Часть 4

      Кривич впился в шею маркиза, нарочно раня, как можно сильнее. Клыки с легкостью распороли тонкую кожу, и кровь молодого упыря потекла в рот Святослава. Как же давно Древний вампир не пробовал такого деликатеса — упырей крови.       Облизав губы, Кривич отшвырнул Жана, впечатывая в стену.       Тут одной кочергой не обойдешься. Братина лежала на полу, кровь разлилась. В углу похищенный Кривичем французик пришел в себя и смотрел на происходящее остекленевшими от страха глазами. — Ты ещё тут, нехристь. Пёсьи дети, пришли тут на нашу голову! — зло бормотал Кривич, сворачивая мальчишке шею.       Схватив Жана и убитого солдата в охапку, Святослав потащил их на улицу. Снег так и валил крупными хлопьями, скрывая творящееся беззаконие и словно погребальным саваном застилая истерзанную землю. — Костёр бы развести, ну ничего, я тебя щас посеку на кусочки и в печке спалю, — мрачно пообещал Кривич.       Жан застонал. Ему казалось, что он был готов к тому, что чудище бросится на него, к страшной смерти от его клыков, думал, что примет смерть, как наказание и избавление… Оказалось, к этому просто невозможно быть готовым.       Боль от первого укуса пронизывала всё его тело, мертвенное оцепенение немедленно сковало все члены, Жан-Клод не мог даже шевельнутся, пока клыки терзали его плоть, а сознание охватил леденящий ужас, паралич жертвы, мыши, попавшейся в пасть удаву. Время изменило свой ход, казалось, что пытка будет длиться вечно, но нет: боль сменилась будто обухом ударившим по голове безразличием и отчаянием. Но смерть не приходила. Огромным усилием воли Жан попытался заставить себя хотя бы пошевелить руками, но почувствовал, что не может двинуть даже пальцем. Челюсть опухла и слюна катилась по подбородку. Кажется, от укуса деда его парализовало.       Святослав с ненавистью посмотрел на Жана и пнул его ногой. — Что, дурнем прикинулся? Всё, не выйдет у нас ничего. А я-то хотел, чтобы ты дохтуром нашим был. Ууу, кровопиец! Да знаешь ли ты, какую я тебе честь предложил? Чаша древних славян. Это не ваши сыроядцы , которые жаб ловят да едят.       Дед уже взялся за топор, подступая к маркизу Дешаму. Но вдалеке показался человек, бредущий по колено в снегу. — Кого еще Сварог-батюшка послал? — Святослав Вернидубович, к твоей милости пришел. Токмо на тебя уповаю.       Мужик повалился прямо в снег, снимая шапку и утыкаясь лбом в дедовы валенки. — Да что за лихо? Опять французы балуют? — Помоги, Христом Богом прошу. Маланья моя помирает, а у тебя баяли, лекарь добрый объявился. Из этих, пришлых. — Да кто же тебе это сказал, милок? Бабы брешут, а ты всему веришь. — Да як жа, як жа! Бачил я Петра, лежит себе на печи. Квас пьет. А хороший квасок у Кузьминичны. Умеет она брагу настаивать.       Кривич запустил пятерню в свою длинную косматую бороду. — Ну пойдем, пойдем. Посмотрим на твою беду. Может, я и сам помогу. Погодь, я тут приберусь малость.              Оттащив Жана к погребу, Кривич открыл крышку и скинул туда француза. Казнь была отложена.              На дне ледяной ямы застыли кровь и нечистоты. Жан упал, словно тряпичный паяц, которому обрезали веревки, и замер, не в силах шевельнутся. Даже мысли текли медленно, словно и их парализовало ядовитым укусом.       Итак, он не умер, и лишь стал виновником и свидетелем еще одной смерти соотечественника… Слёзы против воли потекли из глаз, застывая льдинками.       «Неужели я обречен?! Чего хочет от меня этот дьявол?!»       Кривич вернулся через несколько часов. Путь был неблизким. Стоило вампиру показаться в городе, как к нему потянулись с просьбами излечить несчастных. Почти в каждой избе находились израненные французами ополченцы. Местные жители, они добирались домой только для того, чтобы умереть в жутких мучениях. Об остальных горожанах и говорить было нечего. Любая, даже не самая серьезная хворь, могла стать смертельной.       