Часть 2

Pov. Жан-Клод Дешам       Смерть… Смерть кружила над остатками наполеоновской армии. Наскакивала стремительными казачьими разъездами, обрушивалась с небес лютой стужей, грызла изнутри голодом. Смерть, казалось, была неизбежной… Но это только казалось. В смоленских лесах притаилось и нечто похуже смерти. Порождения древней тьмы, от которых и сама Госпожа Смерть не могла спасти — и вот одно из них добралось и до остатков военного госпиталя…        Старший врач Жан-Клод Дешам упал, сраженный мощным ударом рогатины. Из груди разом вышибло весь воздух, и силы его оставили. В последний миг он ясно осознал — «всё, вот и конец», и тьма сомкнулась над его головой… но затем последовало жуткое пробуждение. Чудище проволокло его за волосы по снегу, а потом сбросило в стылый погреб, где царила абсолютная тьма. Странно, но раны, причиненные примитивным оружием, никак не давали о себе знать и даже не прощупывались, а ведь, казалось бы, треск сминаемых ребер оглушил несчастного лекаря… Осталась только непонятная тяжесть в груди, странное сведение в эпигастрии, вкус крови на губах, слабость, и ране неведомое, тягостное чувство. Вначале его можно было принять за отчаяние. Но отчаяние пришло потом. А пока…       Стены погреба были покрыты инеем, пол был ледяным, и, казалось бы, по всем законам божеским и человеческим Жан понимал, что должен был бы замерзнуть насмерть — но, напротив, в его теле поднимался жар, скручивала ломота и всё нарастало странное ощущение пустоты. Что ж, верно: ни божеским, ни человеческим законам он более не подчинялся. Шло превращение в нечистую тварь, наподобие напоившего его своей кровью богомерзкого чудища…       Жан быстро потерял счет времени. Он не представлял, сколько длились страшные трансформации, охватившие его тело, но однажды он проснулся, ощущая лишь сильнейшую слабость, холод и ужасный, всепоглощающий голод. Еле-еле он поднялся на ноги, и принялся наощупь изучать свое узилище. Это была обычная стылая земляная яма, в которой толком-то и не развернешься — но, кажется, глубокая.       По стенам крепилось нечто вроде ступеней или полок. Жан решился вскарабкаться наверх, уперся в дощатый настил и вдруг поймал себя на том, что различает даже те чрезвычайно малые, наислабейшие отблески света, что просачиваются меж плотно пригнанных досок. А если прислушаться — кажется, слышит, как где-то скребется мышь… А по поверхности передвигается нечто весомое. Тот самый жуткий старик? Колдун? То, что он подвергся нападению нечистой силы, католик Дешам уже понял, и теперь от ощущения инфернального ужаса волосы встали дыбом на затылке. Но понимая, что выбора у него нет, Жан принялся бить кулаком в доски, закрывающие то, что могло бы быть лазом в эту яму. Pov. Кривич       Святослав скинул на снег очередную жертву, подобранную в лагере французов. Рана была не такой уж опасной, пленный солдат пришел в себя и страдальчески тыкал в живот, показывая, что умирает от голода.             Кривич мерзко ухмыльнулся. — Всем бы поисть неблаго, вампирья сыть. У-у, супостат!       На костре в большом чане кипел отвар ивовой коры для кузнеца. Разогрев немного снега в маленькой плошке, Святослав протянул её своему пленнику. — Хлебай. Да смотри, не окочурься раньше времени-то.       Внизу уже стучал очнувшийся доктор Дешам.       Стоило Святославу приоткрыть лаз, как Жан тут же выставил кудрявую голову и зажмурился от яркого света. Выбравшись на снег, маркиз проморгался и уставился на Кривича. — Qui es-tu? Pourquoi m'as-tu enlevé? — картаво спросил Дешам, с опаской поглядывая на заросшего бородой дикаря.       Кривич потемнел лицом, глаза провалились в жуткие черные глазницы. Из открытого рта показались огромные жёлтые клыки. — Компрене? — прошипел Святослав, словно куклу хватая пленного солдата и впиваясь ему в шею.       Оцепеневший от страха Жан-Клод в ужасе отпрянул назад. Чавкающие звуки были весьма красноречивы и у Жана скрутило живот от мерзкой трапезы.       Дьявол, вселившийся в дикаря, бросил несчастного прямо в руки Жана. Поймав обмякшую фигурку собрата по оружию, маркиз потряс его за плечи. — Je suis prisonnier tout comme vous, monsieur. Docteur Deschamps. Et quel est votre nom? — пробормотал Жан, пьянея от острого железистого запаха.       Не дождавшись ответа, он впился в шею солдата и с жадным чавканьем принялся пить его кровь. Раненный заметно побледнел. — Полно, полно! — гаркнул старик.       Но Жан ничего не слышал, продолжая с упоением высасывать кровь. Красная струйка бежала по его подбородку на измазанный фартук.       Подобрав полено, Святослав с размаху ударил им маркиза по затылку. Жан, не отпуская жертву, упал на землю, а дерево разлетелось на щепки. — Вот сучонок! Насмерть ухайдакал, — расстроился Кривич, отняв у новообращённого уже безжизненное тело. — И как мне такого лихоимца к хворому тянуть? — пробурчал Святослав, скидывая Жана обратно в погреб.             