17. Небо искрится

льется и рвется наружу сиянье — размеры его велики

лучше бы не смотреть и не думать — спрятать лицо в лепестки

не удержать, не погасить, не разрушить

кажется, я нашла все, что мне нужно

♫ Fleur — Сияние

      Жить они должны были в отеле, и Темари думала, что так у нее будет шанс спрятаться — всего лишь задвинуть сёдзи и отгородиться от всего мира сразу, но их обоих ждал сюрприз.       Один номер. Одна комната.       Одна кровать.       — У нас больше нет мест, — виновато произнес администратор. — Многие хотят побывать на празднике.       Многие. Темари нервно хихикнула, вспомнив лукавую улыбку Мэй — без Мизукаге здесь не обошлось. Значит, искать другой отель тоже не вариант — там их встретит точно такая же ситуация.       — Хотя бы футон, — умоляюще попросила она.       Футон нашелся. Шикамару расстелил его на полу; само собой разумелось, что кровать достанется Темари, она не пыталась спорить. Ширму для них тоже нашли, но все равно они находились в одной комнате. Совсем рядом.       Весь день Шикамару усиленно делал вид, что ему все равно. Что он не знает, что Темари видела его раздетым, что он сам ничего не чувствовал, когда ее взгляд жег между лопатками. Хотелось утопиться в том же источнике, или развернуться к ней, схватить в объятия и зацеловать. И не только. Эти желания тенями клубились вокруг — незнакомые, но естественные, и потому еще более пугающие.       Если бы он ее поцеловал, просто поцеловал — что бы случилось? Мир бы не рухнул, никто бы не умер. Максимум он получил бы по лицу. Или она бы ответила. Не узнаешь, пока не попробуешь, и Шикамару бы рискнул, но что-то ему подсказывало: нельзя. Не так. Не сразу. Надо осторожно, постепенно, надо медленно подводить ее к мысли, что она хочет этого сама. Что она хочет его. Что она любит его.       Заманить в ловушку Хидана было намного проще.       — Хочешь, я уйду? — предложил Шикамару. — Совсем уйду. На улицу.       Из-за ширмы Темари не было видно — только размытый силуэт, но по силуэту он понял, что волосы она распустила. Не разделась, забравшись под одеяло, как была — только сандалии сбросила. Их глухой стук раздался эхом в его голове.       — Зачем? В лесу мы спали ближе, — прозвучало это двусмысленно. Темари облизнула сухие губы. Быстро добавила, — Мы с Канкуро всегда жили в одном номере.       Только это был Канкуро. Темари сотню раз видела его полураздетым, и он не вызывал в ней никаких эмоций, если не был при этом раненым. Шикамару же… он был совершенно другим. То, что она к нему чувствовала, не было похоже ни на ту безусловную любовь к родным, ни на дружескую привязанность.       — А мы с Ино часто спали спина к спине, — отозвался Шикамару. — Но…       — Но?       — Спи, Темари. Все нормально, — он потер щеки. Нормально, но внутри все пылало и переворачивалось. Зато если она заснет при нем — значит, доверяет. Если доверяет, это уже что-то.       Шиноби учили, кроме всего прочего, самоконтролю. В первую очередь — самоконтролю. И умению засыпать за считанные секунды, потому что телу нужен отдых, телу плевать, что за мысли мучают разум.       Ни одна миссия до сих пор не выматывала Шикамару настолько, как этот чертов праздник.

