что всё это значит? — почти шёпотом спросила корзинщица.       Грубая ладонь Мадары мягко касалась её щеки, такое его поведение пугало и успокаивало одновременно. Кику совсем не понимала значения происходящего, к чему вёл весь этот спектакль, в истинность которого с каждой секундой она верила всё больше.       — Я дам тебе защиту, в которой ты так нуждаешься, — спокойно ответил Мадара. На его лице мелькнула недобрая улыбка.       Кику смотрела на мужчину и никак не могла взять в толк, что за сцена разыгралась между ними. На улице по-прежнему кричали вороны и даже голос кукушки не мог их усмирить. Все смешалось в одном неразборчивом шуме, только голос Мадары продолжал звучать чётко. Теперь он двумя ладонями держал лицо Кику.       — Почему? — выдавила из себя девушка, не зная, что ещё ей говорить.       — «Слаб человек, так быстро готов он покориться властной силе любви!» — громогласно произнес Мадара.       Кику ахнула: неужели это было признание? Девушка не знала, что ей нужно было с этим делать, что отвечать. Сердце быстро забилось, тяжелее стало дышать. Слова Мадары, будто тяжелый груз, легли ей на душу. Ей хотелось, чтобы в этот момент рядом с ней оказалась опытная Мито или уверенная Мадока, которые могли бы подсказать Кику, как быть. Но их не было, только Мадара сидел напротив неё и ждал ответа. Кику в смущении отвела взгляд в сторону, но, почувствовав, что Мадара убрал свои руки, вновь робко взглянула на него.       — Я буду ждать ответа до завтрашнего заката, — мягко сказал он и поднялся с татами. — И не забудь, пожалуйста, доделать вазу.       — Хорошо, — пролепетала Кику. На большее у неё не хватало сил.       Она только поднялась вслед за Мадарой, чтобы проводить гостя до выхода, и пошатнулась: ноги внезапно стали ватными, голова невыносимо тяжёлой, все перемешалось, плыло в сознании. Учиха было дернулся, чтобы не дать ей упасть, показалось девушке, но та смогла устоять на месте, Мадара зашагал к выходу. Кику медленно пошла за ним. Никто из них ни слова не вымолвил, корзинщица не решалась отрывать взгляд от пола и не могла видеть лица Мадары, тот всё продолжал улыбаться.       — Я буду ждать, — повторил Мадара.       Кику почувствовала, как ладонь провела по её волосам, но, когда подняла голову в удивлении, Мадара уже уходил. Кику могла рассмотреть в темноте только удаляющуюся фигуру мужчины. Кукушка ушла на покой до зари, потрескивали в кустах сверчки и цикады, радостно каркали вороны.       Кику закрыла сёдзи и только успела дойти, цепляясь за фусума, до постели, как тут же рухнула на футон. Разум прояснился, но тело внезапно отяжелело. Девушка сразу же провалилась в крепкий сон.