39. Лети

что тебе города — пой да пой себе

больно вольная, больно далекая

глянь да улетай, пока не растаяла

♫ Немного Нервно — Соколиная песня

      Пустыня говорила с ней разными голосами, пустыня смеялась, пустыня рыдала, пустыня выла раненым зверем.       Темари соскучилась по Суне так, что ей хотелось плакать, хотелось упасть на песок и лежать, долго-долго, слушая колыбельные пустынных духов, чувствуя себя так же спокойно, как ребенок на руках у матери: с братьями она обменивалась письмами, с пустыней так бы не получилось.       Суна соскучилась по ней так же — солнечные лучи ласково гладили лицо, теплый ветер поглаживал волосы, все здесь приветствовало ее, каждый камень, каждый кустарник, каждая песчинка. Братья сияли улыбками, встречая ее у ворот, и, оставив Шикамару позади, Темари побежала к ним, повисла на шее у Гаары, который закружил сестру, крепко обнимая. Канкуро ревниво засопел, отбирая Темари у младшего и в свою очередь тиская в объятиях.       Нацуме была здесь же — она сильно изменилась, даже в халате ирьенина и с растрепанными волосами, как раньше, казалась другой. Поменялась ее осанка; Нацуме стала держаться гордо и почти величественно, и взгляд ее приобрел ту пронзительную властность, какая идеально подходила госпоже пустыни. Она улыбалась и словно светилась изнутри, держа ладонь на увеличенном животе.       — Ты беременна! — ахнула Темари.       …и снова дети, даже в Суне этот вопрос догнал ее. После намека Шикамару перед Белым днем они не говорили о детях, но все вокруг напоминало о них. Темари не раз окатывало чувство вины: от нее ждут исполнения долга, а она не спешит его исполнять и подводит сразу всех, и свою семью, и две другие, зависящие от нее и друг от друга.       — Я все спланировала! — заявила Нацуме. — Через четыре месяца родится девочка, и мы назовем ее Хару.       — У нас будут вечные весна и лето, — улыбнулся Канкуро, целуя жену в макушку. Медленно Темари осознала: ее брат станет отцом. Канкуро, вечно раскрашенный придурок с коллекцией кукол, станет отцом…       После Четвертой мировой каждое из великих селений учредило собственные праздники, и сегодня в Суне наступала неделя цветения — дни, посвященные миру, любви, семье и всему тому, что дорого каждому. Площадь пестрела лотками, продающими сладости, где-то можно было, заплатив определенную сумму рё, поймать себе золотую рыбку в специальном аквариуме, за меткое попадание в цель в тире желающие выигрывали мягкие игрушки. Музыканты играли со сцены веселые мелодии, из ресторанов доносились вкусные запахи, улицы украшали диковинные тропические цветы, высаженные из парников, и статуи, созданные из песка лично Гаарой. Темари не узнавала Суну — деревня преобразилась, поменялась к лучшему, даже люди поменялись. Прохожие улыбались, тогда как раньше обычно она видела сумрачные лица.       — Я дома, — сказала песчаная куноичи, сбросив обувь в прихожей — говорила с таким благоговением и счастьем, как ни разу не случалось в Конохе. Там Темари лишь совсем недавно стала здороваться таким образом, возвращаясь домой. Почему-то Шикамару стало грустно. Как только они ступили на пески, ему стало грустно, снова охватило ощущение временности ее рядом, глупая ревность к родным братьям и родному селению — он понимал, насколько это абсурдно, но поделать с собой ничего не мог.       И Темари действительно была дома — и в Конохе, и в Суне. Только в этом доме она родилась и выросла.       — Хочешь кофе? — спросила она, лукаво улыбнувшись.       — На кухне? — воспоминания ярко вспыхнули в сознании. Именно тогда случился их первый раз — по-настоящему; в комнате Шикамару после объявления войны все было скомкано, они больше пытались найти друг в друге утешение и отчаянно хотели успеть узнать тепло любимого человека, боясь, что потом возможности не будет. Потом не было ни войны, ни страха.       — На веранде. Там сейчас лучше — менее жарко.       Жара и вправду усиливалась, но веранда была устроена там, где ее обдувал легкий ветерок, а от прямых солнечных лучей закрывал навес. Вместо стола и стульев здесь стояли шезлонги, между ними — маленький столик, на котором Темари расставила блюда с фруктами и сладостями, и два бокала с лимонадом.       Шикамару с наслаждением вытянул ноги, взяв холодный бокал. В золотистой жидкости плавали кубики льда.       — Я долго думала, — заговорила Темари со своего шезлонга, и ее тон заставил его напрячься. — Очень долго… и, в общем… что, если…       Она же не могла сказать «что, если нам нужно расстаться»? Не могла, они любят друг друга… Что за чушь лезет ему в голову? У них все хорошо, они отдыхают в родной деревне его жены, зачем себя накручивать?              Но что, если?..       — Что, если мы правда попробуем завести ребенка? — выпалила Темари.              — А? — Шикамару завис. Он ожидал чего угодно, но не этого — не здесь, не сейчас, не от нее. Думал, что сам намекнет снова, но попозже, когда они вернутся в Коноху — подводить Темари к согласию нужно было медленно, не напирая, чтобы не спугнуть. Нельзя было на нее давить, это решение она должна была принять сама.       — Уже передумал? — хмыкнула Темари.       — Нет, что ты! — вскинулся он. — Нет, конечно, я буду очень рад… черт, я буду счастлив!       — Это не ради долга, — на лицо песчаной куноичи набежала тень. — Только не ради долга. Это… честно, не знаю, ради чего. Просто… так же правильно? Мы женаты и любим друг друга, у нас есть все, чтобы вырастить ребенка, правда?       — Господи, Темари, конечно!       — И если даже у Канкуро будет дочь…       В этом и была главная причина ее решения, понял Шикамару. Своеобразный толчок. У ее брата родится ребенок, значит, она тоже не должна уступать. Ему стало смешно, но он не засмеялся.       — Я буду очень рад, — повторил Шикамару. — Точнее, нет, я уже безумно рад! Только…       — Угу. Надо договориться с Каруи и Ино, — кивнула Темари. — Знаю.       — Понимаю, это дикость, — он виновато улыбнулся.       — Не большая дикость, чем рожать одного за другим в надежде, что следующий ребенок подойдет, чтобы быть сосудом для Шуукаку.       Шикамару захотелось хлопнуть себя по лбу: как он мог забыть, что для Темари может быть важно и это? Дети Казекаге появлялись на свет не просто как дети и плоды любви их родителей, но и как теоретическое оружие.       — До самой Четвертой Мировой я была уверена, что мама на самом деле ненавидела Гаару, — тихо сказала Темари. — Что она потому дала ему такое имя. Я не задумывалась, почему в таком случае его защищает песок — даже без его воли, а потом думала, что это из-за Шуукаку. Но мама его любила… очень любила. И отец. Они всех нас любили. Бабушка Чиё сказала правду: мы были рождены от любви, горячей, как сама пустыня… и в нашем ребенке тоже будет жить пустыня. И лес, и пески.       Она говорила уже так уверенно, словно появление ребенка было решенным вопросом, и у Шикамару с души свалился камень — он все это время подсознательно боялся, что необходимость продолжить ИноШикаЧо может разрушить все между ними.       — В нем будет все, — твердо сказал Шикамару. — В нем будем мы. И не только мы. Ты, я, Раса и Карура, Шикаку и Ёшино, и Канкуро, и Гаара, и твой дядя Яшамару… мне так жаль, что я не могу познакомиться с ними.       — Ты бы понравился отцу, — подумав, сказала Темари. — И точно понравился бы маме с дядей… и мне тоже жаль, что я не успела узнать Шикаку ближе.       — Он был бы от тебя в восторге, — усмехнулся Шикамару. — И обязательно сказал бы, что я выбрал лучшую из девушек. И был бы прав… но, вообще-то, он знал про нас.       — Знал?       — Хотя тогда не было никаких «нас». Был только я, который еще толком не понимал, что окончательно и бесповоротно влюбился, а отец уже понял.       — Ты что, ему на меня жаловался?       — Нет, скорее уж я ныл ему в жилетку, что ты не обращаешь на меня внимания.       Темари засмеялась, представив себе эту картину.       — На самом деле я обратила на тебя внимание с самого начала.       — О да, я помню то свидание ночью в Ичираку.       — Свидание? А, — вспомнила Темари. — Это было больше…       — Отвлечение, да, — кивнул Шикамару. — Я понял. Не сразу, но позже понял. В ту ночь убили Досу.       — Да. Гаара. Нам не нужны были проблемы, у нас их и так было по уши.       — Тяжело тебе было, — сказал он без капли сарказма.       — Ужасно. Чужая деревня, все вокруг незнакомые, отец будто не отец, у Гаары крыша на одном гвозде болталась, и это идиотское вторжение, — Темари цокнула языком. — Я сразу была против, но кто бы меня слушал? Даже Баки никто слушать бы не стал, тем более, Раса тогда был уже мертв.       Протянувшаяся к ней тень погладила по плечу, поднялась выше, к шее, проскользив по коже гладким шелком. Кубики льда таяли в бокалах. Солнце сияло в высоте неба.       Темари закрыла глаза, слушая, как пустыня поет ей и хохочет где-то вдали.