***

      Площадь, ранее пустая, преобразилась — вокруг пестрели торговые ряды, прилавки с разнообразными угощениями, аттракцион, где предлагалось бить молотком по головам выскакивающих из отверстий зайцев, карусель, кингё-сукуй, тир… Откуда-то играла музыка, гуляющие ходили в нарядных юката.       Темари надела красный юката с золотыми узорами, распустила волосы, и за ее спиной не было тессена. Увидев ее, Шикамару застыл — думал, уже не растеряется от ее вида, но снова растерялся. Она была слишком красивой, и слепила, как пустынное солнце.       Он сбежал из номера утром, до того, как она проснулась. Долго стоял под холодным душем, пытаясь понять, как жить дальше — с тем, что еще какое-то время придется провести с ней совсем рядом, но при этом сдерживаться. Сходить с ума, но сдерживаться. Говорить с ней, натягивать улыбку, быть вежливым, когда хочется только одного.       От Темари пахло чем-то таким сладким и пряным, что внутренности Шикамару сжимались и переворачивались. Воротник юката открывал шею — тонкую, нежную, если прижаться носом, можно уловить тот же запах.       Все, что он позволил себе — взять ее за руку. Осторожно сжал пальцы, и Темари не убрала ладонь, наоборот, пожала в ответ, стараясь при этом на него не смотреть. Прямого взгляда она избегала после того самого утра и родника, и это Шикамару считал хорошим знаком.       Не стоило останавливаться на достигнутом. Заметив, как в глазах Темари блеснул интерес при виде игрушек, выставленных в качестве наград в тире, Шикамару предложил:       — Хочешь, выиграю тебе медведя?       Главным призом за попадание в десять из десяти мишеней был медвежонок — белый, держащий в лапках сердечко. Темари кивнула — она сама могла его выиграть, но хотелось, чтобы это сделал именно Шикамару.       Стрелять из винтовки он не умел, и все же понял принцип действия сразу, посмотрев, как стреляет другой — какой-то гражданский попробовал попасть, но выбил только одну цель. Шикамару отсыпал нужную сумму рё владельцу тира, взял ружье, прицелившись так, будто делал это всю жизнь — Темари залюбовалась его уверенными отточенными движениями. Пораженные мишени завертелись волчками, медведь перешел к победителю, и Шикамару довольно вручил его песчаной куноичи.       — М-м-м, хочешь такояки? — предложил он. Темари наморщила носик.       — Не люблю осьминогов.       — Тогда каштаны? — усмехнулся Шикамару, остановившись у тента, где продавали сладости на палочках, в том числе — глазированные каштаны. Купил порцию и ей, и себе; эта сладость давно вошла в привычку. Сначала он не нашел в каштанах ничего особенного, но все равно ел еще и еще, чтобы понять, почему они нравятся Темари, а потом не заметил, когда стал бездумно заказывать или покупать в качестве десерта именно их.       Она так же незаметно проникла в его жизнь, как и каштаны. Сначала — налетела песчаной бурей, потом — осела песком в душе и мыслях. Ее ладошка доверчиво лежала в его руке. Ноздри щекотал сладкий пьянящий аромат.       Невозможно. Шикамару понимал — он не выдержит. Так голодный человек, не евший три дня (после аппетит исчезал сам собой) не сдержался бы при виде пищи, а жаждущий — при виде воды. Темари была нужна ему не меньше. Или больше.       — Скоро начнутся фейерверки, — сказала она.       — Угу.       В фейерверках Шикамару не видел ничего интересного — красиво, но бесполезно. Яркие разноцветные вспышки, которые тут же погаснут, напрасная трата времени. Но смотреть на фейерверки с Темари он согласился бы вечность — потому что смотрел бы на нее, а не на эти искры.       — Давай не в толпе, — сказал Шикамару. — Давай там, — он указал глазами на удобную крышу местного раменья, огороженную перилами. Темари кивнула, и вместе они переместились туда, вызвав испуганный возглас у стоящей поблизости старушки.       Обняв мишку, песчаная куноичи мечтательно смотрела на небо. Шикамару облокотился о перила — хотелось или целовать ее, или курить. Он упрямо терпел, не вынимая сигарету — и так за эту миссию выкурил годовой запас никотина.       Фейерверки громовым раскатом грохнули в купол неба, озарили темноту ночи, отразились в глазах Темари. Шикамару смотрел на нее — взгляд полыхал восторгом, щеки чуть тронул румянец, губы приоткрылись. Сладкие губы. Наверняка сладкие.       — Шикамару!..       