Сыпя проклятиями, Святослав спустился в погреб за доктором Дешамом.              Жан-Клод не знал, сколько времени пролежал вот так, без движения, но слезы и слюна, вытекшая из его рта, успели замерзнуть. Услышав, как отодвигается крышка погреба, он даже не скосил глаз на своего мучителя. Не церемонясь, дед окатил Жана ковшом горячей воды и оторвал от ледяного пола.       Крепко схватив маркиза за локоть, дед поспешил в дом, где лежала Маланья.       Жан понял, что проклятый дьявол снова куда-то его тащит, снова стремительный путь сквозь холод и тьму, снова зловонное и темное жилище в конце.       На лавке, закинув голову, с пенящейся на губах слюной, оглашая пространство хриплым дыханием, лежала молодая женщина. Даже несмотря на отекшее лицо, была заметна ее красота: пшеничные, крутым завитком вьющиеся волосы, длинные ресницы, большие глаза… Жан-Клод, по пути уже было твердо решивший, что не сделает больше ничего — ни единого движения! — дрогнул.       Дьявол грубым, будто лающим голосом о чем-то переговаривался с мрачным хозяином жилища, откуда-то выползла дряхлая бабка, надрывался за перегородкой младенец… Жан смотрел в широко распахнутые, полные боли и смертного ужаса глаза молодой женщины, и сам впадал в отчаяние. Ну что он может сделать?!       — Merde! — удрученно воскликнул Жан, и принялся раскладывать инструменты. Поза больной уже сообщила ему предполагаемый диагноз, и Жан не исключал того, что своей операцией убьет несчастную… но иначе она задохнется наверняка.       Кривич встал рядои и не отходил, пока доктор производил свои манипуляции. Бесцеремонно зглядывал через плечо.       Жан с трудом разжал челюсти несчастной больной, и ввёл палец ей в рот, нащупывая абсцесс. Увы, но руки слушались его кое-как, по пальцам то и дело пробегали иглы онемения. Жан снова с отчаянием подумал, что ему ни за что не спасти несчастную.       Обычно он вскрывал подобные абсцессы, ставя роторасширитель и привязывая скальпель к пальцу, но на этот раз, видимо, не выйдет. Маркиз Дешам понимал, что ему не спасти больную! «Ну что ж, она умрет все равно, — обречённо подумал Жан-Клод, — а меня тогда прикончит дьявол. Пусть так…»              После осмотра стало понятно, что вскрывать придется из поднижнечелюстного доступа.       Жан огляделся в поисках помощника и знаками показал, как надо держать голову больной — оттянув ее назад и прямо. Выдохнул, и сделал первый надрез. Бабка заголосила, ей вторил младенец, хмурился и отворачивался хозяин… Жан осторожно рассек кожу, а затем тонкие мышцы шеи и раздвинул волокна корнцангом. Руки предательски дрожали и не желали его слушать, как должно. К счастью, Жан буквально чувствовал, где проходят крупные челюстные вены, сливающиеся в большую яремную, а глубже лежит столь опасная ветвящаяся сонная артерия. Чувствовал он и жар, исходящий от абсцесса, и пульсацию окружающих тканей… Больная стонала от боли и ужаса. «Если нажать скальпелем, я попаду примерно куда надо, но…» — стоило поднести острое как бритва лезвие к крохотному разрезу, как рука вдруг затряслась. Жан пытался унять дрожь, но его словно била лихорадка. Он боялся резать глубже. Отложив скальпель, Жан-Клод взял корнцанг и ввел его в разрез, осторожно нажимая. И наконец по блестящему металлу поползла струйка гноя. Доктор Дешам на мгновение ощутил настоящий триумф! Абсцесс вскрыт! Дрожащими руками, во тьме и вони подземелья, с дьяволом, дышащим за его плечом! «Я сделал это! Я смог!»       Жан осторожно раскрыл корнцанг как можно шире, чтобы увеличить дренажное отверстие, замер и ждал, пока гной не перестал вытекать, а потом извлек корнцанг. Обернулся, и слегка поклонился зрителям.       