***

      Настоящий праздник начался, когда стемнело и жара схлынула. Жизнь сразу закипела, ранее пустые улицы и площади заполнили люди, снова заиграла музыка, торговцы начали наперебой расхваливать свой товар, зазывая покупателей. На импровизированную сцену вышел Гаара, и тогда все затихли — Шикамару поражало, как Казекаге умел одним своим появлением заставлять толпу замолчать и обратить на него внимание.       Все ждали от него речи, но Гаара не заговорил — он вскинул руки, и повинующийся ему песок взмыл в воздух, образовывая иероглифы и перетекая из одного слова в другое. Золотой песок, сверкающий в свете фонарей.       «Да начнется веселье!»       Все зашумели, захлопали, девушки-фанатки Казекаге завизжали, хлопая в ладоши. Гаара с достоинством раскланялся.       — Чем займемся? — спросил Шикамару. — Купим чего-то поесть?       — Пойдем зажжем фонарики, — сказала Темари.       Реки, куда можно было бы опустить их, в Суне не было. Фонарики с именами тех, кого хотелось помянуть, зажигали на краю пустыни, и отпускали вверх — привязанными к воздушным шарикам. Ветер уносил их вглубь песков.       Как и когда-то в Кири, Темари выбрала шесть фонариков: Третий Казекаге, Раса, Карура, Яшамару, Чиё и Сасори. Шикамару на этот раз взял три.       — Асума, отец и Иноичи, — объяснил он. — Иноичи был мне вроде как дядя. Не родной, но…       В золотом юката с алым оби, с элегантной прической, украшенной позолоченными кандзаси, Темари выглядела настоящей химе песков — такой и должна была быть владычица пустыни. Взяв в ладони фонарик, на котором написала имя дедушки, она первым отпустила его в небо.       — Я рада, что не встретила других, — тихо сказала Темари, провожая взглядом улетающую огненную вспышку. — Других Казекаге, которых воскресили в Четвертой Мировой. Я не была знакома с ними лично, но все равно… хотя и хотела бы увидеть их не только на фотографиях и портретах, но… не так.       — Не как врагов? — понимающе спросил Шикамару.       — Не как марионеток. Они были великими людьми, а их превратили в кукол.       Покачав в ладонях фонарик с именем Асумы, Шикамару отпустил его в небо первым.       — Думаешь, там, куда они ушли, они видят нас? — спросила Темари.       — Уверен, что видят. Гаару же не зря защищает песок. Когда я курю, мне всегда кажется, что за мной наблюдает Асума, — поделился он. — Но теперь я обязательно брошу.       — Зачем?       — У нас родится ребенок, ему вреден дым.       Ребенок… Темари опустила глаза на аккуратно выведенное имя Каруры, которое она только что написала на коричневом шарике. Хотела бы она знать, что чувствовала мать, когда носила их, когда рожала, когда давала им с Канкуро имена, когда укачивала, кормила и пела им. Была ли она тогда счастлива? Сколько мужества ей понадобилось, чтобы решиться позволить Чиё запечатать Однохвостого в еще нерожденном младенце внутри нее? Обычно все вокруг говорили: Карура была слабой, хрупкой, женственной; Чиё хотела убедиться, насколько Темари пошла в отца и сильна ли ее решимость… Сейчас Темари думала, что Карура была храбрее Расы, и любила Суну даже больше, чем он.       Фонарик с ее именем взлетел в небо.       Один за другим в ночные небеса пустыни, покрытые бессчетным количеством звезд, летели шарики и огненные вспышки. Даже выпустив все, Темари не спешила уходить, и Шикамару тоже — она замерла, наблюдая, как другие песчаные и гости селения отдают дань памяти своим дорогим ушедшим людям, и это было на самом деле красивое и величественное зрелище, в разы красивее, чем плывущие по реке огоньки.       — Скоро начнутся фейерверки, — наконец сказала Темари.       — Посмотрим их на крыше? — Шикамару приобнял ее за плечи.       — О да, — заулыбалась песчаная куноичи. — Именно.