Темари хотела что-то сказать ему, но забыла, что — когда повернула голову, ее рот накрыли его губы. Горячие, сухие, твердые, он целовал настойчиво и как-то отчаянно, и не очень умело; Темари не сразу поняла, как отвечать, но когда поняла, ответила с тем же жаром, сминая в пальцах его темный хаори. Это было похоже на фейерверк — так же неожиданно и так же ярко. Так же восхитительно.       Шикамару целовал ее, и ему казалось — с каждым новым касанием умирает и оживает заново, осыпается песком ей под ноги и собирается воедино. Чувствовал, как она дрожит, как неосознанно жмется к нему, и от этого все его существо заполонило ликование: она тоже хотела поцелуя. Она хотела поцеловать его. Именно его.       Будто он нашел ту самую розу пустыни. Будто он с головой исчез в зыбучих песках.       Поцелуй пришлось разорвать, чтобы не позволить себе большего, вовремя остановившись. Прижавшись лбом ко лбу Темари, что было почти привычно, он взял в ладони ее лицо, гладя щеки большими пальцами. Темари открыла глаза, приходя в себя — и ужаснулась.       Все стены между ними рассыпались, и вместо них разрасталась пропасть. Бездонная, как расцвеченное фейерверками небо над головой.       — Шикамару…       — Да, — он говорил ей в губы, не отстраняясь, и ей не хотелось отстраняться. Наоборот, хотелось ближе. Еще ближе. Насколько это возможно.       — Что ты делаешь? — единственное, что она смогла сказать, самое глупое из всего. Шикамару крепче сжал ее талию, сплетая руки на пояснице и прижимая к своей груди — медвежонка она выронила, он автоматически перехватил игрушку тенью, усадив рядом с ними так, чтобы мех не запачкался.       — Как «что»? Я тебя держу. Я тебя поймал.       Если бы все было так просто.       — Шикамару…       — Я знаю. Я знаю, ты уйдешь в Суну. Твоя деревня, твои братья, они дороже всего и это правильно, — горячо зашептал он ей на ухо. — Но мы разойдемся потом. Этот фестиваль длится три дня, так? У нас есть три дня.       От его дыхания на ухе по телу побежала дрожь. Темари вцепилась в его плечи — показалось, что иначе упадет. Или улетит.       — Я так точно слечу с катушек, — пробормотал Шикамару. — Незаконно быть настолько красивой.       — Красивой?       — Господи, ты что, не знала? — изумился он. — Только не говори, что не подозревала, насколько ты красивая!       Темари растерянно хлопнула ресницами — этому ее тоже никто не учил. Те поклонники, что появились со временем, делали ей комплименты, но она считала это простой дежурной вежливостью, всем женщинам говорят такие вещи, и песчаная куноичи никогда не задумывалась о своей внешности в подобном ключе. Она росла среди мужчин, некому было показать ей, что значит быть женственной, к ней всегда относились так же, как к братьям, не делая поблажек на ее пол, не подчеркивая, что она девушка, и красота не имела значения. Но… Медленно приходило понимание: Шикамару чувствовал то же, что и она, когда увидела его у источника.       — Ты прекрасна, — зашептал он, склоняясь и ведя носом по ее шее, чего хотел с самого утра. — Ты ослепляешь. Ты… очень…       Его волосы на ощупь были жесткими, как она и представляла. Темари запустила пальцы в черные пряди, нащупала резинку, потянула, распуская. Шикамару выпрямился, будто давая ей посмотреть — невозможно красивый. Тот же, но другой.       — Если мы переместимся в номер… Нет, — он качнул головой. — Так нельзя.       — Нельзя, — эхом согласилась Темари.       — Слишком быстро, да?       — Слишком быстро…       Слишком. Все это было — слишком. И прекратить Шикамару не мог; казалось — отпустит ее, и перестанет существовать. Надо было отпустить, а он не мог, и Темари держала — если бы не хотела, давно бы вывернулась из объятий.       Но не прыгать же в постель вот так, спонтанно? Не с сестрой Казекаге. С ней все должно было быть правильно и серьезно, и Шикамару честно собирался делать все правильно и серьезно, если бы не этот праздник, ее пшеничные локоны, фейерверки и сладость каштанов на губах.       — Прости, я…       Нечеловеческим усилием воли он разомкнул руки, делая шаг назад.       — Я вернусь утром.       Темари не успела ничего сказать — Шикамару исчез, сложив печати. Очередной фейерверк расцвел в небесах. Она провела указательным пальцем по губам, пытаясь поверить: это действительно случилось и не было сном.       Это действительно случилось, и впереди у них были еще два дня полной свободы — бесконечно мало и бесконечно много. Бережно подняв мишку, Темари прижала его к груди. Губы сами собой растягивались в счастливой улыбке.       Она никогда не думала, что быть пойманной окажется настолько приятно.