В поисках спасения остатки французской армии брели по сугробам, надеясь догнать своих товарищей. Падая, никто уже не поднимался.       Вампир острым взглядом выцепил замёрзшего офицера и притащил его к своей землянке. А потом, накинул на шею Жана прихваченную с собой железную цепь, Святослав проверил, хорошо ли затягивается петля, и вытащил маркиза наверх.       Подведя Жана к распластанному на снегу пленнику, Кривич нанес несчастной жертве небольшую рану. Почуяв кровь, Жан с шипением выпустил клыки и вцепился жертву, награждая себя за все тяготы долгого похода, распоротый живот и утоляя муки терзавшего его голода.       Кривич немного подождал и стал затягивать удавку, увещевая француза словами: — Охолонь, шальной! Нам мертвяков не нать!       Жан рычал и сопротивлялся, хрипел, задыхаясь в крепкой петле, но жертву не отпускал до тех пор, пока в ней не осталось ни капли крови, а после, стоя на четвереньках, с ярой злобой в глазах оборотился на душившего его дикаря. И оскалил окровавленную пасть.        Кривич угрюмо свалил маркиза в землянку, словно мешок с зерном, и закрыл лаз, привалив доски для надёжности тяжёлым камнем.       Наполнив горшок целебным отваром, Святослав пошел к кузнецу.       От смрадного духа в избе было нечем дышать. Баба тоненько голосила, вцепившись в руку своего мужа. — Нашел я дохтура-хранцуза. Але гляди, никому ни словечка! — зловеще пошевелил косматыми бровями старик. — Да, батюшка. Да кому же я скажу? Да токмо пилы нема. Разве он секирой ногу будет рубить?       Вампир рассерженно цокнул языком. — Вот я дурень старый! Струмент раздобыть не догадался. Лады, может ишшо не растащили палаточку касатики наши, — заторопился Святослав. — Да как же, батюшка, а чайку-то? Чайку из крапивцы, я насушила летом. — Опосля. И чаю напьемся, и в баньку сходим...       Вернувшись во французский лагерь, вампир быстро отыскал белую палатку. На соломе осталась кровь маркиза Дешама. Собрав всё, что подвернулось ему под руку, в один большой мешок, Кривич закинул его за спину. В углу палатки застонал раненный. Он до сих пор был жив и молил о помощи. — Несладко тебе на смоленских хлебах? Ужо тебе, вражина! — злорадно бормотал дед, взваливая француза на плечо.       Словно черная тень пронеслась над разгромленной стоянкой остатков французского войска. С неестественной для человека скоростью Святослав вернулся в землянку и бросил добычу на снег. Pov. Жан-Клод Дешам       …голод. Страшный всепоглощающий голод. Хуже холода, хуже страха, хуже отчаяния, хуже всего, испытанного доселе. Жан стонал и метался во тьме и тесноте ледяной ямы, в которую его снова сбросил жуткий старик, и не понимал ничего: ни того, что с ним случилось, ни того, что с ним происходит сейчас, ни того, что будет дальше.             Почему он не может сдержать себя, почему он раз за разом превращается в дьявольское отродье, и убивает своих?! Но главное, он никак не мог избавиться от страшной, буквально всё его существо выкручивающей муки. Ему случалось голодать, и в детстве и в зрелости, и это было тяжело и крайне неприятно, порой даже мучительно, но такого!.. Голод, терзающий его нутро, вызывал перед внутренним взором отвратительно-притягательные картины: горы окровавленных, ещё живых людей, и он рвет их зубами, впивается клыками в упругие шеи, и кровь хлещет, хлещет в его пасть… Если бы голод был хоть чуточку меньше, Жан бы ужаснулся клыкам, заменившим его зубы, но муки голода уже довели его до того, что он кусал и рвал собственную плоть, терзал своими же собственными клыками (о Боже, Боже, что со мной…) язык до состояния измочаленной тряпки, но эти терзания не приносили никакого облегчения…       Раздался глухой стук, камень сдвинулся, Жан краем глаза заметил, как на секунду над ямой навис силуэт косматого дикаря, а потом что-то, словно тюк, свалилось ему на голову. Это было чье-то тело! Крышка снова захлопнулась. В нос ударил запах — сладчайший запах на свете! — запах свежей крови, Жан бросился к телу… Солдат застонал и отшатнулся от него, бранясь и призывая Господа по-французски.       Но Господь ему не помог. В конце концов Жан убил и его. Не смог сдержать себя. Но прежде они все-таки поговорили, и Жан узнал и запомнил его имя. А первые двое так и остались безымянными… Он пытался оправдать себя тем, что, в конце концов его жертвы, его соотечественники, его боевые товарищи умерли бы всё равно, и он даже облегчил их муки, ведь смерть от кровопотери похожа на сон… Но… это были никчемные оправдания. Никчемные оправдания подлого чудовища, предателя, которому не место на земле.