***

      Это была не просто крыша, а крыша резиденции Казекаге. Темари подошла к самому краю, встала так, что носки сандалий повисли в воздухе; Шикамару не стал оттаскивать ее, но его тени замерли рядом с ней, страхуя — в ночной темноте они были незаметны.       — Упадешь же, — все-таки ворчливо сказал он.       — Не упаду, я с трех лет так балансирую, — отозвалась Темари. — Именно на этой крыше училась. Мне хотелось поймать здесь ветер.       — Ветер?       — Ага. Мне говорили, что моя стихия Ветра имеет лучший потенциал. Уже в три года у меня был свой тессен. Я училась тессендзюцу, и мой тогдашний сенсей говорил: «лови ветер», а я еще не понимала, что это значит, и хотела на самом деле его поймать. Свой собственный. И ведь поймала.       — Каматари?       — Именно. Но ее — позже, когда закончила Академию. Отец взял меня в пустыню. В самую опасную глубь песков, — гордо добавила она. — Но когда солнце село. Даже ночью там было жарко. Мы ждали у двух высоких барханов, и когда наступил час Быка — они появились. Камаитачи. Так много, целая стая. Они создали вихрь, почти смерч… конечно, отец меня страховал, сама бы я не справилась. Но камаитачи не были настроены враждебно, нам не пришлось с ними сражаться. Они веселые и проказливые, но не злые. Я с ними поговорила, и Каматари сама решила заключить со мной контракт.       — Сочла тебя достойной?       — Да, — еще более гордо сказала Темари. — Но дело было не только во мне. Это какое-то древнее пророчество, что ли… я не особо вникала. Первая дочь пустынных правителей получит власть над ветром, как-то так.       — Ух ты, — растерялся Шикамару. — Здорово. Но это же и правда настоящее пророчество.       — Ерунда, — она махнула рукой. — Сказка. Я не повелеваю ветрами, у меня есть только Каматари.       — Только она и никто другой? Наруто может призывать не только Гамабунту, а Какаши подчиняются сразу шесть нинкенов. Что, если ты могла бы постепенно заключить контракты со всеми камаитачи? — задумался он, потирая подбородок. — Мне кажется, твои силы попросту не стали развивать.       — Может, и не стали. Отцу был важнее Гаара, а я что? Ветер и ветер. Да и Канкуро с его куклами Расу не особенно интересовал.       — Можно было бы попробовать сейчас.       — Сейчас… — Темари горько усмехнулась. — Нет. Я уже не дочь пустынь, я жена главы клана Нара. Мы уже решили, что у нас будет ребенок.       — Думаешь, камаитачи не станут слушать тебя только потому, что ты вышла замуж? От этого в тебе не стала течь другая кровь, ты все еще дочь пустынь. Если хочешь… попробуй еще раз.       — Еще раз? — Темари резко обернулась к нему, и за ее спиной в ночном небе с грохотом расцвела вспышка первого фейерверка. — Это займет не один день.       — Это опасно? — уточнил Шикамару.              — Нет, — она качнула головой. — В первый раз, может, и был немного опасно, но теперь нет, совсем нет, даже если я пойду одна. Камаитачи меня знают.       — Тогда иди.       Отпускать ее было трудно, но Шикамару чувствовал — если не сделает так, то будет идиотом или последней сволочью. Иногда закопать талант в землю — почти то же самое, что убить; Темари была мастером стихии Ветра, обожала свой тессен, свою Каматари, и если бы он узнал про ее сделку с камаитачи и пророчество раньше — сразу бы предложил то же самое, что сейчас.       — Идти? — Темари шокированно распахнула глаза. — Но… мы же решили…       — Ты же еще не беременна? — на всякий случай спросил Шикамару.       — Нет, — с ее губ слетел смешок. — Я бы не стала так подставлять девочек.       — Тогда поговорим об этом еще раз, когда ты поймаешь свой ветер.       Ветер сам налетел на него, заключив в горячие объятия — давно Темари не обнимала, порывисто и крепко. Шикамару покачнулся от неожиданности, прижимая ее к себе.       — Спасибо! — глаза песчаной куноичи сияли счастьем. — Ты не представляешь, как это много для меня значит!       — Могла бы раньше сказать, — хмыкнул он. — Или вообще меня не спрашивать.       — Как же я тебя люблю, — выпалила Темари, встав на цыпочки и прижимаясь губами к губам, увлекая в поцелуй под новые вспышки фейерверков.       Восьмое по счету «люблю» из ее уст.