Несчастная женщина постепенно успокаивалась, дыхание ее выровнялось, а пенная слюна перестала стекать изо рта. Она судорожно сглотнула раз, другой.       Жан наложил несколько швов, стягивая послойно мышцы и кожу, но не закрывая рану полностью, чтобы не прекращался отток гноя. Он огляделся в поисках перевязочного материала, и бабка, угадавши, сунула ему комок тряпок. Доктор Дешам как мог, наложил повязку, и отступил на шаг.       «Ну вот. Моя совесть чиста». Он исподлобья оглядел всех, и отвел глаза. «Все равно я остаюсь им врагом… Врагом русских. Врагом всем божьим людям…»       Довольный результатом работы, Святослав быстро попрощался с хозяином дома и потащил Дешама обратно домой. — Лады, живи пока. Нехай тебе, — проворчал Кривич, — Справлю-ка я тебя к Бредихину, пущай и Хранитель потрудится.       Обмотав Жана цепями, Кривич потащил его к дому Хранителя. Во двор выбежали крепостные Бредихина и обступили гостей. — Какое странное обстоятельство, Святослав Вернидубович? — изрёк Семён Витальевич, удивляясь необычным визитерам. — Да вот, изловил я упыря.       Дед указал на своего пленника, на одежде которого расплывались кровавые пятна после очередной трапезы и смешивались со следами крови и гноя спасенной им женщины.       Бредихин брезгливо сморщился, прижал к носу платок. — Изрядно, что злодей сей схвачен. Однако же, по какой причине не предали вы его немедленной смерти? — Так я первым долгом к Вашему Высокородию его препроводил. Вам ведь над упырями суд чинить надлежит, — с оттенком крайнего почтения промолвил Кривич, — Да только он лекарем оказался. А нам в Смоленске как раз лекарь не помешал бы. Может стоит его образумить, да к делу приставить? — Помилуйте, разве сие во власти человеческой? Привести в разум вурдалака? Вы по собственному соизволению условие с родителем моим заключили, сей же француз явился к нам с мечом и войною, — впал в волнение статский советник. — Дохтур он знатный, — уговаривал Кривич, — Я уж, каюсь, его испробовал. Он и ногу отнять может, и вобалаки лечит. Я больше по травам знаток. Когда брюхо болит, аль голова. А этот костоправ, и ловко у него так выходит, шпарко.       Бредихин присмотрелся к Жану и, явно побаиваясь напора Кривича, уступил просьбе. — Извольте. Я преприму попытку войти с ним в объяснение. Monsieur, seriez-vous disposé à prêter vos soins en qualité de médecin à Smolensk?       «О Боже! Членораздельная речь!»       Снова обмякший во время очередного ледяного похода Жан встрепенулся и постарался ответить, но язык его толком не слушался, а челюсть двигалась с трудом. Жан впал в беспокойство: неужели из-за этого единственный человек, который мог бы объяснить ему происходящее, отвернется от него?! По крайней мере, внешне, по одежде и манере держаться, незнакомец производил впечатление дворянина, он должен, он обязан принять в нем участие, признать его статус пленного, обеспечить соответствующее отношение… «Я ведь не нарушал законов войны! Я имею на это полное право!» — Уразумели ли вы что-либо из речей его? — осведомился Хранитель у Кривича. — Да я вообще его не разумею. А тут он ещё и обморозился. Вон, языком еле ворочает. — И какое же решение, Святослав Вернидубович, полагаете вы мне принять в сём случае?       Дед расстроенно всплеснул руками. — Вы же по-хранцузски разумеете. Растолкуйте ему всё. С мужиками у вас получается управляться, а это лекарь обычный. Не велика птица. — Будь он просто пленник из неприятелей, иное было бы дело. Но ведь это вурдалак. Не желаю я вовсе, дабы он всех Хранителей погубил. — Вы вольны оберегать себя всеми способами. С моей стороны прекословия не будет. Поступайте, как разум ваш велит.       Хранитель посмотрел на с трудом стоящего на ногах маркиза Дешама, потом на кряжистого старика с бородой ниже пояса. — Только из уважения к вашей особе, Святослав Вернидубович, — согласился Бредихин.